Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)