Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Од­на­ж­ды ночью, вы­хо­дя из док­тор­ско­го клуба со своим партнёром, чи­нов­ни­ком, он не удер­жал­ся и ска­зал:

– Если б вы знали, с какой оча­ро­ва­тель­ной жен­щи­ной я по­зна­ко­мил­ся в Ялте!

Чи­нов­ник сел в сани и по­ехал, но вдруг обер­нул­ся и оклик­нул:

– Дмит­рий Дмит­рич!

– Что?

– А да­ве­ча вы были правы: осет­ри­на-то с душ­ком!

Эти слова, такие обыч­ные, по­че­му-то вдруг воз­му­ти­ли Гу­ро­ва, по­ка­за­лись ему уни­зи­тель­ны­ми, не­чи­сты­ми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бес­тол­ко­вые ночи, какие не­ин­те­рес­ные, не­за­мет­ные дни! Не­исто­вая игра в карты, об­жор­ство, пьян­ство, по­сто­ян­ные раз­го­во­ры всё об одном. Не­нуж­ные дела и раз­го­во­ры всё об одном от­хва­ты­ва­ют на свою долю луч­шую часть вре­ме­ни, луч­шие силы, и в конце кон­цов оста­ет­ся какая-то куцая, бес­кры­лая жизнь, какая-то че­пу­ха, и уйти и бе­жать нель­зя, точно

си­дишь в су­ма­сшед­шем доме или в аре­стант­ских ротах!

Гуров не спал всю ночь и воз­му­щал­ся и затем весь день провёл с го­лов­ной болью. И в сле­ду­ю­щие ночи он спал дурно, всё сидел в по­сте­ли и думал или ходил из угла в угол. Дети ему на­до­е­ли, банк на­до­ел, не хо­те­лось ни­ку­да идти, ни о чём го­во­рить.

В де­каб­ре на празд­ни­ках он со­брал­ся в до­ро­гу и ска­зал жене, что уез­жа­ет в Пе­тер­бург хло­по­тать за од­но­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хо­ро­шо. Ему хо­те­лось по­ви­дать­ся с Анной Сер­ге­ев­ной и по­го­во­рить, устро­ить сви­да­ние, если можно.

При­е­хал он в С. утром и занял в го­сти­ни­це луч­ший номер, где весь пол был об­тя­нут серым сол­дат­ским сук­ном и была на столе чер­ниль­ни­ца, серая от пыли, со всад­ни­ком на ло­ша­ди, у ко­то­ро­го была под­ня­та рука со шля­пой, а го­ло­ва от­би­та. Швей­цар дал ему нуж­ные све­де­ния: фон Ди­де­риц живёт на Старо-Гон­чар­ной улице, в соб­ствен­ном доме – это не­да­ле­ко от го­сти­ни­цы, живёт хо­ро­шо, бо­га­то, имеет своих ло­ша­дей, его все знают в го­ро­де. Швей­цар вы­го­ва­ри­вал так: Дры­ды­риц.

Гуров не спеша пошёл на Старо-Гон­чар­ную, отыс­кал дом. Как раз про­тив дома тя­нул­ся забор, серый, длин­ный, с гвоз­дя­ми.

«От та­ко­го за­бо­ра убе­жишь», – думал Гуров, по­гля­ды­вая то на окна, то на забор.

Он со­об­ра­жал: се­год­ня день не­при­сут­ствен­ный, и муж, ве­ро­ят­но, дома. Да и всё равно, было бы бес­такт­но войти в дом и сму­тить. Если же по­слать за­пис­ку, то она, по­жа­луй, попадёт в руки мужу, и тогда всё можно ис­пор­тить. Лучше всего по­ло­жить­ся на слу­чай. И он всё ходил по улице и около за­бо­ра под­жи­дал этого слу­чая. Он видел, как в во­ро­та вошёл нищий и на него на­па­ли со­ба­ки, потом, час спу­стя, слы­шал игру на рояли, и звуки до­но­си­лись сла­бые, не­яс­ные. Долж­но быть, Анна Сер­ге­ев­на иг­ра­ла. Па­рад­ная дверь вдруг от­во­ри­лась, и из неё вышла какая-то ста­руш­ка, а за нею бежал зна­ко­мый белый шпиц. Гуров хотел по­звать со­ба­ку, но у него вдруг за­би­лось серд­це, и он от вол­не­ния не мог вспом­нить, как зовут шпица.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ста­но­вой при­став Семён Ильич Прач­кин ходил по своей ком­на­те из угла в угол и ста­рал­ся за­глу­шить в себе не­при­ят­ное чув­ство. Вчера он за­ез­жал по делу к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку, сел не­ча­ян­но иг­рать в карты и про­иг­рал во­семь руб­лей. Сумма ни­чтож­ная, пу­стяш­ная, но бес жад­но­сти и ко­ры­сто­лю­бия сидел в ухе ста­но­во­го и упре­кал его в рас­то­чи­тель­но­сти.

– Во­семь руб­лей – экая важ­ность! – за­глу­шал в себе Прач­кин этого беса. – Люди и боль­ше про­иг­ры­ва­ют, да ни­че­го. И к тому же день­ги дело на­жив­ное... Съез­дил раз на фаб­ри­ку или в трак­тир Ры­ло­ва, вот тебе и все во­семь, даже ещё боль­ше!

– «Зима... Кре­стья­нин, тор­же­ствуя...» – мо­но­тон­но зуб­рил в со­сед­ней ком­на­те сын ста­но­во­го, Ваня. – «Кре­стья­нин тор­же­ствуя... об­нов­ля­ет путь...»

– Да и отыг­рать­ся можно... Что это там «тор­же­ствуя?»

– «Кре­стья­нин, тор­же­ствуя, об­нов­ля­ет путь... об­нов­ля­ет...»

– «Тор­же­ствуя...» – про­дол­жал раз­мыш­лять Прач­кин. – Вле­пить бы ему де­ся­ток го­ря­чих, так не очень бы тор­же­ство­вал. Чем тор­же­ство­вать, лучше бы по­да­ти ис­прав­но пла­тил... Во­семь руб­лей – экая важ­ность! Не во­семь тысяч, все­гда отыг­рать­ся можно...

– «Его ло­шад­ка, снег почуя... снег почуя, плетётся рысью как-ни­будь...»

– Ещё бы она вскачь по­нес­лась! Рысак какой нашёлся, скажи на ми­лость!

Кляча – кляча и есть... Не­рас­су­ди­тель­ный мужик рад спья­ну ло­шадь гнать, а потом как уго­дит в про­рубь или в овраг, тогда и во­зись с ним... По­ска­чи толь­ко мне, так я тебе та­ко­го ски­пи­да­ру про­пи­шу, что лет пять не за­бу­дешь!..

И зачем это я с ма­лень­кой пошёл? Пойди я с туза треф, не был бы я без двух...

– «Браз­ды пу­ши­стые взры­вая, летит ки­бит­ка уда­лая... браз­ды пу­ши­стые взры­вая...»

– «Взры­вая... Браз­ды взры­вая... браз­ды...» Ска­жет же эта­кую штуку! Поз­во­ля­ют же пи­сать, про­сти гос­по­ди! А всё де­сят­ка, в сущ­но­сти, на­де­ла­ла! При­нес­ли же её черти не во­вре­мя!

– «Вот бе­га­ет дво­ро­вый маль­чик... дво­ро­вый маль­чик, в са­лаз­ки Жучку по­са­див... по­са­див...»

– Стало быть, на­ел­ся, коли бе­га­ет да ба­лу­ет­ся... А у ро­ди­те­лей нет того в уме, чтоб маль­чиш­ку за дело уса­дить. Чем со­ба­ку-то во­зить, лучше бы дрова колол или Свя­щен­ное пи­са­ние читал... И собак тоже раз­ве­ли... ни прой­ти, ни про­ехать! Было бы мне после ужина не са­дить­ся... По­ужи­нать бы, да и уехать...

– «Ему и боль­но и смеш­но, а мать гро­зит... а мать гро­зит ему в окно...»

– Грози, грози... Лень на двор выйти да на­ка­зать... За­дра­ла бы ему шубёнку да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем паль­цем гро­зить... А-то, гляди, вый­дет из него пья­ни­ца... Кто это со­чи­нил? – спро­сил гром­ко Прач­кин.

– Пуш­кин, па­па­ша.

– Пуш­кин? Гм!.. Долж­но быть, чудак какой-ни­будь. Пишут-пишут, а что пишут – и сами не по­ни­ма­ют. Лишь бы на­пи­сать!

– Па­па­ша, мужик муку привёз! – крик­нул Ваня.

– При­нять!

Но и мука не раз­ве­се­ли­ла Прач­ки­на. Чем более он уте­шал себя, тем чув­стви­тель­нее ста­но­ви­лась для него по­те­ря. Так было жалко вось­ми руб­лей, так жалко, точно он в самом деле про­иг­рал во­семь тысяч. Когда Ваня кон­чил урок и умолк, Прач­кин стал у окна и, тоскуя, впе­рил свой пе­чаль­ный взор в снеж­ные су­гро­бы... Но вид су­гро­бов толь­ко рас­те­ре­бил его сер­деч­ную рану. Он на­пом­нил ему о вче­раш­ней по­езд­ке к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку.

За­иг­ра­ла желчь, под­ка­ти­ло под душу... По­треб­ность из­лить на чём-ни­будь своё горе до­стиг­ла сте­пе­ней, не тер­пя­щих от­ла­га­тель­ства. Он не вынес...

– Ваня! – крик­нул он. – Иди, я тебя вы­се­ку за то, что ты вчера стек­ло раз­бил!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Смот­рю на цве­ток жас­ми­на. Его чи­сто­та, неж­ность и тон­кость не­прав­до­по­доб­ны, глаз не уста­ет лю­бо­вать­ся им. Кроме того, он ис­то­ча­ет не­по­вто­ри­мый во всей мно­го­об­раз­ной при­ро­де, толь­ко ему, жас­ми­ну, при­су­щий аро­мат. Его кон­струк­ция про­ста и стро­га, он по­стро­ен по за­ко­нам сим­мет­рии, его че­ты­ре ле­пест­ка, рас­по­ло­жен­ные кре­сто­об­раз­но, как бы впи­сы­ва­ют­ся в услов­ный круг.

Всё это – и белые ле­пест­ки, и жёлтая серд­це­ви­на, и даже сам аро­мат, – всё это со­зда­но при ис­поль­зо­ва­нии ста четырёх эле­мен­тов таб­ли­цы Мен­де­ле­е­ва путём хит­ро­ум­ных (или ге­ни­аль­ных?) ком­би­на­ций. Ни один эле­мент в чи­стом виде жас­ми­ном не пах­нет. Ни один эле­мент не может про­из­ве­сти такое же эс­те­ти­че­ское воз­дей­ствие, какое про­из­во­дит живой цве­ток.

Ну, ко­неч­но. Ведь и буквы, бу­дучи рас­сы­пан­ны­ми, не зна­чат ни­че­го. Возьмём хотя бы такой без­душ­ный и бес­чув­ствен­ный, бес­цвет­ный набор букв:

в, з, ы, з, ш, х, о, м, у, д, н, и, о, ы, р, а, д, с, в, к, о, у, ь, н, о, м, р, о, к, н, ж, ы, и, й, ж, у, ь, и, е, я, ж, у, ь, и, е, я, ж, с, ч, б, ш, ь, о, ч, н, х, а, т, и, у, с, п, ы, ж, я, н, е, м, ж, л, е, н, в, о, у, г б, и, в, з, д, я, з, с, а, д, з, е, в, з, ю, о, е, о, г, и, п, р, ш, о.

Уви­дим ли мы, читая эти буквы, какую-ни­будь кар­ти­ну, тем более пре­крас­ную? Услы­шим ли пре­лесть чёрной ночи, её ти­ши­ну? Воз­ник­нет ли перед нами мер­ца­ние звёзд, по­чув­ству­ем ли мы в гор­та­ни про­хла­ду ноч­но­го све­же­го воз­ду­ха, а на серд­це не­изъ­яс­ни­мую тре­во­гу и сла­дость?

Но вот буквы ме­ня­ют­ся ме­ста­ми, груп­пи­ру­ют­ся, со­от­вет­ству­ю­щим об­ра­зом ком­би­ни­ру­ют­ся, и мы чи­та­ем, шеп­чем про себя, по­вто­ря­ем вслух:

Не ана­ло­гич­ным ли об­ра­зом пе­ре­груп­пи­ро­вы­ва­ют­ся и эле­мен­ты Мен­де­ле­е­вой таб­ли­цы, чтобы из их без­душ­ной, бес­чув­ствен­ной рос­сы­пи по­лу­чил­ся живой, бла­го­уха­ю­щий цве­ток жас­ми­на?

Те­перь по­ста­вим себе во­прос: сколь­ко мил­ли­о­нов лет нужно встря­хи­вать на под­но­се и пе­ре­ме­ши­вать рас­сы­пан­ные буквы, чтобы они сами сло­жи­лись в конце кон­цов в ге­ни­аль­ное <…> чет­ве­ро­сти­шие?

Или в поэму «Демон»? Или в це­ло­го Гёте?

Не знаю, как там с цвет­ком, но для того чтобы из рас­сы­пан­ных букв по­лу­чи­лось ге­ни­аль­ное сти­хо­тво­ре­ние, нужен – как ни пе­чаль­но в этом при­зна­вать­ся – поэт.