Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

Од­на­ж­ды осе­нью ма­туш­ка ва­ри­ла в го­сти­ной ме­до­вое ва­ре­нье, а я, об­ли­зы­ва­ясь, смот­рел на ки­пу­чие пенки. Ба­тюш­ка у окна читал При­двор­ный ка­лен­дарь, еже­год­но им по­лу­ча­е­мый. Эта книга имела все­гда силь­ное на него вли­я­ние: ни­ко­гда не пе­ре­чи­ты­вал он её без осо­бен­но­го уча­стия, и чте­ние это про­из­во­ди­ло в нём все­гда уди­ви­тель­ное вол­не­ние желчи. Ма­туш­ка, знав­шая на­и­зусть все его свы­чаи и обы­чаи, все­гда ста­ра­лась за­су­нуть не­счаст­ную книгу как можно по­да­лее, и таким об­ра­зом При­двор­ный ка­лен­дарь не по­па­дал­ся ему на глаза ино­гда по целым ме­ся­цам. Зато, когда он слу­чай­но его на­хо­дил, то, бы­ва­ло, по целым часам не вы­пус­кал уж из своих рук. Итак, ба­тюш­ка читал При­двор­ный ка­лен­дарь, из­ред­ка по­жи­мая пле­ча­ми и по­вто­ряя впол­го­ло­са: «Ге­не­рал-по­ру­чик!.. Он у меня в роте был сер­жан­том!.. Обоих рос­сий­ских ор­де­нов ка­ва­лер!.. А давно ли мы...» На­ко­нец ба­тюш­ка швыр­нул ка­лен­дарь на диван и по­гру­зил­ся в за­дум­чи­вость, не пред­ве­щав­шую ни­че­го доб­ро­го.

Вдруг он об­ра­тил­ся к ма­туш­ке: «Ав­до­тья Ва­си­льев­на, а сколь­ко лет Пет­ру­ше?»

– Да вот пошёл сем­на­дца­тый годок, – от­ве­ча­ла ма­туш­ка. – Пет­ру­ша ро­дил­ся в тот самый год, как окри­ве­ла тётушка На­ста­сья Га­ра­си­мов­на,

и когда ещё...

«Добро, – пре­рвал ба­тюш­ка, – пора его в служ­бу. Полно ему бе­гать по де­ви­чьим да ла­зить на го­лу­бят­ни».

Мысль о ско­рой раз­лу­ке со мною так по­ра­зи­ла ма­туш­ку, что она уро­ни­ла ложку в ка­стрюль­ку, и слёзы по­тек­ли по её лицу. На­про­тив того, труд­но опи­сать моё вос­хи­ще­ние. Мысль о служ­бе сли­ва­лась во мне с мыс­ля­ми о сво­бо­де, об удо­воль­стви­ях пе­тер­бург­ской жизни. Я во­об­ра­жал себя офи­це­ром гвар­дии, что, по мне­нию моему, было вер­хом бла­го­по­лу­чия че­ло­ве­че­ско­го.

Ба­тюш­ка не любил ни пе­ре­ме­нять свои на­ме­ре­ния, ни от­кла­ды­вать их ис­пол­не­ние. День отъ­ез­ду моему был на­зна­чен. На­ка­ну­не ба­тюш­ка объ­явил, что на­ме­рен пи­сать со мною к бу­ду­ще­му моему на­чаль­ни­ку, и по­тре­бо­вал пера и бу­ма­ги.

– Не за­будь, Ан­дрей Пет­ро­вич, – ска­за­ла ма­туш­ка, – по­кло­нить­ся и от меня князю Б.; я, де­скать, на­де­юсь, что он не оста­вит Пет­ру­шу сво­и­ми ми­ло­стя­ми.

– Что за вздор! – от­ве­чал ба­тюш­ка на­хму­рясь. – К какой стати стану

я пи­сать к князю Б.?

– Да ведь ты ска­зал, что из­во­лишь пи­сать к на­чаль­ни­ку Пет­ру­ши?

– Ну, а там что?

– Да ведь на­чаль­ник Пет­ру­шин – князь Б. Ведь Пет­ру­ша за­пи­сан

в Семёнов­ский полк.

– За­пи­сан! А мне какое дело, что он за­пи­сан? Пет­ру­ша в Пе­тер­бург не по­едет. Чему на­учит­ся он, служа в Пе­тер­бур­ге? мо­тать да по­вес­ни­чать? Нет, пус­кай по­слу­жит он в армии, да по­тя­нет лямку, да по­ню­ха­ет по­ро­ху, да будет сол­дат, а не ша­ма­тон. За­пи­сан в гвар­дии! Где его па­шпорт? подай его сюда.

Ма­туш­ка отыс­ка­ла мой пас­порт, хра­нив­ший­ся в её шка­тул­ке вме­сте

с со­роч­кою, в ко­то­рой меня кре­сти­ли, и вру­чи­ла его ба­тюш­ке дро­жа­щею рукою. Ба­тюш­ка прочёл его со вни­ма­ни­ем, по­ло­жил перед собою на стол

и начал своё пись­мо.

Лю­бо­пыт­ство меня му­чи­ло: куда ж от­прав­ля­ют меня, если уж не в Пе­тер­бург? Я не сво­дил глаз с пера ба­тюш­ки­на, ко­то­рое дви­га­лось до­воль­но мед­лен­но. На­ко­нец он кон­чил, за­пе­ча­тал пись­мо в одном па­ке­те с пас­пор­том, снял очки и, по­до­звав меня, ска­зал: «Вот тебе пись­мо к Ан­дрею Кар­ло­ви­чу Р., моему ста­рин­но­му то­ва­ри­щу и другу. Ты едешь в Орен­бург слу­жить под его на­чаль­ством».

Итак, все мои бле­стя­щие на­деж­ды ру­ши­лись! Вме­сто весёлой пе­тер­бург­ской жизни ожи­да­ла меня скука в сто­ро­не глу­хой и отдалённой. Служ­ба, о ко­то­рой за ми­ну­ту думал я с таким вос­тор­гом, по­ка­за­лась мне тяж­ким не­сча­сти­ем. Но спо­рить было не­че­го.

(А.С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»)