Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Да, ведь вам нужен ре­ест­рик всех этих ту­не­яд­цев? Как же, я, как знал, всех их спи­сал на осо­бую бу­маж­ку, чтобы при пер­вой по­да­че ре­ви­зии всех их вы­черк­нуть.

Плюш­кин надел очки и стал рыть­ся в бу­ма­гах. Раз­вя­зы­вая вся­кие связ­ки, он по­пот­че­вал сво­е­го гостя такою пылью, что тот чих­нул. На­ко­нец вы­та­щил бу­маж­ку, всю ис­пи­сан­ную кру­гом. Кре­стьян­ские имена усы­па­ли её тесно, как мошки. Были там вся­кие: и Па­ра­мо­нов, и Пиме­нов, и Пан­те­лей­мо­нов, и даже вы­гля­нул какой-то Гри­го­рий До­ез­жай-не-до­едешь; всех было сто два­дцать с лиш­ком. Чи­чи­ков улыб­нул­ся при виде такой мно­го­чис­лен­но­сти. Спря­тав её в кар­ман, он за­ме­тил Плюш­ки­ну, что ему нужно будет для со­вер­ше­ния кре­по­сти при­е­хать в город.

— В город? Да как же?., а дом-то как оста­вить? Ведь у меня народ или вор, или мо­шен­ник: в день так обе­рут, что и каф­та­на не на чём будет по­ве­сить.

— Так не име­е­те ли кого-ни­будь зна­ко­мо­го?

— Да кого же зна­ко­мо­го? Все мои зна­ко­мые пе­ре­мер­ли или раз­зна­ко­ми­лись. Ах, ба­тюш­ки! как не иметь, имею! - вскрик­нул он.  — Ведь зна­ком сам пред­се­да­тель, езжал даже в ста­рые годы ко мне, как не знать! од­но­ко­рыт­ни­ка­ми были, вме­сте по за­бо­рам ла­зи­ли! как не зна­ко­мый? уж такой зна­ко­мый! так уж не к нему ли на­пи­сать?

— И ко­неч­но, к нему.

— Как же, уж такой зна­ко­мый! в школе были при­я­те­ли.

И на этом де­ре­вян­ном лице вдруг скольз­нул какой-то тёплый луч, вы­ра­зи­лось не чув­ство, а какое-то блед­ное от­ра­же­ние чув­ства, яв­ле­ние, по­доб­ное не­ожи­дан­но­му по­яв­ле­нию на по­верх­но­сти вод уто­па­ю­ще­го, про­из­вед­ше­му ра­дост­ный крик в толпе, об­сту­пив­шей берег. Но на­прас­но об­ра­до­вав­ши­е­ся бра­тья и сёстры ки­да­ют с бе­ре­га верёвку и ждут, не мелькнёт ли вновь спина или утомлённые бо­ре­ньем руки,  — по­яв­ле­ние было по­след­нее. Глухо всё, и ещё страш­нее и пу­стын­нее ста­но­вит­ся после того за­тих­нув­шая по­верх­ность без­от­вет­ной сти­хии. Так и лицо Плюш­ки­на вслед за мгно­вен­но скольз­нув­шим на нём чув­ством стало ещё бес­чув­ствен­ней и ещё по­шлее.

— Ле­жа­ла на столе четвёртка чи­стой бу­ма­ги,  — ска­зал он,  — да не знаю, куда за­про­па­сти­лась: люди у меня такие не­год­ные!

Тут стал он за­гля­ды­вать и под стол и на стол, шарил везде и на­ко­нец за­кри­чал: «Мавра! а Мавра!» На зов яви­лась жен­щи­на с та­рел­кой в руках, на ко­то­рой лежал су­харь, уже зна­ко­мый чи­та­те­лю. И между ними про­изошёл такой раз­го­вор:

— Куда ты дела, раз­бой­ни­ца, бу­ма­гу?

— Ей-богу, барин, не ви­ды­ва­ла, опричь не­боль­шо­го лос­кут­ка, ко­то­рым из­во­ли­ли при­крыть рюмку.

— А вот я по гла­зам вижу, что под­тиб­ри­ла.

— Да на что ж бы я под­тиб­ри­ла? Ведь мне проку с ней ни­ка­ко­го; я гра­мо­те не знаю.

— Врёшь, ты снес­ла по­но­марёнку: он ма­ра­ку­ет, так ты ему и снес­ла.

— Да по­но­марёнок, если за­хо­чет, так до­ста­нет себе бу­ма­ги. Не видал он ва­ше­го лос­кут­ка!

— Вот по­го­ди-ка: на страш­ном суде черти при­пе­кут тебя за это же­лез­ны­ми ро­гат­ка­ми! вот по­смот­ришь, как при­пе­кут!

— Да за что же при­пе­кут, коли я не брала и в руки четвёртки? Уж ско­рее в дру­гой какой ба­бьей сла­бо­сти, а во­ров­ством меня ещё никто не по­пре­кал.

— А вот черти-то тебя и при­пе­кут! ска­жут: «А вот тебе, мо­шен­ни­ца, за то, что ба­ри­на-то об­ма­ны­ва­ла!», да го­ря­чи­ми-то тебя и при­пе­кут!

— А я скажу: не за что! ей-богу, не за что, не брала я... Да вон она лежит на столе. Все­гда по­на­прас­ли­ной по­пре­ка­е­те!

Плюш­кин уви­дел, точно, четвёртку и на ми­ну­ту оста­но­вил­ся, по­же­вал гу­ба­ми и про­изнёс: «Ну, что ж ты рас­хо­ди­лась так? Экая за­но­зи­стая! Ей скажи толь­ко одно слово, а она уж в ответ де­ся­ток! Поди-ка при­не­си огонь­ку за­пе­ча­тать пись­мо. Да стой, ты схва­тишь саль­ную свечу, сало дело топ­кое: сго­рит  — да и нет, толь­ко убы­ток; а ты при­не­си-ка мне лу­чин­ку!»

Мавра ушла, а Плюш­кин, севши в крес­ла и взяв­ши в руку перо, долго ещё во­ро­чал на все сто­ро­ны четвёртку, при­ду­мы­вая: нель­зя ли от­де­лить от неё ещё ось­муш­ку, но на­ко­нец убе­дил­ся, что никак нель­зя; всу­нул перо в чер­ниль­ни­цу с какою-то за­плес­нев­шею жид­ко­стью и мно­же­ством мух на дне и стал пи­сать, вы­став­ляя буквы, по­хо­жие на му­зы­каль­ные ноты, при­дер­жи­вая по­ми­нут­но прыть руки, ко­то­рая рас­ска­ки­ва­лась по всей бу­ма­ге, лепя скупо стро­ка на стро­ку, и не без со­жа­ле­ния по­ду­мы­вая о том, что всё ещё оста­нет­ся много чи­сто­го про­бе­ла.

Н. В. Го­голь «Мёртвые души»