Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На­ко­нец и для них на­стал черёд встать перед ясные очи его кня­же­ской свет­ло­сти.

— Что вы за люди? и зачем ко мне по­жа­ло­ва­ли?  — об­ра­тил­ся к ним

князь.

— Мы го­ло­во­тя­пы! нет нас на­ро­да храб­рее,  — на­ча­ли было го­ло­во­тя­пы, но вдруг сму­ти­лись.

— Слы­хал, гос­по­да го­ло­во­тя­пы!  — усмех­нул­ся князь («и та­ко­во лас­ко­во усмех­нул­ся, слов­но сол­ныш­ко про­си­я­ло!»  — за­ме­ча­ет ле­то­пи­сец),  — весь­ма слы­хал! И о том знаю, как вы рака с ко­ло­коль­ным зво­ном встре­ча­ли  — до­воль­но знаю! Об одном не знаю, зачем же ко мне-то вы по­жа­ло­ва­ли?

— А при­шли мы к твоей кня­же­ской свет­ло­сти вот что объ­явить: много мы про­меж себя уби­вств чи­ни­ли, много друг друж­ке ра­зо­ре­ний и на­ру­га­тельств де­ла­ли, а всё прав­ды у нас нет. Иди и во­ло­дей нами!

— А у кого, спро­шу вас, вы до­прежь сего из кня­зей, бра­тьев моих, с по­кло­ном были?

— А были мы у од­но­го князя глу­по­го, да у дру­го­го князя глу­по­го ж  — и те во­ло­деть нами не по­хо­те­ли!

— Ладно. Во­ло­деть вами я желаю,  — ска­зал князь,  — а чтоб идти к вам жить  — не пойду! По­то­му вы живёте зве­ри­ным обы­ча­ем: с бес­проб­но­го зо­ло­та пенки сни­ма­е­те, снох пор­ти­те! А вот по­сы­лаю к вам, за­ме­сто себя, са­мо­го этого но­во­то­ра-вора: пущай он вами дома пра­вит, а я от­сель и им и вами по­мы­кать буду!

По­ну­ри­ли го­ло­во­тя­пы го­ло­вы и ска­за­ли:

— Так!

— И бу­де­те вы пла­тить мне дани мно­гие,  — про­дол­жал князь,  — у кого овца ярку при­несёт, овцу на меня от­пи­ши, а ярку себе оставь; у кого грош слу­чит­ся, тот раз­ло­ми его на­чет­ве­ро: одну часть мне отдай, дру­гую мне же, тре­тью опять мне, а четвёртую себе оставь. Когда же пойду на войну  — и вы идите! А до про­че­го вам ни до чего дела нет!

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— И тех из вас, ко­то­рым ни до чего дела нет, я буду ми­ло­вать; про­чих же всех  — каз­нить.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— А как не умели вы жить на своей воле и сами, глу­пые, по­же­ла­ли себе ка­ба­лы, то на­зы­вать­ся вам впредь не го­ло­во­тя­па­ми, а глу­пов­ца­ми.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

Затем при­ка­зал князь об­не­сти по­слов вод­кою да ода­рить по пи­ро­гу, да по плат­ку алому, и, об­ло­жив да­ня­ми мно­ги­ми, от­пу­стил от себя с че­стию.

Шли го­ло­во­тя­пы домой и воз­ды­ха­ли. «Воз­ды­ха­ли не ослаб­ля­ю­чи, во­пи­я­ли силь­но!»  — сви­де­тель­ству­ет ле­то­пи­сец. «Вот она, кня­же­ская прав­да ка­ко­ва!»  — го­во­ри­ли они. И еще го­во­ри­ли: «Та­ка­ли мы, та­ка­ли, да и про­та­ка­ли!» <...>

При­быв­ши домой, го­ло­во­тя­пы не­мед­лен­но вы­бра­ли бо­ло­ти­ну и, за­ло­жив на ней город, на­зва­ли Глу­по­вым, а себя по тому го­ро­ду глу­пов­ца­ми. «Так и про­цве­ла сия древ­няя от­расль»,  — при­бав­ля­ет ле­то­пи­сец.

М.Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «Ис­то­рия од­но­го го­ро­да»

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Од­на­ж­ды ночью, вы­хо­дя из док­тор­ско­го клуба со своим партнёром, чи­нов­ни­ком, он не удер­жал­ся и ска­зал:

– Если б вы знали, с какой оча­ро­ва­тель­ной жен­щи­ной я по­зна­ко­мил­ся в Ялте!

Чи­нов­ник сел в сани и по­ехал, но вдруг обер­нул­ся и оклик­нул:

– Дмит­рий Дмит­рич!

– Что?

– А да­ве­ча вы были правы: осет­ри­на-то с душ­ком!

Эти слова, такие обыч­ные, по­че­му-то вдруг воз­му­ти­ли Гу­ро­ва, по­ка­за­лись ему уни­зи­тель­ны­ми, не­чи­сты­ми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бес­тол­ко­вые ночи, какие не­ин­те­рес­ные, не­за­мет­ные дни! Не­исто­вая игра в карты, об­жор­ство, пьян­ство, по­сто­ян­ные раз­го­во­ры всё об одном. Не­нуж­ные дела и раз­го­во­ры всё об одном от­хва­ты­ва­ют на свою долю луч­шую часть вре­ме­ни, луч­шие силы, и в конце кон­цов оста­ет­ся какая-то куцая, бес­кры­лая жизнь, какая-то че­пу­ха, и уйти и бе­жать нель­зя, точно

си­дишь в су­ма­сшед­шем доме или в аре­стант­ских ротах!

Гуров не спал всю ночь и воз­му­щал­ся и затем весь день провёл с го­лов­ной болью. И в сле­ду­ю­щие ночи он спал дурно, всё сидел в по­сте­ли и думал или ходил из угла в угол. Дети ему на­до­е­ли, банк на­до­ел, не хо­те­лось ни­ку­да идти, ни о чём го­во­рить.

В де­каб­ре на празд­ни­ках он со­брал­ся в до­ро­гу и ска­зал жене, что уез­жа­ет в Пе­тер­бург хло­по­тать за од­но­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хо­ро­шо. Ему хо­те­лось по­ви­дать­ся с Анной Сер­ге­ев­ной и по­го­во­рить, устро­ить сви­да­ние, если можно.

При­е­хал он в С. утром и занял в го­сти­ни­це луч­ший номер, где весь пол был об­тя­нут серым сол­дат­ским сук­ном и была на столе чер­ниль­ни­ца, серая от пыли, со всад­ни­ком на ло­ша­ди, у ко­то­ро­го была под­ня­та рука со шля­пой, а го­ло­ва от­би­та. Швей­цар дал ему нуж­ные све­де­ния: фон Ди­де­риц живёт на Старо-Гон­чар­ной улице, в соб­ствен­ном доме – это не­да­ле­ко от го­сти­ни­цы, живёт хо­ро­шо, бо­га­то, имеет своих ло­ша­дей, его все знают в го­ро­де. Швей­цар вы­го­ва­ри­вал так: Дры­ды­риц.

Гуров не спеша пошёл на Старо-Гон­чар­ную, отыс­кал дом. Как раз про­тив дома тя­нул­ся забор, серый, длин­ный, с гвоз­дя­ми.

«От та­ко­го за­бо­ра убе­жишь», – думал Гуров, по­гля­ды­вая то на окна, то на забор.

Он со­об­ра­жал: се­год­ня день не­при­сут­ствен­ный, и муж, ве­ро­ят­но, дома. Да и всё равно, было бы бес­такт­но войти в дом и сму­тить. Если же по­слать за­пис­ку, то она, по­жа­луй, попадёт в руки мужу, и тогда всё можно ис­пор­тить. Лучше всего по­ло­жить­ся на слу­чай. И он всё ходил по улице и около за­бо­ра под­жи­дал этого слу­чая. Он видел, как в во­ро­та вошёл нищий и на него на­па­ли со­ба­ки, потом, час спу­стя, слы­шал игру на рояли, и звуки до­но­си­лись сла­бые, не­яс­ные. Долж­но быть, Анна Сер­ге­ев­на иг­ра­ла. Па­рад­ная дверь вдруг от­во­ри­лась, и из неё вышла какая-то ста­руш­ка, а за нею бежал зна­ко­мый белый шпиц. Гуров хотел по­звать со­ба­ку, но у него вдруг за­би­лось серд­це, и он от вол­не­ния не мог вспом­нить, как зовут шпица.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

(А.Т. Твар­дов­ский. «Ва­си­лий Тёркин»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я ошиб­ся, при­няв людей, си­дев­ших во­круг тех огней, за гур­тов­щи­ков. Это про­сто были кре­стьян­ские ре­бя­тиш­ки из со­сед­них де­ре­вень, ко­то­рые сте­рег­ли табун. В жар­кую лет­нюю пору ло­ша­дей вы­го­ня­ют у нас на ночь кор­мить­ся в поле: днём мухи и оводы не дали бы им покоя. Вы­го­нять перед ве­че­ром и при­го­нять на утрен­ней заре табун  — боль­шой празд­ник для кре­стьян­ских маль­чи­ков. Сидя без шапок и в ста­рых по­лу­шуб­ках на самых бой­ких кля­чон­ках, мчат­ся они с весёлым ги­ка­ньем и кри­ком, бол­тая ру­ка­ми и но­га­ми, вы­со­ко под­пры­ги­ва­ют, звон­ко хо­хо­чут. Лёгкая пыль жёлтым стол­бом под­ни­ма­ет­ся и несётся по до­ро­ге; да­ле­ко раз­но­сит­ся друж­ный топот, ло­ша­ди бегут, на­вост­рив уши; впе­ре­ди всех, за­драв­ши хвост и бес­пре­стан­но меняя ногу, ска­чет какой-ни­будь рыжий кос­мач, с ре­пей­ни­ком в спу­тан­ной гриве.

Я ска­зал маль­чи­кам, что за­блу­дил­ся, и под­сел к ним. Они спро­си­ли меня, от­ку­да я, по­мол­ча­ли, по­сто­ро­ни­лись. Мы не­мно­го по­го­во­ри­ли. Я прилёг под об­гло­дан­ный ку­стик и стал гля­деть кру­гом. Кар­ти­на была чу­дес­ная: около огней дро­жа­ло и как будто за­ми­ра­ло, упи­ра­ясь в тем­но­ту, круг­лое крас­но­ва­тое от­ра­же­ние; пламя, вспы­хи­вая, из­ред­ка за­бра­сы­ва­ло за черту того круга быст­рые от­блес­ки; тон­кий язык света лиз­нет голые сучья лоз­ни­ка и разом ис­чез­нет; ост­рые, длин­ные тени, вры­ва­ясь на мгно­ве­нье, в свою оче­редь, до­бе­га­ли до самых огонь­ков: мрак бо­рол­ся со све­том. Ино­гда, когда пламя го­ре­ло сла­бее и кру­жок света сужи­вал­ся, из на­дви­нув­шей­ся тьмы вне­зап­но вы­став­ля­лась ло­ша­ди­ная го­ло­ва, гне­дая, с из­ви­ли­стой про­то­чи­ной, или вся белая, вни­ма­тель­но и тупо смот­ре­ла на нас, про­вор­но жуя длин­ную траву, и, снова опус­ка­ясь, тот­час скры­ва­лась. Толь­ко слыш­но было, как она про­дол­жа­ла же­вать и от­фыр­ки­ва­лась. Из освещённого места труд­но раз­гля­деть, что де­ла­ет­ся в потёмках, и по­то­му вб­ли­зи всё ка­за­лось задёрну­тым почти чёрной за­ве­сой; но далее к не­бо­скло­ну длин­ны­ми пят­на­ми смут­но вид­не­лись холмы и леса. Тёмное чи­стое небо тор­же­ствен­но и не­объ­ят­но вы­со­ко сто­я­ло над нами со всем своим та­ин­ствен­ным ве­ли­ко­ле­пи­ем. Слад­ко стес­ня­лась грудь, вды­хая тот осо­бен­ный, то­ми­тель­ный и све­жий запах  — запах рус­ской лет­ней ночи. Кру­гом не слы­ша­лось почти ни­ка­ко­го шума... Лишь из­ред­ка в близ­кой реке с вне­зап­ной звуч­но­стью плеснёт боль­шая рыба и при­бреж­ный трост­ник слабо за­шу­мит, едва по­ко­леб­лен­ный на­бе­жав­шей вол­ной... Одни огонь­ки ти­хонь­ко по­трес­ки­ва­ли.

Маль­чи­ки си­де­ли во­круг их; тут же си­де­ли и те две со­ба­ки, ко­то­рым так было за­хо­те­лось меня съесть. Они ещё долго не могли при­ми­рить­ся с моим при­сут­стви­ем и, сон­ли­во щу­рясь и ко­сясь на огонь, из­ред­ка ры­ча­ли с не­обык­но­вен­ным чув­ством соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства; спер­ва ры­ча­ли, а потом слег­ка виз­жа­ли, как бы со­жа­лея о не­воз­мож­но­сти ис­пол­нить своё же­ла­ние. Всех маль­чи­ков было пять: Федя, Пав­лу­ша, Илью­ша, Костя и Ваня.

…Самым за­ме­ча­тель­ным лицом был двор­ник Ге­ра­сим, муж­чи­на две­на­дца­ти верш­ков роста, сложённый бо­га­ты­рем и глу­хо­не­мой от рож­де­нья. Ба­ры­ня взяла его из де­рев­ни, где он жил один, в не­боль­шой из­буш­ке, от­дель­но от бра­тьев, и счи­тал­ся едва ли не самым ис­прав­ным тяг­ло­вым му­жи­ком. Одарённый не­обы­чай­ной силой, он ра­бо­тал за чет­ве­рых – дело спо­ри­лось в его руках, и ве­се­ло было смот­реть на него, когда он либо пахал и, на­ле­гая огром­ны­ми ла­до­ня­ми на соху, ка­за­лось, один, без по­мо­щи лошадёнки, взре­зы­вал упру­гую грудь земли, либо о Пет­ров день так со­кру­ши­тель­но дей­ство­вал косой, что хоть бы мо­ло­дой берёзовый лесок сма­хи­вать с кор­ней долой, либо про­вор­но и без­оста­но­воч­но мо­ло­тил трёхар­шин­ным цепом, и как рычаг опус­ка­лись и под­ни­ма­лись про­дол­го­ва­тые и твёрдые мышцы его пле­чей. По­сто­ян­ное без­мол­вие при­да­ва­ло тор­же­ствен­ную важ­ность его не­истом­ной ра­бо­те. Слав­ный он был мужик, и не будь его не­сча­стье, вся­кая девка охот­но пошла бы за него замуж… Но вот Ге­ра­си­ма при­вез­ли в Моск­ву, ку­пи­ли ему са­по­ги, сшили каф­тан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и ло­па­ту и опре­де­ли­ли его двор­ни­ком.

Креп­ко не по­лю­би­лось ему сна­ча­ла его новое житье. С дет­ства при­вык он к по­ле­вым ра­бо­там, к де­ре­вен­ско­му быту. От­чуждённый не­сча­стьем своим от со­об­ще­ства людей, он вырос немой и мо­гу­чий, как де­ре­во растёт на пло­до­род­ной земле… Пе­ре­селённый в город, он не по­ни­мал, что с ним такое де­ет­ся, – ску­чал и не­до­уме­вал, как не­до­уме­ва­ет мо­ло­дой, здо­ро­вый бык, ко­то­ро­го толь­ко что взяли с нивы, где соч­ная трава росла ему по брюхо, взяли, по­ста­ви­ли на вагон же­лез­ной до­ро­ги – и вот, об­да­вая его туч­ное тело то дымом с ис­кра­ми, то вол­ни­стым паром, мчат его те­перь, мчат со сту­ком и виз­гом, а куда мчат – бог весть! За­ня­тия Ге­ра­си­ма по новой его долж­но­сти ка­за­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­ча­са всё у него было го­то­во, и он опять то оста­нав­ли­вал­ся по­сре­ди двора и гля­дел, ра­зи­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая до­бить­ся от них ре­ше­ния за­га­доч­но­го сво­е­го по­ло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-ни­будь в уго­лок и, да­ле­ко швыр­нув метлу и ло­па­ту, бро­сал­ся на землю лицом и целые часы лежал на груди не­по­движ­но, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­ка­ет че­ло­век, и Ге­ра­сим при­вык на­ко­нец к го­род­ско­му житью. Дела у него было не­мно­го; вся обя­зан­ность его со­сто­я­ла в том, чтобы двор со­дер­жать в чи­сто­те…

(И. С. Тур­ге­нев, «Муму»)

Я плыл из Гам­бур­га в Лон­дон на не­боль­шом па­ро­хо­де. Нас было двое пас­са­жи­ров: я да ма­лень­кая обе­зья­на, самка из по­ро­ды уи­сти­ти, ко­то­рую один гам­бург­ский купец от­прав­лял в по­да­рок сво­е­му ан­глий­ско­му ком­па­ньо­ну.

Она была при­вя­за­на тон­кой це­поч­кой к одной из ска­ме­ек на па­лу­бе и ме­та­лась и пи­ща­ла жа­лоб­но, по-пти­чьи.

Вся­кий раз, когда я про­хо­дил мимо, она про­тя­ги­ва­ла мне свою чёрную хо­лод­ную ручку  — и взгля­ды­ва­ла на меня сво­и­ми груст­ны­ми, почти че­ло­ве­че­ски­ми глазёнками. Я брал её руку  — и она пе­ре­ста­ва­ла пи­щать и ме­тать­ся.

Стоял пол­ный штиль. Море рас­тя­ну­лось кру­гом не­по­движ­ной ска­тер­тью свин­цо­во­го цвета. Оно ка­за­лось не­ве­ли­ким; гу­стой туман лежал на нём, за­во­ла­ки­вая самые концы мачт, и сле­пил и утом­лял взор своей мяг­кой мглою. Солн­це ви­се­ло туск­ло-крас­ным пят­ном в этой мгле; а перед ве­че­ром она вся за­го­ра­лась и алела та­ин­ствен­но и стран­но.

Длин­ные пря­мые склад­ки, по­доб­ные склад­кам тяжёлых шёлко­вых тка­ней, бе­жа­ли одна за дру­гой от носа па­ро­хо­да и, всё ши­рясь, мор­щась да ши­рясь, сгла­жи­ва­лись на­ко­нец, ко­лы­ха­лись, ис­че­за­ли. Взби­тая пена клу­би­лась под од­но­об­раз­но то­по­тав­ши­ми колёсами; мо­лоч­но белея и слабо шипя, раз­би­ва­лась она на змее­вид­ные струи  — а там сли­ва­лась, ис­че­за­ла тоже, по­глощённая мглою.

Не­пре­стан­но и жа­лоб­но, не хуже писка обе­зья­ны, звя­кал не­боль­шой ко­ло­кол у кормы.

Из­ред­ка всплы­вал тю­лень  — и, круто ку­вырк­нув­шись, ухо­дил под едва воз­мущённую гладь.

А ка­пи­тан, мол­ча­ли­вый че­ло­век с за­го­ре­лым су­мрач­ным лицом, курил ко­рот­кую труб­ку и сер­ди­то пле­вал в за­стыв­шее море.

На все мои во­про­сы он от­ве­чал от­ры­ви­стым вор­ча­ни­ем; по­не­во­ле при­хо­ди­лось об­ра­щать­ся к моему един­ствен­но­му спут­ни­ку  — обе­зья­не.

Я са­дил­ся возле неё; она пе­ре­ста­ва­ла пи­щать  — и опять про­тя­ги­ва­ла мне руку.

Сно­твор­ной сы­ро­стью об­да­вал нас обоих не­по­движ­ный туман; и по­гружённые в оди­на­ко­вую, бес­со­зна­тель­ную думу, мы пре­бы­ва­ли друг возле друга, слов­но род­ные.

Я улы­ба­юсь те­перь... но тогда во мне было дру­гое чув­ство.

Все мы дети одной ма­те­ри  — и мне было при­ят­но, что бед­ный зве­рок так до­вер­чи­во ути­хал и при­сло­нял­ся ко мне, слов­но к род­но­му.

(И. С. Тур­ге­нев. «Мор­ское пла­ва­ние»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ста­но­вой при­став Семён Ильич Прач­кин ходил по своей ком­на­те из угла в угол и ста­рал­ся за­глу­шить в себе не­при­ят­ное чув­ство. Вчера он за­ез­жал по делу к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку, сел не­ча­ян­но иг­рать в карты и про­иг­рал во­семь руб­лей. Сумма ни­чтож­ная, пу­стяш­ная, но бес жад­но­сти и ко­ры­сто­лю­бия сидел в ухе ста­но­во­го и упре­кал его в рас­то­чи­тель­но­сти.

– Во­семь руб­лей – экая важ­ность! – за­глу­шал в себе Прач­кин этого беса. – Люди и боль­ше про­иг­ры­ва­ют, да ни­че­го. И к тому же день­ги дело на­жив­ное... Съез­дил раз на фаб­ри­ку или в трак­тир Ры­ло­ва, вот тебе и все во­семь, даже ещё боль­ше!

– «Зима... Кре­стья­нин, тор­же­ствуя...» – мо­но­тон­но зуб­рил в со­сед­ней ком­на­те сын ста­но­во­го, Ваня. – «Кре­стья­нин тор­же­ствуя... об­нов­ля­ет путь...»

– Да и отыг­рать­ся можно... Что это там «тор­же­ствуя?»

– «Кре­стья­нин, тор­же­ствуя, об­нов­ля­ет путь... об­нов­ля­ет...»

– «Тор­же­ствуя...» – про­дол­жал раз­мыш­лять Прач­кин. – Вле­пить бы ему де­ся­ток го­ря­чих, так не очень бы тор­же­ство­вал. Чем тор­же­ство­вать, лучше бы по­да­ти ис­прав­но пла­тил... Во­семь руб­лей – экая важ­ность! Не во­семь тысяч, все­гда отыг­рать­ся можно...

– «Его ло­шад­ка, снег почуя... снег почуя, плетётся рысью как-ни­будь...»

– Ещё бы она вскачь по­нес­лась! Рысак какой нашёлся, скажи на ми­лость!

Кляча – кляча и есть... Не­рас­су­ди­тель­ный мужик рад спья­ну ло­шадь гнать, а потом как уго­дит в про­рубь или в овраг, тогда и во­зись с ним... По­ска­чи толь­ко мне, так я тебе та­ко­го ски­пи­да­ру про­пи­шу, что лет пять не за­бу­дешь!..

И зачем это я с ма­лень­кой пошёл? Пойди я с туза треф, не был бы я без двух...

– «Браз­ды пу­ши­стые взры­вая, летит ки­бит­ка уда­лая... браз­ды пу­ши­стые взры­вая...»

– «Взры­вая... Браз­ды взры­вая... браз­ды...» Ска­жет же эта­кую штуку! Поз­во­ля­ют же пи­сать, про­сти гос­по­ди! А всё де­сят­ка, в сущ­но­сти, на­де­ла­ла! При­нес­ли же её черти не во­вре­мя!

– «Вот бе­га­ет дво­ро­вый маль­чик... дво­ро­вый маль­чик, в са­лаз­ки Жучку по­са­див... по­са­див...»

– Стало быть, на­ел­ся, коли бе­га­ет да ба­лу­ет­ся... А у ро­ди­те­лей нет того в уме, чтоб маль­чиш­ку за дело уса­дить. Чем со­ба­ку-то во­зить, лучше бы дрова колол или Свя­щен­ное пи­са­ние читал... И собак тоже раз­ве­ли... ни прой­ти, ни про­ехать! Было бы мне после ужина не са­дить­ся... По­ужи­нать бы, да и уехать...

– «Ему и боль­но и смеш­но, а мать гро­зит... а мать гро­зит ему в окно...»

– Грози, грози... Лень на двор выйти да на­ка­зать... За­дра­ла бы ему шубёнку да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем паль­цем гро­зить... А-то, гляди, вый­дет из него пья­ни­ца... Кто это со­чи­нил? – спро­сил гром­ко Прач­кин.

– Пуш­кин, па­па­ша.

– Пуш­кин? Гм!.. Долж­но быть, чудак какой-ни­будь. Пишут-пишут, а что пишут – и сами не по­ни­ма­ют. Лишь бы на­пи­сать!

– Па­па­ша, мужик муку привёз! – крик­нул Ваня.

– При­нять!

Но и мука не раз­ве­се­ли­ла Прач­ки­на. Чем более он уте­шал себя, тем чув­стви­тель­нее ста­но­ви­лась для него по­те­ря. Так было жалко вось­ми руб­лей, так жалко, точно он в самом деле про­иг­рал во­семь тысяч. Когда Ваня кон­чил урок и умолк, Прач­кин стал у окна и, тоскуя, впе­рил свой пе­чаль­ный взор в снеж­ные су­гро­бы... Но вид су­гро­бов толь­ко рас­те­ре­бил его сер­деч­ную рану. Он на­пом­нил ему о вче­раш­ней по­езд­ке к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку.

За­иг­ра­ла желчь, под­ка­ти­ло под душу... По­треб­ность из­лить на чём-ни­будь своё горе до­стиг­ла сте­пе­ней, не тер­пя­щих от­ла­га­тель­ства. Он не вынес...

– Ваня! – крик­нул он. – Иди, я тебя вы­се­ку за то, что ты вчера стек­ло раз­бил!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я в этот день пошёл на охоту ча­са­ми че­тырь­мя позд­нее обык­но­вен­но­го и сле­ду­ю­щие три дня провёл у Хоря. Меня за­ни­ма­ли новые мои зна­ком­цы. Не знаю, чем я за­слу­жил их до­ве­рие, но они не­при­нуждённо раз­го­ва­ри­ва­ли со мной. Я с удо­воль­стви­ем слу­шал их и на­блю­дал за ними. Оба при­я­те­ля ни­сколь­ко не по­хо­ди­ли друг на друга. Хорь был че­ло­век по­ло­жи­тель­ный, прак­ти­че­ский, ад­ми­ни­стра­тив­ная го­ло­ва, ра­ци­о­на­лист; Ка­ли­ныч, на­про­тив, при­над­ле­жал к числу иде­а­ли­стов, ро­ман­ти­ков, людей вос­тор­жен­ных и меч­та­тель­ных. Хорь по­ни­мал дей­стви­тель­ность, то есть: об­стро­ил­ся, на­ко­пил день­жон­ку, ладил с ба­ри­ном и с про­чи­ми вла­стя­ми; Ка­ли­ныч ходил в лап­тях и пе­ре­би­вал­ся кое-как. Хорь рас­пло­дил боль­шое се­мей­ство, по­кор­ное и еди­но­душ­ное; у Ка­ли­ны­ча была когда-то жена, ко­то­рой он бо­ял­ся, а детей и не бы­ва­ло в овсе. Хорь на­сквозь видел г-на По­лу­ты­ки­на; Ка­ли­ныч бла­го­го­вел перед своим гос­по­ди­ном. Хорь любил Ка­ли­ны­ча и ока­зы­вал ему по­кро­ви­тель­ство; Ка­ли­ныч любил и ува­жал Хоря. Хорь го­во­рил мало, по­сме­и­вал­ся и ра­зу­мел про себя; Ка­ли­ныч объ­яс­нял­ся с жаром, хотя и не пел со­ловьём, как бой­кий фаб­рич­ный че­ло­век... Но Ка­ли­ныч был одарён пре­иму­ще­ства­ми, ко­то­рые при­зна­вал сам Хорь, на­при­мер: он за­го­ва­ри­вал кровь, испуг, бе­шен­ство, вы­го­нял чер­вей; пчёлы ему да­лись, рука у него была лёгкая. Хорь при мне по­про­сил его вве­сти в ко­нюш­ню но­во­куп­лен­ную ло­шадь, и Ка­ли­ныч с доб­ро­со­вест­ною важ­но­стью ис­пол­нил прось­бу ста­ро­го скеп­ти­ка. Ка­ли­ныч стоял ближе к при­ро­де; Хорь же  — к людям, к об­ще­ству; Ка­ли­ныч не любил рас­суж­дать и всему верил слепо; Хорь воз­вы­шал­ся даже до иро­ни­че­ской точки зре­ния на жизнь. Он много видел, много знал, и от него я мно­го­му на­учил­ся. На­при­мер, из его рас­ска­зов узнал я, что каж­дое лето, перед по­ко­сом, по­яв­ля­ет­ся в де­рев­нях не­боль­шая те­леж­ка осо­бен­но­го вида. В этой те­леж­ке сидит че­ло­век в каф­та­не и продаёт косы. На на­лич­ные день­ги он берёт рубль два­дцать пять ко­пе­ек – пол­то­ра рубля ас­сиг­на­ци­я­ми; в долг  — три рубля и цел­ко­вый. Все му­жи­ки, ра­зу­ме­ет­ся, берут у него в долг. Через две-три не­де­ли он по­яв­ля­ет­ся снова и тре­бу­ет денег. У му­жи­ка овёс толь­ко что ско­шен, стало быть, за­пла­тить есть чем; он идёт с куп­цом в кабак и там уже рас­пла­чи­ва­ет­ся. Иные по­ме­щи­ки взду­ма­ли было по­ку­пать сами косы на на­лич­ные день­ги и раз­да­вать в долг му­жи­кам по той же цене; но му­жи­ки ока­за­лись не­до­воль­ны­ми и даже впали в уны­ние; их ли­ша­ли удо­воль­ствия щёлкать по косе, при­слу­ши­вать­ся, перевёрты­вать её в руках и раз два­дцать спро­сить у плу­то­ва­то­го ме­ща­ни­на-про­дав­ца: «А что, малый, коса-то не боль­но того?»

Я стоял на вер­ши­не по­ло­го­го холма; пе­ре­до мною  — то зо­ло­тым, то по­се­ребрённым морем  — рас­ки­ну­лась и пест­ре­ла спе­лая рожь.

Но не бе­га­ло зыби по этому морю; не стру­ил­ся душ­ный воз­дух: на­зре­ва­ла гроза ве­ли­кая.

Около меня солн­це ещё све­ти­ло  — го­ря­чо и туск­ло; но там, за рожью, не слиш­ком да­ле­ко, тёмно-синяя туча ле­жа­ла груз­ной гро­ма­дой на целой по­ло­ви­не не­бо­скло­на.

Всё при­та­и­лось... всё из­ны­ва­ло под зло­ве­щим блес­ком по­след­них сол­неч­ных лучей. Не слы­хать, не ви­дать ни одной птицы; по­пря­та­лись даже во­ро­бьи. Толь­ко где-то вб­ли­зи упор­но шеп­тал и хло­пал оди­но­кий круп­ный лист ло­пу­ха.

Как силь­но пах­нет по­лынь на межах! Я гля­дел на синюю гро­ма­ду... и смут­но было на душе. Ну ско­рей же, ско­рей!  — ду­ма­лось мне,  — сверк­ни, зо­ло­тая змей­ка, дрог­ни, гром! двинь­ся, по­ка­тись, про­лей­ся, злая туча, пре­кра­ти тоск­ли­вое том­ле­нье!

Но туча не дви­га­лась. Она по-преж­не­му да­ви­ла без­молв­ную землю... и толь­ко слов­но пухла да тем­не­ла.

И вот по од­но­цвет­ной её си­не­ве за­мель­ка­ло что-то ровно и плав­но; ни дать ни взять белый пла­то­чек или снеж­ный комок. То летел со сто­ро­ны де­рев­ни белый го­лубь.

Летел, летел  — всё прямо, прямо... и по­то­нул за лесом. Про­шло не­сколь­ко мгно­ве­ний  — та же сто­я­ла же­сто­кая тишь... Но глядь! Уже два плат­ка мель­ка­ют, два ко­моч­ка не­сут­ся назад: то летят домой ров­ным полётом два белых го­лу­бя.

И вот, на­ко­нец, со­рва­лась буря  — и пошла по­те­ха!

Я едва домой до­бе­жал. Виз­жит ветер, ме­чет­ся как бе­ше­ный, мчат­ся рыжие, низ­кие, слов­но в кло­чья разо­рван­ные об­ла­ка, всё за­кру­ти­лось, сме­ша­лось, за­хле­стал, за­ка­чал­ся от­вес­ны­ми стол­ба­ми рья­ный ли­вень, мол­нии сле­пят ог­ни­стой зе­ле­нью, стре­ля­ет как из пушки от­ры­ви­стый гром, за­пах­ло серой... Но под на­ве­сом крыши, на самом кра́юшке слу­хо­во­го окна, ря­дыш­ком сидят два белых го­лу­бя  — и тот, кто сле­тал за то­ва­ри­щем, и тот, кого он привёл и, может быть, спас.

На­хох­ли­лись оба  — и чув­ству­ет каж­дый своим кры­лом крыло со­се­да...

Хо­ро­шо им! И мне хо­ро­шо, глядя на них... Хоть я и один... один, как все­гда.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про­во­див Ар­ка­дия с на­смеш­ли­вым со­жа­ле­ни­ем и дав ему по­нять, что он ни­сколь­ко не об­ма­ны­ва­ет­ся насчёт на­сто­я­щей цели его по­езд­ки, Ба­за­ров уеди­нил­ся окон­ча­тель­но: на него нашла ли­хо­рад­ка ра­бо­ты. С Пав­лом Пет­ро­ви­чем он уже не спо­рил, тем более что тот в его при­сут­ствии при­ни­мал че­ре­с­чур ари­сто­кра­ти­че­ский вид и вы­ра­жал свои мне­ния более зву­ка­ми, чем сло­ва­ми. Толь­ко од­на­ж­ды Павел Пет­ро­вич пу­стил­ся было в со­стя­за­ние с ни­ги­ли­стом по по­во­ду мод­но­го в то время во­про­са о пра­вах ост­зей­ских дво­рян, но сам вдруг оста­но­вил­ся, про­мол­вив с хо­лод­ною веж­ли­во­стью:

— Впро­чем, мы друг друга по­нять не можем; я, по край­ней мере, не имею чести вас по­ни­мать.

— Ещё бы! — вос­клик­нул Ба­за­ров. — Че­ло­век всё в со­сто­я­нии по­нять — и как тре­пе­щет эфир, и что на солн­це про­ис­хо­дит; а как дру­гой че­ло­век может иначе смор­кать­ся, чем он сам смор­ка­ет­ся, этого он по­нять не в со­сто­я­нии.

— Что, это ост­ро­ум­но? — про­го­во­рил во­про­си­тель­но Павел Пет­ро­вич и отошёл в сто­ро­ну.

Впро­чем, он ино­гда про­сил поз­во­ле­ния при­сут­ство­вать при опы­тах Ба­за­ро­ва, а раз даже при­бли­зил свое раз­ду­шен­ное и вы­мы­тое от­лич­ным сна­до­бьем лицо к мик­ро­ско­пу, для того чтобы по­смот­реть, как про­зрач­ная ин­фу­зо­рия гло­та­ла зелёную пы­лин­ку и хло­пот­ли­во пережёвы­ва­ла её ка­ки­ми-то очень про­вор­ны­ми ку­лач­ка­ми, на­хо­див­ши­ми­ся у ней в горле. Го­раз­до чаще сво­е­го брата по­се­щал Ба­за­ро­ва Ни­ко­лай Пет­ро­вич; он бы каж­дый день при­хо­дил, как он вы­ра­жал­ся, «учить­ся», если бы хло­по­ты по хо­зяй­ству не от­вле­ка­ли его. Он не стес­нял мо­ло­до­го есте­ство­ис­пы­та­те­ля: са­дил­ся где-ни­будь в уго­лок ком­на­ты и гля­дел вни­ма­тель­но, из­ред­ка поз­во­ляя себе осто­рож­ный во­прос. Во время обе­дов и ужи­нов он ста­рал­ся на­прав­лять речь на фи­зи­ку, гео­ло­гию или химию, так как все дру­гие пред­ме­ты, даже хо­зяй­ствен­ные, не го­во­ря уже о по­ли­ти­че­ских, могли по­ве­сти если не к столк­но­ве­ни­ям, то ко вза­им­но­му не­удо­воль­ствию. Ни­ко­лай Пет­ро­вич до­га­ды­вал­ся, что не­на­висть его брата к Ба­за­ро­ву ни­сколь­ко не умень­ши­лась. Не­важ­ный слу­чай, между мно­ги­ми дру­ги­ми, под­твер­дил его до­гад­ки. Хо­ле­ра стала по­яв­лять­ся кое-где по окрест­но­стям и даже «вы­дер­ну­ла» двух людей из са­мо­го Ма­рьи­на. Ночью с Пав­лом Пет­ро­ви­чем слу­чил­ся до­воль­но силь­ный при­па­док. Он про­му­чил­ся до утра, но не прибёг к ис­кус­ству Ба­за­ро­ва и, уви­дев­шись с ним на сле­ду­ю­щий день, на его во­прос: «Зачем он не по­слал за ним?» — от­ве­чал, весь еще блед­ный, но уже тща­тель­но расчёсан­ный и вы­бри­тый: «Ведь вы, пом­нит­ся, сами го­во­ри­ли, что не ве­ри­те в ме­ди­ци­ну?».

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

А. П. Чехов «Ионыч»

Из века в век це­пе­не­ет гроз­ная, не­по­движ­ная гро­ма­да полей, слов­но силу ска­зоч­ную в плену у себя сто­ро­жит. Кто осво­бо­дит эту силу из плена? кто вы­зо­вет её на свет? Двум су­ще­ствам вы­па­ла на долю эта за­да­ча: му­жи­ку да Ко­ня­ге. И оба от рож­де­ния до мо­ги­лы над этой за­да­чей бьют­ся, пот про­ли­ва­ют кро­ва­вый, а поле и под­несь своей ска­зоч­ной силы не вы­да­ло,  — той силы, ко­то­рая раз­ре­ши­ла бы узы му­жи­ку, а Ко­ня­ге ис­це­ли­ла бы на­бо­лев­шие плечи.

Лежит Ко­ня­га на самом сол­неч­ном припёке; кру­гом ни де­рев­ца, а воз­дух до того на­ка­лил­ся, что ды­ха­нье в гор­та­ни за­хва­ты­ва­ет. Из­ред­ка про­бе­жит по просёлку вихра­ми пыль, но ветер, ко­то­рый под­ни­ма­ет её, при­но­сит не осве­же­ние, а новые и новые ливни зноя. Оводы и мухи как бе­ше­ные, ме­чут­ся над Ко­ня­гой, за­би­ва­ют­ся к нему в уши и в нозд­ри, впи­ва­ют­ся в по­би­тые места, а он  — толь­ко ушами ав­то­ма­ти­че­ски вздра­ги­ва­ет от уко­лов. Дрем­лет ли Ко­ня­га, или по­ми­ра­ет  — нель­зя уга­дать. Он и по­жа­ло­вать­ся не может, что всё нутро у него от зноя да от кро­ва­вой на­ту­ги со­жгло. И в этой утехе Бог бес­сло­вес­ной жи­во­ти­не от­ка­зал.

Дрем­лет Ко­ня­га, а над му­чи­тель­ной аго­ни­ей, ко­то­рая за­ме­ня­ет ему отдых, не сно­ви­де­ния но­сят­ся, а бес­связ­ная по­дав­ля­ю­щая хмара. Хмара, в ко­то­рой не толь­ко об­ра­зов, но даже чудищ нет, а есть гро­мад­ные пятна, то чёрные, то ог­нен­ные, ко­то­рые и стоят, и дви­жут­ся вме­сте с из­му­чен­ным Ко­ня­гой, и тянут его за собой всё даль­ше и даль­ше в без­дон­ную глубь.

Нет конца полю, не уйдёшь от него ни­ку­да! Ис­хо­дил его Ко­ня­га с сохой вдоль и поперёк, и всё-таки ему конца-краю нет. И обнажённое, и цве­ту­щее, и це­пе­не­ю­щее под белым са­ва­ном  — оно власт­но рас­ки­ну­лось вглубь и вширь, и не на борь­бу с собою вы­зы­ва­ет, а прямо берёт в ка­ба­лу. Ни раз­га­дать его, ни по­ко­рить, ни ис­то­щить нель­зя: сей­час оно по­мерт­ве­ло, сей­час  — опять на­ро­ди­лось. Не поймёшь, что́ тут смерть и что́ жизнь.

Но и в смер­ти, и в жизни пер­вый и не­из­мен­ный сви­де­тель  — Ко­ня­га. Для всех поле раз­до­лье, по­э­зия, про­стор; для Ко­ня­ги оно  — ка­ба­ла. Поле давит его, от­ни­ма­ет у него по­след­ние силы и всё-таки не приз­наёт себя сытым. Ходит Ко­ня­га от зари до зари, а впе­ре­ди его идёт ко­лы­шу­ще­е­ся чёрное пятно и тянет, и тянет за собой. Вот те­перь оно ко­лы­шет­ся перед ним, и те­перь ему, сквозь дре­мо­ту, слы­шит­ся окрик: «Ну, милый! ну, ка­торж­ный! ну!»