На самом краю села Ми­ро­но­сиц­ко­го, в сарае ста­ро­сты Про­ко­фия рас­по­ло­жи­лись на ноч­лег за­поз­дав­шие охот­ни­ки. Их было толь­ко двое: ве­те­ри­нар­ный врач Иван Ива­ныч и учи­тель гим­на­зии Бур­кин. У Ивана Ива­ны­ча была до­воль­но стран­ная, двой­ная фа­ми­лия – Чимша-⁠Ги­ма­лай­ский, ко­то­рая со­всем не шла ему, и его во всей гу­бер­нии звали про­сто по имени и от­че­ству; он жил около го­ро­да на кон­ском за­во­де и при­е­хал те­перь на охоту, чтобы по­ды­шать чи­стым воз­ду­хом. Учи­тель же гим­на­зии Бур­кин каж­дое лето го­стил у гра­фов П. и в этой мест­но­сти давно уже был своим че­ло­ве­ком.

Не спали. Иван Ива­ныч, вы­со­кий, ху­до­ща­вый ста­рик с длин­ны­ми усами, сидел сна­ру­жи у входа и курил труб­ку; его осве­ща­ла луна. Бур­кин лежал внут­ри на сене, и его не было видно в потёмках.

Рас­ска­зы­ва­ли раз­ные ис­то­рии. Между про­чим го­во­ри­ли о том, что жена ста­ро­сты, Мавра, жен­щи­на здо­ро­вая и не­глу­пая, во всю свою жизнь нигде не была даль­ше сво­е­го род­но­го села, ни­ко­гда не ви­де­ла ни го­ро­да, ни же­лез­ной до­ро­ги, а в по­след­ние де­сять лет всё си­де­ла за печью и толь­ко по ночам вы­хо­ди­ла на улицу.

— Что же тут уди­ви­тель­но­го!  — ска­зал Бур­кин.  — Людей, оди­но­ких по на­ту­ре, ко­то­рые, как рак-⁠от­шель­ник или улит­ка, ста­ра­ют­ся уйти в свою скор­лу­пу, на этом свете не­ма­ло. Быть может, тут яв­ле­ние ата­виз­ма, воз­вра­ще­ние к тому вре­ме­ни, когда пре­док че­ло­ве­ка не был ещё об­ще­ствен­ным жи­вот­ным и жил оди­но­ко в своей бер­ло­ге, а может быть, это про­сто одна из раз­но­вид­но­стей че­ло­ве­че­ско­го ха­рак­те­ра  — кто знает? Я не есте­ствен­ник и не моё дело ка­сать­ся по­доб­ных во­про­сов; я толь­ко хочу ска­зать, что такие люди, как Мавра, яв­ле­ние не­ред­кое. Да вот, не­да­ле­ко ис­кать, ме­ся­ца два назад умер у нас в го­ро­де некий Бе­ли­ков, учи­тель гре­че­ско­го языка, мой то­ва­рищ. Вы о нём слы­ша­ли, ко­неч­но. Он был за­ме­ча­те­лен тем, что все­гда, даже в очень хо­ро­шую по­го­ду, вы­хо­дил в ка­ло­шах и с зон­ти­ком и не­пре­мен­но в тёплом паль­то на вате. И зон­тик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вы­ни­мал пе­ро­чин­ный нож, чтобы очи­нить ка­ран­даш, то и нож у него был в че­холь­чи­ке; и лицо, ка­за­лось, тоже было в чехле, так как он всё время пря­тал его в под­ня­тый во­рот­ник. Он носил тёмные очки, фу­фай­ку, уши за­кла­ды­вал ватой, и когда са­дил­ся на из­воз­чи­ка, то при­ка­зы­вал под­ни­мать верх. Одним сло­вом, у этого че­ло­ве­ка на­блю­да­лось по­сто­ян­ное и не­пре­одо­ли­мое стрем­ле­ние окру­жить себя обо­лоч­кой, со­здать себе, так ска­зать, фу­тляр, ко­то­рый уеди­нил бы его, за­щи­тил бы от внеш­них вли­я­ний. Дей­стви­тель­ность раз­дра­жа­ла его, пу­га­ла, дер­жа­ла в по­сто­ян­ной тре­во­ге, и, быть может, для того, чтобы оправ­дать эту свою ро­бость, своё от­вра­ще­ние к на­сто­я­ще­му, он все­гда хва­лил про­шлое и то, чего ни­ко­гда не было; и древ­ние языки, ко­то­рые он пре­по­да­вал, были для него, в сущ­но­сти, те же ка­ло­ши и зон­тик, куда он пря­тал­ся от дей­стви­тель­ной жизни.

А. П. Чехов «Че­ло­век в фу­тля­ре»