Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жен­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот как мы с тобой, — го­во­рил в тот же день после обеда Ни­ко­лай Пет­ро­вич сво­е­му брату, сидя у него в ка­би­не­те, — в от­став­ные люди по­па­ли, пе­сен­ка наша спета. Что ж? Может быть, Ба­за­ров и прав; но мне, при­зна­юсь, одно боль­но: я на­де­ял­ся имен­но те­перь тесно и дру­же­ски сой­тись с Ар­ка­ди­ем, а вы­хо­дит, что я остал­ся на­за­ди, он ушёл вперёд, и по­нять мы друг друга не можем.

— Да по­че­му он ушёл вперёд? И чем он от нас так уж очень от­ли­ча­ет­ся? — с не­тер­пе­ни­ем вос­клик­нул Павел Пет­ро­вич. — Это всё ему в го­ло­ву си­ньор этот вбил, ни­ги­лист этот. Не­на­ви­жу я этого ле­ка­риш­ку; по-⁠моему, он про­сто шар­ла­тан; я уве­рен, что со всеми сво­и­ми ля­гуш­ка­ми он и в фи­зи­ке не­да­ле­ко ушёл.

— Нет, брат, ты этого не го­во­ри: Ба­за­ров умён и знающ.

— И са­мо­лю­бие какое про­тив­ное, — пе­ре­бил опять Павел Пет­ро­вич.

— Да, — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — он са­мо­лю­бив. Но без этого, видно, нель­зя; толь­ко вот чего я в толк не возь­му. Ка­жет­ся, я всё делаю, чтобы не от­стать от века: кре­стьян устро­ил, ферму завел, так что даже меня во всей гу­бер­нии крас­ным ве­ли­ча­ют; читаю, учусь, во­об­ще ста­ра­юсь стать в уро­вень с со­вре­мен­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми, — а они го­во­рят, что пе­сен­ка моя спета. Да что, брат, я сам на­чи­наю ду­мать, что она точно спета.

— Это по­че­му?

— А вот по­че­му. Се­год­ня я сижу да читаю Пуш­ки­на... пом­нит­ся, «Цы­га­не» мне по­па­лись... Вдруг Ар­ка­дий под­хо­дит ко мне и молча, с эта­ким лас­ко­вым со­жа­ле­ни­ем на лице, ти­хонь­ко, как у ребёнка, отнял у меня книгу и по­ло­жил пе­ре­до мной дру­гую, не­мец­кую... улыб­нул­ся, и ушёл, и Пуш­ки­на унёс.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

— Вот эту.

И Ни­ко­лай Пет­ро­вич вынул из зад­не­го кар­ма­на сюр­ту­ка пре­сло­ву­тую бро­шю­ру Бюх­не­ра, де­вя­то­го из­да­ния. Павел Пет­ро­вич по­вер­тел её в руках.

— Гм! — про­мы­чал он. — Ар­ка­дий Ни­ко­ла­е­вич за­бо­тит­ся о твоём вос­пи­та­нии. Что ж, ты про­бо­вал чи­тать?

— Про­бо­вал.

— Ну и что же?

— Либо я глуп, либо это всё — вздор. Долж­но быть, я глуп.

— Да ты по-⁠не­мец­ки не забыл? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Я по-⁠не­мец­ки по­ни­маю.

Павел Пет­ро­вич опять по­вер­тел книгу в руках и ис­под­ло­бья взгля­нул на брата. Оба по­мол­ча­ли.