Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

…К ве­ли­кой моей до­са­де, Шваб­рин, обык­но­вен­но снис­хо­ди­тель­ный, ре­ши­тель­но объ­явил, что песня моя не­хо­ро­ша.

— По­че­му так?  — спро­сил я его, скры­вая свою до­са­ду.

— По­то­му,  — от­ве­чал он,  — что такие стихи до­стой­ны учи­те­ля моего, Ва­си­лья Ки­ри­лы­ча Тре­дья­ков­ско­го, и очень на­по­ми­на­ют мне его лю­бов­ные куп­лет­цы.

Тут он взял от меня тет­рад­ку и начал не­ми­ло­серд­но раз­би­рать каж­дый стих и каж­дое слово, из­де­ва­ясь надо мной самым кол­ким об­ра­зом. Я не вы­тер­пел, вы­рвал из рук его мою тет­рад­ку и ска­зал, что уж от­ро­ду не по­ка­жу ему своих со­чи­не­ний. Шваб­рин по­сме­ял­ся и над этой угро­зою. «По­смот­рим,  — ска­зал он,  — сдер­жишь ли ты своё слово: сти­хо­твор­цам нужен слу­ша­тель, как Ивану Куз­ми­чу гра­фин­чик водки перед обе­дом. А кто эта Маша, перед ко­то­рой изъ­яс­ня­ешь­ся в неж­ной стра­сти и в лю­бов­ной на­па­сти? Уж не Марья ль Ива­нов­на?»

— Не твоё дело,  — от­ве­чал я на­хму­рясь,  — кто бы ни была эта Маша. Не тре­бую ни тво­е­го мне­ния, ни твоих до­га­док.

— Ого! Са­мо­лю­би­вый сти­хо­тво­рец и скром­ный лю­бов­ник!  — про­дол­жал Шваб­рин, час от часу более раз­дра­жая меня,  — но по­слу­шай дру­же­ско­го со­ве­та: коли ты хо­чешь успеть, то со­ве­тую дей­ство­вать не пе­сен­ка­ми.

— Что это, су­дарь, зна­чит? Из­воль объ­яс­нить­ся.

— С охо­тою. Это зна­чит, что ежели хо­чешь, чтоб Маша Ми­ро­но­ва хо­ди­ла к тебе в су­мер­ки, то вме­сто неж­ных стиш­ков по­да­ри ей пару серёг.

Кровь моя за­ки­пе­ла.

— А по­че­му ты об ней та­ко­го мне­ния?  — спро­сил я, с тру­дом удер­жи­вая своё не­го­до­ва­ние.

— А по­то­му,  — от­ве­чал он с ад­ской усмеш­кою,  — что знаю по опыту её нрав и обы­чай.

— Ты лжёшь, мер­за­вец!  — вскри­чал я в бе­шен­стве,  — ты лжёшь самым бес­стыд­ным об­ра­зом.

Шваб­рин пе­ре­ме­нил­ся в лице.

— Это тебе так не пройдёт,  — ска­зал он, стис­нув мне руку.  — Вы мне да­ди­те са­тис­фак­цию.

— Из­воль; когда хо­чешь!  — от­ве­чал я, об­ра­до­вав­шись. В эту ми­ну­ту я готов был рас­тер­зать его.

Я тот­час от­пра­вил­ся к Ивану Иг­на­тьи­чу и за­стал его с игол­кою в руках: по пре­по­ру­че­нию ко­мен­дант­ши он на­ни­зы­вал грибы для су­ше­нья на зиму. «А, Пётр Ан­дре­ич!  — ска­зал он, увидя меня,  — добро по­жа­ло­вать! Как это вас бог принёс? по ка­ко­му делу, смею спро­сить?» Я в ко­рот­ких сло­вах объ­яс­нил ему, что я по­ссо­рил­ся с Алек­се­ем Ива­ны­чем, а его, Ивана Иг­на­тьи­ча, прошу быть моим се­кун­дан­том. Иван Иг­на­тьич вы­слу­шал меня со вни­ма­ни­ем, вы­та­ра­ща на меня свой един­ствен­ный глаз. «Вы из­во­ли­те го­во­рить,  — ска­зал он мне,  — что хо­ти­те Алек­сея Ива­ны­ча за­ко­лоть и же­ла­е­те, чтоб я при том

был сви­де­те­лем? Так ли? смею спро­сить».

— Точно так.

(А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»)