Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лёжа на гумне в омёте, долго читал – и вдруг воз­му­ти­ло. Опять с ран­не­го утра читаю, опять с кни­гой в руках! И так изо дня в день, с са­мо­го дет­ства! Пол­жиз­ни про­жил в каком-то не­су­ще­ству­ю­щем мире, среди людей, ни­ко­гда не быв­ших, вы­ду­ман­ных, вол­ну­ясь их судь­ба­ми, их ра­до­стя­ми и пе­ча­ля­ми, как сво­и­ми соб­ствен­ны­ми, до мо­ги­лы свя­зав себя с Ав­ра­амом и Иса­а­ком, с пе­лаз­га­ми и этрус­ка­ми, с Со­кра­том и Юлием Це­за­рем, Гам­ле­том и Данте, Грет­хен и Чац­ким, Со­ба­ке­ви­чем и Офе­ли­ей, Пе­чо­ри­ным и На­та­шей Ро­сто­вой! И как те­перь разо­брать­ся среди дей­стви­тель­ных и вы­мыш­лен­ных спут­ни­ков моего зем­но­го су­ще­ство­ва­ния? Как раз­де­лить их, как опре­де­лить сте­пе­ни их вли­я­ния на меня?

Я читал, жил чу­жи­ми вы­дум­ка­ми, а поле, усадь­ба, де­рев­ня, му­жи­ки, ло­ша­ди, мухи, шмели, птицы, об­ла­ка – всё жило своей соб­ствен­ной, на­сто­я­щей жиз­нью. И вот я вне­зап­но по­чув­ство­вал это и оч­нул­ся от книж­но­го на­ва­жде­ния, от­бро­сил книгу в со­ло­му и с удив­ле­ни­ем и с ра­до­стью, ка­ки­ми-то но­вы­ми гла­за­ми смот­рю кру­гом, остро вижу, слышу, обо­няю, – глав­ное, чув­ствую что-то не­обык­но­вен­но про­стое и в то же время не­обык­но­вен­но слож­ное, то глу­бо­кое, чу­дес­ное, не­вы­ра­зи­мое, что есть в жизни и во мне самом и о чём ни­ко­гда не пишут как сле­ду­ет в кни­гах.

Пока я читал, в при­ро­де со­кро­вен­но шли из­ме­не­ния. Было сол­неч­но, празд­нич­но; те­перь всё по­мерк­ло, стих­ло. В небе мало-по­ма­лу со­бра­лись об­ла­ка и тучки, кое-где, – осо­бен­но к югу, – ещё свет­лые, кра­си­вые, а к за­па­ду, за де­рев­ней, за её ло­зи­на­ми, дож­де­вые, си­не­ва­тые, скуч­ные. Тепло, мягко пах­нет далёким по­ле­вым дождём.

В саду поёт одна ивол­га.

По сухой фи­о­ле­то­вой до­ро­ге, про­ле­га­ю­щей между гум­ном и садом, воз­вра­ща­ет­ся с по­го­ста мужик. На плече белая же­лез­ная ло­па­та с при­лип­шим к ней синим чер­нозёмом. Лицо по­мо­ло­дев­шее, ясное. Шапка сдви­ну­та с пот­но­го лба.

– На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил! – бодро го­во­рит он. – Доб­ро­го здо­ро­вья. Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те?

Он счаст­лив. Чем? Толь­ко тем, что живёт на свете, то есть со­вер­ша­ет нечто самое не­по­сти­жи­мое в мире.

В саду поёт ивол­га. Всё про­чее стих­ло, смолк­ло, даже пе­ту­хов не слыш­но. Одна она поёт – не спеша вы­во­дит иг­ри­вые трели. Зачем, для кого? Для себя ли, для той ли жизни, ко­то­рой сто лет живёт сад, усадь­ба? А может быть, эта усадь­ба живёт для её флей­то­во­го пения?

«На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил». А разве де­воч­ка об этом знает? Му­жи­ку ка­жет­ся, что знает, и, может быть, он прав. Мужик к ве­че­ру за­бу­дет об этом кусте, – для кого же он будет цве­сти? А ведь будет цве­сти, и будет ка­зать­ся, что не­да­ром, а для кого-то и для чего-то.

«Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те». А зачем вы­ду­мы­вать? Зачем ге­ро­и­ни и герои? Зачем роман, по­весть, с за­вяз­кой и раз­вяз­кой? Веч­ная бо­язнь по­ка­зать­ся не­до­ста­точ­но книж­ным, не­до­ста­точ­но по­хо­жим на тех, что про­слав­ле­ны! И веч­ная мука – вечно мол­чать, не го­во­рить как раз о том, что есть ис­тин­но твоё и един­ствен­но на­сто­я­щее, тре­бу­ю­щее наи­бо­лее за­кон­но вы­ра­же­ния, то есть следа, во­пло­ще­ния и со­хра­не­ния хотя бы в слове!