Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про ба­та­рею Ту­ши­на было за­бы­то, и толь­ко в самом конце дела, про­дол­жая слы­шать ка­но­на­ду в цен­тре, князь Баг­ра­ти­он по­слал туда де­жур­но­го штаб-⁠офи­це­ра и потом князя Ан­дрея, чтобы ве­леть ба­та­рее от­сту­пать как можно ско­рее. При­кры­тие, сто­яв­шее подле пушек Ту­ши­на, ушло, по чьему-⁠то при­ка­за­нию, в се­ре­ди­не дела; но ба­та­рея про­дол­жа­ла стре­лять и не была взята фран­цу­за­ми толь­ко по­то­му, что не­при­я­тель не мог пред­по­ла­гать дер­зо­сти стрель­бы четырёх никем не защищённых пушек. На­про­тив, по энер­гич­но­му дей­ствию этой ба­та­реи он пред­по­ла­гал, что здесь, в цен­тре, со­сре­до­то­че­ны глав­ные силы рус­ских, и два раза пы­тал­ся ата­ко­вать этот пункт и оба раза был про­го­ня­ем кар­теч­ны­ми вы­стре­ла­ми оди­но­ко сто­яв­ших на этом воз­вы­ше­нии четырёх пушек.

Скоро после отъ­ез­да князя Баг­ра­ти­о­на Ту­ши­ну уда­лось за­жечь Шен­гра­бен.

— Вишь, за­су­мя­ти­лись! Горит! Вишь, дым-⁠то! Ловко! Важно! Дым-⁠то, дым-⁠то! — за­го­во­ри­ла при­слу­га, ожив­ля­ясь. Все ору­дия без при­ка­за­ния били в на­прав­ле­нии по­жа­ра. Как будто под­го­няя, под­кри­ки­ва­ли сол­да­ты к каж­до­му вы­стре­лу: «Ловко! Вот так-⁠так! Ишь, ты... Важно!» Пожар, раз­но­си­мый вет­ром, быст­ро рас­про­стра­нял­ся. Фран­цуз­ские ко­лон­ны, вы­сту­пив­шие за де­рев­ню, ушли назад, но, как бы в на­ка­за­ние за эту не­уда­чу, не­при­я­тель вы­ста­вил пра­вее де­рев­ни де­сять ору­дий и стал бить из них по Ту­ши­ну.

Из-⁠за дет­ской ра­до­сти, воз­буждённой по­жа­ром, и азар­та удач­ной стрель­бы по фран­цу­зам наши ар­тил­ле­ри­сты за­ме­ти­ли эту ба­та­рею толь­ко тогда, когда два ядра и вслед за ними ещё че­ты­ре уда­ри­ли между ору­ди­я­ми и одно по­ва­ли­ло двух ло­ша­дей, а дру­гое ото­рва­ло ногу ящич­но­му во­жа­то­му. Ожив­ле­ние, раз уста­но­вив­ше­е­ся, од­на­ко, не осла­бе­ло, а толь­ко пе­ре­ме­ни­ло на­стро­е­ние. Ло­ша­ди были за­ме­не­ны дру­ги­ми из за­пас­но­го ла­фе­та, ра­не­ные убра­ны, и че­ты­ре ору­дия повёрнуты про­тив де­ся­ти­пу­шеч­ной ба­та­реи. Офи­цер, то­ва­рищ Ту­ши­на, был убит в на­ча­ле дела, и в про­дол­же­ние часа из со­ро­ка че­ло­век при­слу­ги вы­бы­ли сем­на­дцать, но ар­тил­ле­ри­сты всё так же были ве­се­лы и ожив­ле­ны. Два раза они за­ме­ча­ли, что внизу, близ­ко от них, по­ка­зы­ва­лись фран­цу­зы, и тогда они били по ним кар­те­чью.

Ма­лень­кий че­ло­век, с сла­бы­ми, не­лов­ки­ми дви­же­ни­я­ми, тре­бо­вал себе бес­пре­стан­но у ден­щи­ка ещё тру­боч­ку за это, как он го­во­рил, и, рас­сы­пая из неё огонь, вы­бе­гал вперёд и из-⁠под ма­лень­кой ручки смот­рел на фран­цу­зов.

— Круши, ре­бя­та! — при­го­ва­ри­вал он и сам под­хва­ты­вал ору­дия за колёса и вы­вин­чи­вал винты.

В дыму, оглу­ша­е­мый бес­пре­рыв­ны­ми вы­стре­ла­ми, за­став­ляв­ши­ми его каж­дый раз вздра­ги­вать, Тушин, не вы­пус­кая своей но­со­грел­ки, бегал от од­но­го ору­дия к дру­го­му то при­це­ли­ва­ясь, то счи­тая за­ря­ды, то рас­по­ря­жа­ясь пе­ре­ме­ной и пе­ре­пряж­кой уби­тых и ра­не­ных ло­ша­дей, и по­кри­ки­вал своим сла­бым, то­нень­ким, не­ре­ши­тель­ным го­лос­ком. Лицо его всё более и более ожив­ля­лось. Толь­ко когда уби­ва­ли или ра­ни­ли людей, он мор­щил­ся и, от­во­ра­чи­ва­ясь от уби­то­го, сер­ди­то кри­чал на людей, как все­гда, меш­кав­ших под­нять ра­не­но­го или тело. Сол­да­ты, боль­шею ча­стью кра­си­вые мо­лод­цы (как и все­гда в ба­та­рей­ной роте, на две го­ло­вы выше сво­е­го офи­це­ра и вдвое шире его), все, как дети в за­труд­ни­тель­ном по­ло­же­нии, смот­ре­ли на сво­е­го ко­ман­ди­ра, и то вы­ра­же­ние, ко­то­рое было на его лице, не­из­мен­но от­ра­жа­лось на их лицах.