Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.