Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

(А.Т. Твар­дов­ский. «Ва­си­лий Тёркин»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Добро по­жа­ло­вать, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­за­ла она.  — По­ку­шать из­во­ли­те или са­мо­вар при­ка­же­те?

При­ез­жий мель­ком гля­нул на её округ­лые плечи и на лёгкие ноги в крас­ных по­но­шен­ных та­тар­ских туф­лях и от­ры­ви­сто, не­вни­ма­тель­но от­ве­тил:

— Са­мо­вар. Хо­зяй­ка тут или слу­жишь?

— Хо­зяй­ка, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство.

— Сама, зна­чит, дер­жишь?

— Так точно. Сама.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведёшь дело?

— Не вдова, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, а надо же чем-ни­будь жить. И хо­зяй­ство­вать я люблю.

— Так, так. Это хо­ро­шо. И как чисто, при­ят­но у тебя.

Жен­щи­на всё время пыт­ли­во смот­ре­ла на него, слег­ка щу­рясь.

— И чи­сто­ту люблю,  — от­ве­ти­ла она.  — Ведь при гос­по­дах вы­рос­ла, как не уметь при­лич­но себя дер­жать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич.

Он быст­ро вы­пря­мил­ся, рас­крыл глаза и по­крас­нел.

— На­деж­да! Ты?  — ска­зал он то­роп­ли­во.

— Я, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич,  — от­ве­ти­ла она.

— Боже мой, Боже мой,  — ска­зал он, са­дясь на лавку и в упор глядя на неё.  — Кто бы мог по­ду­мать! Сколь­ко лет мы не ви­да­лись? Лет трид­цать пять?

— Трид­цать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мне сей­час сорок во­семь, а вам под ше­сть­де­сят, думаю?

— Вроде этого... Боже мой, как стран­но!

— Что стран­но, су­дарь?

— Но всё, всё... Как ты не по­ни­ма­ешь!

Уста­лость и рас­се­ян­ность его ис­чез­ли, он встал и ре­ши­тель­но за­хо­дил по гор­ни­це, глядя в пол. Потом оста­но­вил­ся и, крас­нея сквозь се­ди­ну, стал го­во­рить:

— Ни­че­го не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда по­па­ла? По­че­му не оста­лась при гос­по­дах?

— Мне гос­по­да вско­ре после вас воль­ную дали.

— А где жила потом?

— Долго рас­ска­зы­вать, су­дарь.

— За­му­жем, го­во­ришь, не была?

— Нет, не была.

— По­че­му? При такой кра­со­те, ко­то­рую ты имела?

— Не могла я этого сде­лать.

— От­че­го не могла? Что ты хо­чешь ска­зать?

— Что ж тут объ­яс­нять. Не­бось, пом­ни­те, как я вас лю­би­ла.

Он по­крас­нел до слёз и, на­хму­рясь, опять за­ша­гал.

— Всё про­хо­дит, мой друг,  — за­бор­мо­тал он.  — Лю­бовь, мо­ло­дость  — всё, всё. Ис­то­рия по­шлая, обык­но­вен­ная. С го­да­ми всё про­хо­дит. Как это ска­за­но в книге Иова? «Как о воде про­тек­шей бу­дешь вспо­ми­нать».

— Что кому Бог даёт, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мо­ло­дость у вся­ко­го про­хо­дит, а лю­бовь  — дру­гое дело.

Он под­нял го­ло­ву и, оста­но­вясь, бо­лез­нен­но усмех­нул­ся...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Че­ты­ре де­рев­ни одна за дру­гой од­но­об­раз­но вы­тя­ну­ты вдоль улицы. Пыль. Садов нет. Нет близ­ко и леса. Хилые па­ли­сад­нич­ки. Кой-где грубо-яркие цвет­ные на­лич­ни­ки. Сви­нья за­чу­хан­ная по­сре­ди улицы че­шет­ся о во­до­про­вод­ную ко­лон­ку. Мер­ная ве­ре­ни­ца гусей разом обёрты­ва­ет­ся вслед про­мчав­шей­ся ве­ло­си­пед­ной тени и шлёт ей друж­ный во­ин­ствен­ный клич. Де­я­тель­ные куры рас­ка­пы­ва­ют улицу и зады, ища себе корму.

На хилый ку­рят­ник по­хо­жа и ма­га­зин­ная будка села Кон­стан­ти­но­ва. Селёдка. Всех сор­тов водка. Кон­фе­ты-по­ду­шеч­ки слип­ши­е­ся, каких уже пят­на­дцать лет нигде не едят. Чёрных бу­ха­нок булы­ги, уве­си­стей вдвое, чем в го­ро­де, не ножу, а то­по­ру под стать.

В избе Есе­ни­ных – убо­гие пе­ре­го­род­ки не до по­тол­ка, чу­лан­чи­ки, кле­туш­ки, даже ком­на­той не назовёшь ни одну. В ого­ро­де – сле­пой са­рай­чик, да бань­ка сто­я­ла пре­жде, сюда в те­мень за­би­рал­ся Сер­гей и скла­ды­вал пер­вые стихи. За пряс­ла­ми – обык­но­вен­ное поль­це.

Я иду по де­рев­не этой, каких много и много, где и сей­час все жи­ву­щие за­ня­ты хле­бом, на­жи­вой и че­сто­лю­би­ем перед со­се­дя­ми, – и вол­ну­юсь: не­бес­ный огонь опа­лил од­на­ж­ды эту окрест­ность, и ещё се­год­ня он об­жи­га­ет

мне щёки здесь. Я вы­хо­жу на ок­ский ко­со­гор, смот­рю вдаль и див­люсь: не­уже­ли об этой далёкой тёмной по­лос­ке хво­ро­стов­ско­го леса можно было так за­га­доч­но ска­зать:

И об этих лу­го­вых пет­лях спо­кой­ной Оки:

Какой же сли­ток та­лан­та мет­нул Тво­рец сюда, в эту и збу, в э то с ердце де­ре­вен­ско­го драч­ли­во­го парня, чтобы тот, по­трясённый, нашёл столь­кое для кра­со­ты – у печи, в хлеву, на гумне, за око­ли­цей, – кра­со­ты, ко­то­рую ты­ся­чу лет топ­чут и не за­ме­ча­ют?..

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я в этот день пошёл на охоту ча­са­ми че­тырь­мя позд­нее обык­но­вен­но­го и сле­ду­ю­щие три дня провёл у Хоря. Меня за­ни­ма­ли новые мои зна­ком­цы. Не знаю, чем я за­слу­жил их до­ве­рие, но они не­при­нуждённо раз­го­ва­ри­ва­ли со мной. Я с удо­воль­стви­ем слу­шал их и на­блю­дал за ними. Оба при­я­те­ля ни­сколь­ко не по­хо­ди­ли друг на друга. Хорь был че­ло­век по­ло­жи­тель­ный, прак­ти­че­ский, ад­ми­ни­стра­тив­ная го­ло­ва, ра­ци­о­на­лист; Ка­ли­ныч, на­про­тив, при­над­ле­жал к числу иде­а­ли­стов, ро­ман­ти­ков, людей вос­тор­жен­ных и меч­та­тель­ных. Хорь по­ни­мал дей­стви­тель­ность, то есть: об­стро­ил­ся, на­ко­пил день­жон­ку, ладил с ба­ри­ном и с про­чи­ми вла­стя­ми; Ка­ли­ныч ходил в лап­тях и пе­ре­би­вал­ся кое-как. Хорь рас­пло­дил боль­шое се­мей­ство, по­кор­ное и еди­но­душ­ное; у Ка­ли­ны­ча была когда-то жена, ко­то­рой он бо­ял­ся, а детей и не бы­ва­ло в овсе. Хорь на­сквозь видел г-на По­лу­ты­ки­на; Ка­ли­ныч бла­го­го­вел перед своим гос­по­ди­ном. Хорь любил Ка­ли­ны­ча и ока­зы­вал ему по­кро­ви­тель­ство; Ка­ли­ныч любил и ува­жал Хоря. Хорь го­во­рил мало, по­сме­и­вал­ся и ра­зу­мел про себя; Ка­ли­ныч объ­яс­нял­ся с жаром, хотя и не пел со­ловьём, как бой­кий фаб­рич­ный че­ло­век... Но Ка­ли­ныч был одарён пре­иму­ще­ства­ми, ко­то­рые при­зна­вал сам Хорь, на­при­мер: он за­го­ва­ри­вал кровь, испуг, бе­шен­ство, вы­го­нял чер­вей; пчёлы ему да­лись, рука у него была лёгкая. Хорь при мне по­про­сил его вве­сти в ко­нюш­ню но­во­куп­лен­ную ло­шадь, и Ка­ли­ныч с доб­ро­со­вест­ною важ­но­стью ис­пол­нил прось­бу ста­ро­го скеп­ти­ка. Ка­ли­ныч стоял ближе к при­ро­де; Хорь же  — к людям, к об­ще­ству; Ка­ли­ныч не любил рас­суж­дать и всему верил слепо; Хорь воз­вы­шал­ся даже до иро­ни­че­ской точки зре­ния на жизнь. Он много видел, много знал, и от него я мно­го­му на­учил­ся. На­при­мер, из его рас­ска­зов узнал я, что каж­дое лето, перед по­ко­сом, по­яв­ля­ет­ся в де­рев­нях не­боль­шая те­леж­ка осо­бен­но­го вида. В этой те­леж­ке сидит че­ло­век в каф­та­не и продаёт косы. На на­лич­ные день­ги он берёт рубль два­дцать пять ко­пе­ек – пол­то­ра рубля ас­сиг­на­ци­я­ми; в долг  — три рубля и цел­ко­вый. Все му­жи­ки, ра­зу­ме­ет­ся, берут у него в долг. Через две-три не­де­ли он по­яв­ля­ет­ся снова и тре­бу­ет денег. У му­жи­ка овёс толь­ко что ско­шен, стало быть, за­пла­тить есть чем; он идёт с куп­цом в кабак и там уже рас­пла­чи­ва­ет­ся. Иные по­ме­щи­ки взду­ма­ли было по­ку­пать сами косы на на­лич­ные день­ги и раз­да­вать в долг му­жи­кам по той же цене; но му­жи­ки ока­за­лись не­до­воль­ны­ми и даже впали в уны­ние; их ли­ша­ли удо­воль­ствия щёлкать по косе, при­слу­ши­вать­ся, перевёрты­вать её в руках и раз два­дцать спро­сить у плу­то­ва­то­го ме­ща­ни­на-про­дав­ца: «А что, малый, коса-то не боль­но того?»

Ло­ша­ди тро­ну­лись по­ма­лень­ку, пошли ме­сить. Сани ка­ча­ло, как на волне. Воз­ни­ца то вы­рас­тал, то умень­шал­ся, вы­би­рал­ся вперёд. Чет­верть часа при­бли­зи­тель­но мы дви­га­лись так, пока на­ко­нец я не по­чув­ство­вал, что сани за­скри­пе­ли как будто ров­ней. Ра­дость хлы­ну­ла в меня, когда я уви­дел, как за­мель­ка­ли зад­ние ко­пы­та ло­ша­ди.

— Мелко, до­ро­га!  — за­кри­чал я.

— Го... го...  — ото­звал­ся воз­ни­ца. Он при­ко­вы­лял ко мне и сразу вырос.

— Ка­жись, до­ро­га,  — ра­дост­но, даже с тре­лью в го­ло­се ото­звал­ся по­жар­ный.  — Лишь бы опять не сбить­ся... Авось...

Мы по­ме­ня­лись ме­ста­ми. Ло­ша­ди пошли бод­рее. Вьюга точно сжи­ма­лась, стала осла­бе­вать, как мне по­ка­за­лось. Но ввер­ху и по сто­ро­нам ни­че­го не было, кроме мути. Я уж не на­де­ял­ся при­е­хать имен­но в боль­ни­цу. Мне хо­те­лось при­е­хать куда-ни­будь. Ведь ведёт же до­ро­га к жилью. Ло­ша­ди вдруг дёрнули и за­ра­бо­та­ли но­га­ми оживлённее. Я об­ра­до­вал­ся, не зная ещё при­чи­ны этого.

— Жильё, может, по­чув­ство­ва­ли?  — спро­сил я.

Воз­ни­ца мне не от­ве­тил. Я при­под­нял­ся в санях, стал всмат­ри­вать­ся. Стран­ный звук, тоск­ли­вый и злоб­ный, воз­ник где-то во мгле, но быст­ро потух. По­че­му-то не­при­ят­но мне стало, и вспом­нил­ся кон­тор­щик и как он тонко ску­лил, по­ло­жив го­ло­ву на руки. По пра­вой руке я вдруг раз­ли­чил тёмную точку, она вы­рос­ла в чёрную кошку, потом ещё под­рос­ла и при­бли­зи­лась. По­жар­ный вдруг обер­нул­ся ко

мне, причём я уви­дел, что че­люсть у него пры­га­ет, и спро­сил:

— Ви­де­ли, граж­да­нин док­тор?

Одна ло­шадь мет­ну­лась впра­во, дру­гая влево, по­жар­ный на­ва­лил­ся на се­кун­ду мне на ко­ле­ни, охнул, вы­пра­вил­ся, стал опи­рать­ся, рвать вожжи. Ло­ша­ди всхрап­ну­ли и по­нес­ли. Они взмёты­ва­ли ко­мья­ми снег, швы­ря­ли его, шли не­ров­но, дро­жа­ли.

И у меня про­шла дрожь не­сколь­ко раз по телу. Опра­вясь, я залез за па­зу­ху, вынул бра­у­нинг и про­клял себя за то, что забыл дома вто­рую обой­му. Нет, если уж я не остал­ся но­че­вать, то факел по­че­му я не взял с собой?! Мыс­лен­но я уви­дел ко­рот­кое со­об­ще­ние в га­зе­те о себе и зло­счаст­ном по­жар­ном.

Кошка вы­рос­ла в со­ба­ку и по­ка­ти­лась не­вда­ле­ке от саней. Я обер­нул­ся и уви­дел со­всем близ­ко за са­ня­ми вто­рую чет­ве­ро­но­гую тварь. Могу по­клясть­ся, что у неё были ост­рые уши и шла она за са­ня­ми легко, как по пар­ке­ту. Что-то гроз­ное и наг­лое было в её стрем­ле­нии. «Стая или их толь­ко две?»  — ду­ма­лось мне, и при слове "стая" варом об­ли­ло меня под шубой и паль­цы на ногах пе­ре­ста­ли стыть.

— Дер­жись по­креп­че и ло­ша­дей при­дер­жи­вай, я сей­час вы­стре­лю,  — вы­го­во­рил я го­ло­сом, но не своим, а не­из­вест­ным мне.

Воз­ни­ца толь­ко охнул в ответ и го­ло­ву втя­нул в плечи. Мне сверк­ну­ло в глаза и оглу­ши­тель­но уда­ри­ло. Потом вто­рой раз и тре­тий раз. Не помню, сколь­ко минут тре­па­ло меня на дне саней. Я слы­шал дикий, визг­ли­вый храп ло­ша­дей, сжи­мал бра­у­нинг, го­ло­вой уда­рил­ся обо что-то, ста­рал­ся вы­ныр­нуть из сена и в смер­тель­ном стра­хе думал, что у меня на груди вдруг ока­жет­ся гро­мад­ное жи­ли­стое тело. Видел уже мыс­лен­но свои рва­ные кишки... В это время воз­ни­ца завыл:

— Ого... го... вон он... вон... Гос­по­ди, вы­но­си, вы­но­си...

Я на­ко­нец спра­вил­ся с тяжёлой ов­чи­ной, вы­про­стал руки, под­нял­ся. Ни сзади, ни с боков не было чёрных зве­рей. Мело очень редко и при­лич­но, и в ред­кой пе­ле­не мер­цал оча­ро­ва­тель­ней­ший глаз, ко­то­рый я бы узнал из ты­ся­чи, ко­то­рый узнаю и те­перь,  — мер­цал фо­нарь моей боль­ни­цы. Тёмное гро­моз­ди­лось сзади него. «Куда кра­си­вее двор­ца...»  — по­мыс­лил я и вдруг в экс­та­зе ещё два раза вы­пу­стил пули из бра­у­нин­га назад, туда, где про­па­ли волки.

(М. А. Бул­га­ков, «Вьюга»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В то утро, про­хо­дя по лу­жай­ке, Ду­глас на­ткнул­ся на па­у­ти­ну. Не­ви­ди­мая нить кос­ну­лась его лба и не­слыш­но лоп­ну­ла.

И от этого пу­стяч­но­го слу­чая он на­сто­ро­жил­ся: день будет не такой, как все. Не такой еще и по­то­му, что бы­ва­ют дни, со­ткан­ные из одних за­па­хов, слов­но весь мир можно втя­нуть носом, как воз­дух: вдох­нуть и вы­дох­нуть,  — так объ­яс­нял Ду­гла­су и его де­ся­ти­лет­не­му брату Тому отец, когда вез их в ма­ши­не за город. А в дру­гие дни, го­во­рил еще отец, можно услы­шать каж­дый гром и каж­дый шорох все­лен­ной. Иные дни хо­ро­шо про­бо­вать на вкус, а иные  — на ощупь. А бы­ва­ют и такие, когда есть все сразу. Вот, на­при­мер, се­год­ня  — пах­нет так, будто в одну ночь там, за хол­ма­ми, не­весть от­ку­да взял­ся огром­ный фрук­то­вый сад, и все до са­мо­го го­ри­зон­та так и бла­го­уха­ет. В воз­ду­хе пах­нет до­ждем, но на небе  — ни об­лач­ка. Того и гляди, кто-то не­ве­до­мый за­хо­хо­чет в лесу, но пока там ти­ши­на…

Ду­глас во все глаза смот­рел на плы­ву­щие мимо поля. Нет, ни садом не пах­нет, ни до­ждем, да и от­ку­да бы, раз ни яб­лонь нет, ни туч. И кто там может хо­хо­тать в лесу?..

А все-таки,  — Ду­глас вздрог­нул,  — день этот какой-то осо­бен­ный.

Ма­ши­на оста­но­ви­лась в самом серд­це ти­хо­го леса.

— А ну, ре­бя­та, не ба­ло­вать­ся!

(Они под­тал­ки­ва­ли друг друга лок­тя­ми.)

— Хо­ро­шо, папа.

Маль­чи­ки вы­лез­ли из ма­ши­ны, за­хва­ти­ли синие же­стя­ные ведра и, сойдя с пу­стын­ной про­се­лоч­ной до­ро­ги, по­гру­зи­лись в за­па­хи земли, влаж­ной от не­дав­не­го дождя.

— Ищите пчел,  — ска­зал отец.  — Они все­гда вьют­ся возле ви­но­гра­да, как маль­чиш­ки возле кухни. Ду­глас! Ду­глас встре­пе­нул­ся.

— Опять ви­та­ешь в об­ла­ках,  — ска­зал отец.  — Спу­стись на землю, пой­дем с нами.

— Хо­ро­шо, папа.

И они гусь­ком по­бре­ли по лесу: впе­ре­ди отец, рос­лый и пле­чи­стый, за ним Ду­глас, а по­след­ним се­ме­нил ко­ро­тыш­ка Том. Под­ня­лись на не­вы­со­кий холм и по­смот­ре­ли вдаль. Вон там, ука­зал паль­цем отец, там оби­та­ют огром­ные, по-лет­не­му тихие ветры и, не­зри­мые, плы­вут в зе­ле­ных глу­би­нах, точно при­зрач­ные киты.

Ду­глас гля­нул в ту сто­ро­ну, ни­че­го не уви­дел и по­чув­ство­вал себя об­ма­ну­тым  — отец, как и де­душ­ка, вечно го­во­рит за­гад­ка­ми. И… и все-таки… Ду­глас за­та­ил ды­ха­ние и при­слу­шал­ся.

Что-то долж­но слу­чить­ся, по­ду­мал он, я уж знаю.

— А вот па­по­рот­ник, на­зы­ва­ет­ся «Ве­не­рин волос».  — Отец не­то­роп­ли­во шагал впе­ред, синее ведро по­звя­ки­ва­ло у него в руке.  — А это, чув­ству­е­те?  — И он ко­выр­нул землю нос­ком баш­ма­ка.  — Мил­ли­о­ны лет ко­пил­ся этот пе­ре­гной, осень за осе­нью па­да­ли ли­стья, пока земля не стала такой мяг­кой.

— Ух ты, я сту­паю как ин­де­ец,  — ска­зал Том.  — Со­всем не­слыш­но!

Ду­глас по­тро­гал землю, но ни­че­го не ощу­тил; он все время на­сто­ро­жен­но при­слу­ши­вал­ся. Мы окру­же­ны, думал он. Что-то слу­чит­ся! Но что? Он оста­но­вил­ся. Вы­хо­ди же! Где ты там? Что ты такое?  — мыс­лен­но кри­чал он.

Том и отец шли даль­ше по тихой, по­дат­ли­вой земле.

Рэй Бред­бе­ри. «Вино из оду­ван­чи­ков». 1957 г.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Хотел бы я ку­пить себе не­множ­ко сча­стья, если его где-ни­будь про­да­ют,  — ска­зал ста­рик.

«А на что ты его ку­пишь?  — спро­сил он себя.  — Разве его ку­пишь на по­те­рян­ный гар­пун, сло­ман­ный нож и по­ка­ле­чен­ные руки? Почем знать! Ты ведь хотел ку­пить сча­стье за во­семь­де­сят че­ты­ре дня, ко­то­рые ты про­вел в море. И, между про­чим, тебе его чуть было не про­да­ли... Не нужно ду­мать о вся­кой ерун­де. Сча­стье при­хо­дит к че­ло­ве­ку во вся­ком виде, разве его узна­ешь? Я бы, по­ло­жим, взял не­множ­ко сча­стья в каком угод­но виде и за­пла­тил за него все, что спро­сят. Хотел бы я уви­деть за­ре­во Га­ва­ны,  — по­ду­мал он.  — Ты слиш­ком много хо­чешь сразу, ста­рик. Но сей­час я хочу уви­деть огни Га­ва­ны  — и ни­че­го боль­ше».

Он по­про­бо­вал при­мо­стить­ся у руля по­удоб­нее и по тому, как уси­ли­лась боль, понял, что он и в самом деле не умер.

Он уви­дел за­ре­во го­род­ских огней около де­ся­ти часов ве­че­ра. Вна­ча­ле оно ка­за­лось толь­ко блед­ным си­я­ни­ем в небе, какое бы­ва­ет перед вос­хо­дом луны. Потом огни стали яв­ствен­но видны за по­ло­сой оке­а­на, по ко­то­ро­му креп­чав­ший ветер гнал вы­со­кую волну. Он пра­вил на эти огни и думал, что скоро, те­перь уже со­всем скоро вой­дет он в Гольф­ст­рим.

«Ну, вот и все,  — думал он.  — Ко­неч­но, они на­па­дут на меня снова. Но что может сде­лать с ними че­ло­век в тем­но­те го­лы­ми ру­ка­ми?»

Все его тело ло­ми­ло и сад­ни­ло, а ноч­ной холод уси­ли­вал боль его ран и на­тру­жен­ных рук и ног. «На­де­юсь, мне не нужно будет боль­ше сра­жать­ся,  — по­ду­мал он.  — Толь­ко бы мне боль­ше не сра­жать­ся!»

Но в пол­ночь он сра­жал­ся с аку­ла­ми снова  — и на этот раз знал, что борь­ба бес­по­лез­на. Они на­па­ли на него целой стаей, а он видел лишь по­ло­сы на воде, ко­то­рые про­чер­чи­ва­ли их плав­ни­ки, и свет, ко­то­рый они из­лу­ча­ли, когда ки­да­лись рвать рыбу. Он бил ду­бин­кой по го­ло­вам и слы­шал, как ляз­га­ют че­лю­сти и как со­тря­са­ет­ся лодка, когда они хва­та­ют рыбу снизу. Он от­ча­ян­но бил ду­бин­кой по чему-то не­ви­ди­мо­му, что мог толь­ко слы­шать и ося­зать, и вдруг по­чув­ство­вал, как ду­бин­ки не стало.

Он вы­рвал рум­пель из гнез­да и, держа его обе­и­ми ру­ка­ми, бил и ко­ло­тил им, на­но­ся удар за уда­ром. Но акулы уже были у са­мо­го носа лодки и

на­бра­сы­ва­лись на рыбу одна за дру­гой и все разом, от­ди­рая от нее куски мяса, ко­то­рые све­ти­лись в море; акулы раз­во­ра­чи­ва­лись снова, чтобы снова на­ки­нуть­ся на свою до­бы­чу.

Одна из акул под­плы­ла на­ко­нец к самой го­ло­ве рыбы, и тогда ста­рик понял, что все кон­че­но. Он уда­рил рум­пе­лем по носу акулы, там, где ее зубы за­стря­ли в креп­ких ко­стях ры­бьей го­ло­вы. Уда­рил раз, дру­гой и тре­тий.

Услы­шав, как за­тре­щал и рас­ко­лол­ся рум­пель, он стук­нул акулу рас­щеп­лен­ной ру­ко­ят­кой. Ста­рик по­чув­ство­вал, как де­ре­во вон­зи­лось в мясо, и, зная, что об­ло­мок ост­рый, уда­рил акулу снова. Она бро­си­ла рыбу и от­плы­ла по­даль­ше. То была по­след­няя акула из на­пав­шей на него стаи. Им боль­ше не­че­го было есть.

(Эр­нест Хе­мин­гу­эй. «Ста­рик и море», 1952 г.)