Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В то утро, про­хо­дя по лу­жай­ке, Ду­глас на­ткнул­ся на па­у­ти­ну. Не­ви­ди­мая нить кос­ну­лась его лба и не­слыш­но лоп­ну­ла.

И от этого пу­стяч­но­го слу­чая он на­сто­ро­жил­ся: день будет не такой, как все. Не такой еще и по­то­му, что бы­ва­ют дни, со­ткан­ные из одних за­па­хов, слов­но весь мир можно втя­нуть носом, как воз­дух: вдох­нуть и вы­дох­нуть,  — так объ­яс­нял Ду­гла­су и его де­ся­ти­лет­не­му брату Тому отец, когда вез их в ма­ши­не за город. А в дру­гие дни, го­во­рил еще отец, можно услы­шать каж­дый гром и каж­дый шорох все­лен­ной. Иные дни хо­ро­шо про­бо­вать на вкус, а иные  — на ощупь. А бы­ва­ют и такие, когда есть все сразу. Вот, на­при­мер, се­год­ня  — пах­нет так, будто в одну ночь там, за хол­ма­ми, не­весть от­ку­да взял­ся огром­ный фрук­то­вый сад, и все до са­мо­го го­ри­зон­та так и бла­го­уха­ет. В воз­ду­хе пах­нет до­ждем, но на небе  — ни об­лач­ка. Того и гляди, кто-то не­ве­до­мый за­хо­хо­чет в лесу, но пока там ти­ши­на…

Ду­глас во все глаза смот­рел на плы­ву­щие мимо поля. Нет, ни садом не пах­нет, ни до­ждем, да и от­ку­да бы, раз ни яб­лонь нет, ни туч. И кто там может хо­хо­тать в лесу?..

А все-таки,  — Ду­глас вздрог­нул,  — день этот какой-то осо­бен­ный.

Ма­ши­на оста­но­ви­лась в самом серд­це ти­хо­го леса.

— А ну, ре­бя­та, не ба­ло­вать­ся!

(Они под­тал­ки­ва­ли друг друга лок­тя­ми.)

— Хо­ро­шо, папа.

Маль­чи­ки вы­лез­ли из ма­ши­ны, за­хва­ти­ли синие же­стя­ные ведра и, сойдя с пу­стын­ной про­се­лоч­ной до­ро­ги, по­гру­зи­лись в за­па­хи земли, влаж­ной от не­дав­не­го дождя.

— Ищите пчел,  — ска­зал отец.  — Они все­гда вьют­ся возле ви­но­гра­да, как маль­чиш­ки возле кухни. Ду­глас! Ду­глас встре­пе­нул­ся.

— Опять ви­та­ешь в об­ла­ках,  — ска­зал отец.  — Спу­стись на землю, пой­дем с нами.

— Хо­ро­шо, папа.

И они гусь­ком по­бре­ли по лесу: впе­ре­ди отец, рос­лый и пле­чи­стый, за ним Ду­глас, а по­след­ним се­ме­нил ко­ро­тыш­ка Том. Под­ня­лись на не­вы­со­кий холм и по­смот­ре­ли вдаль. Вон там, ука­зал паль­цем отец, там оби­та­ют огром­ные, по-лет­не­му тихие ветры и, не­зри­мые, плы­вут в зе­ле­ных глу­би­нах, точно при­зрач­ные киты.

Ду­глас гля­нул в ту сто­ро­ну, ни­че­го не уви­дел и по­чув­ство­вал себя об­ма­ну­тым  — отец, как и де­душ­ка, вечно го­во­рит за­гад­ка­ми. И… и все-таки… Ду­глас за­та­ил ды­ха­ние и при­слу­шал­ся.

Что-то долж­но слу­чить­ся, по­ду­мал он, я уж знаю.

— А вот па­по­рот­ник, на­зы­ва­ет­ся «Ве­не­рин волос».  — Отец не­то­роп­ли­во шагал впе­ред, синее ведро по­звя­ки­ва­ло у него в руке.  — А это, чув­ству­е­те?  — И он ко­выр­нул землю нос­ком баш­ма­ка.  — Мил­ли­о­ны лет ко­пил­ся этот пе­ре­гной, осень за осе­нью па­да­ли ли­стья, пока земля не стала такой мяг­кой.

— Ух ты, я сту­паю как ин­де­ец,  — ска­зал Том.  — Со­всем не­слыш­но!

Ду­глас по­тро­гал землю, но ни­че­го не ощу­тил; он все время на­сто­ро­жен­но при­слу­ши­вал­ся. Мы окру­же­ны, думал он. Что-то слу­чит­ся! Но что? Он оста­но­вил­ся. Вы­хо­ди же! Где ты там? Что ты такое?  — мыс­лен­но кри­чал он.

Том и отец шли даль­ше по тихой, по­дат­ли­вой земле.

Рэй Бред­бе­ри. «Вино из оду­ван­чи­ков». 1957 г.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Уже в те­че­ние пер­во­го дня отец разъ­яс­нил ма­те­ри и сест­ре иму­ще­ствен­ное по­ло­же­ние семьи и виды на бу­ду­щее. Он часто вста­вал из-за стола и из­вле­кал из своей ма­лень­кой до­маш­ней кассы, ко­то­рая со­хра­ни­лась от его по­го­рев­шей пять лет назад фирмы, то какую-ни­будь кви­тан­цию, то за­пис­ную книж­ку. Слыш­но было, как он от­пи­рал слож­ный замок и, до­став то, что искал, опять по­во­ра­чи­вал ключ. Эти объ­яс­не­ния отца были от­ча­сти пер­вой уте­ши­тель­ной но­во­стью, услы­шан­ной Гре­го­ром с на­ча­ла его за­то­че­ния. Он счи­тал, что от того пред­при­я­тия у отца ре­ши­тель­но ни­че­го не оста­лось, во вся­ком слу­чае, отец не утвер­ждал про­тив­но­го, а Гре­гор его об этом не спра­ши­вал. Един­ствен­ной в ту пору за­бо­той Гре­го­ра было сде­лать все, чтобы семья как можно ско­рей за­бы­ла банк­рот­ство, при­вед­шее всех в со­сто­я­ние пол­ной без­на­деж­но­сти. По­это­му он начал тогда тру­дить­ся с осо­бым пылом и чуть ли не сразу сде­лал­ся из ма­лень­ко­го при­каз­чи­ка вояже-ром, у ко­то­ро­го были, ко­неч­но, со­всем дру­гие за­ра­бот­ки и чьи де­ло­вые успе­хи тот­час же, в виде ко­мис­си­он­ных, пре­вра­ща­лись в на­лич­ные день­ги, ка­ко­вые и можно было по­ло­жить дома на стол перед удив­лен­ной и счаст­ли­вой се­мьей. То были хо­ро­шие вре­ме­на, и потом они уже ни­ко­гда, по край­ней мере в преж­нем ве­ли­ко­ле­пии, не по­вто­ря­лись, хотя Гре­гор и позже за­ра­ба­ты­вал столь­ко, что мог со­дер­жать и дей­стви­тель­но со­дер­жал семью. К этому все при­вык­ли  — и семья, и сам Гре­гор; день­ги у него с бла­го­дар­но­стью при­ни­ма­ли, а он охот­но их давал, но осо­бой теп­ло­ты боль­ше не воз­ни­ка­ло. Толь­ко сест­ра оста­лась все-таки близ­ка Гре­го­ру; и так как она в от­ли­чие от него очень лю­би­ла му­зы­ку и тро­га­тель­но иг­ра­ла на скрип­ке, у Гре­го­ра была тай­ная мысль опре­де­лить ее на бу­ду­щий год в кон­сер­ва­то­рию, не­смот­ря на боль­шие рас­хо­ды, ко­то­рые это вы­зо­вет и ко­то­рые при­дет­ся по­крыть за счет чего-то дру­го­го. Во время ко­рот­ких за­дер­жек Гре­го­ра в го­ро­де в раз­го­во­рах с сест­рой часто упо­ми­на­лась кон­сер­ва­то­рия, но упо­ми­на­лась все­гда как пре­крас­ная, не­сбы­точ­ная мечта, и даже эти не­вин­ные упо­ми­на­ния вы­зы­ва­ли у ро­ди­те­лей не­удо­воль­ствие; од­на­ко Гре­гор думал о кон­сер­ва­то­рии очень опре­де­лен­но и со­би­рал­ся тор­же­ствен­но за­явить о своем на­ме­ре­нии в канун рож­де­ства.

Такие, со­всем бес­по­лез­ные в ны­неш­нем его со­сто­я­нии мысли вер­те­лись в го­ло­ве Гре­го­ра, когда он, при­слу­ши­ва­ясь, стой­мя при­ли­пал к двери. Уто­мив­шись, он нет-нет да пе­ре­ста­вал слу­шать и, не­ча­ян­но скло­нив го­ло­ву, уда­рял­ся о дверь, но тот­час же опять вы­прям­лял­ся, так как ма­лей­ший учи­нен­ный им шум был слы­шен за две­рью и за­став­лял всех умол­кать. «Что он там опять вы­тво­ря­ет?»  — го­во­рил после не­боль­шой паузы отец, явно глядя на дверь, и лишь после этого по­сте­пен­но воз­об­нов­лял­ся пре­рван­ный раз­го­вор.

Так вот, по­сте­пен­но (ибо отец по­вто­рял­ся в своих объ­яс­не­ни­ях  — от­ча­сти по­то­му, что давно уже ото­шел от этих дел, от­ча­сти же по­то­му, что мать не все по­ни­ма­ла с пер­во­го раза) Гре­гор с до­ста­точ­ны­ми по­дроб­но­стя­ми узнал, что, не­смот­ря на все беды, от ста­рых вре­мен со­хра­ни­лось еще ма­лень­кое со­сто­я­ние и что оно, так как про­цен­тов не тро­га­ли, за эти годы даже не-много вы­рос­ло. Кроме того, ока­за­лось, что день­ги, ко­то­рые еже­ме­сяч­но при­но­сил домой Гре­гор  — он остав­лял себе всего не­сколь­ко гуль­де­нов,  — ухо­ди­ли не це­ли­ком и об­ра­зо­ва­ли не­боль­шой ка­пи­тал. Стоя за две­рью, Гре­гор уси­лен­но кивал го­ло­вой, об­ра­до­ван­ный такой не­ожи­дан­ной преду­смот­ри­тель­но­стью и бе­реж­ли­во­стью. Во­об­ще-то он мог бы этими лиш­ни­ми день­га­ми по­га­сить часть от­цов­ско­го долга и при­бли­зить тот день, когда он, Гре­гор, волей был бы от­ка­зать­ся от своей служ­бы, но те­перь ока­за­лось не­со­мнен­но лучше, что отец рас­по­ря­дил­ся день­га­ми имен­но так.

(Франц Кафка «Пре­вра­ще­ние», 1912 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Г-жа Лу­а­зель узна­ла страш­ную жизнь бед­ня­ков. Впро­чем, она сразу же ге­ро­и­че­ски при­ми­ри­лась со своей судь­бой. Нужно вы­пла­тить этот ужас­ный долг. И она его вы­пла­тит. Рас­счи­та­ли при­слу­гу, пе­ре­ме­ни­ли квар­ти­ру  — на­ня­ли ман­сар­ду под самой кры­шей.

Она узна­ла тя­же­лый до­маш­ний труд, не­на­вист­ную ку­хон­ную возню. Она мыла по­су­ду, ломая ро­зо­вые ногти о жир­ные горш­ки и ка­стрюли. Она сти­ра­ла белье, ру­баш­ки, по­ло­тен­ца и раз­ве­ши­ва­ла их на ве­рев­ке; каж­дое утро вы­но­си­ла на улицу сор, тас­ка­ла воду, оста­нав­ли­ва­ясь пе­ре­дох­нуть на каж­дой пло­щад­ке. Оде­тая как жен­щи­на из про­сто­на­ро­дья, с кор­зин­кой на руке, она хо­ди­ла по лав­кам  — в бу­лоч­ную, в мяс­ную, в овощ­ную, тор­го­ва­лась, бра­ни­лась с ла­воч­ни­ка­ми, от­ста­и­ва­ла каж­дое су из своих ни­щен­ских средств.

Каж­дый месяц надо было пла­тить по одним век­се­лям, воз­об­нов­лять дру­гие, вы­пра­ши­вать от­сроч­ку по тре­тьим. Муж ра­бо­тал ве­че­ра­ми, под­во­дя ба­ланс для од­но­го ком­мер­сан­та, а ино­гда не спал ночей, пе­ре­пи­сы­вая ру­ко­пи­си по пяти су за стра­ни­цу.

Такая жизнь про­дол­жа­лась де­сять лет. Через де­сять лет они все вы­пла­ти­ли, ре­ши­тель­но все, даже гра­би­тель­ский рост, даже на­ко­пив­ши­е­ся слож­ные про­цен­ты. Г-жа Лу­а­зель силь­но по­ста­ре­ла. Она стала шире в пле­чах, жест­че, гру­бее, стала такою, ка­ки­ми бы­ва­ют хо­зяй­ки в бед­ных се­мьях. Она хо­ди­ла рас­тре­пан­ная, в съе­хав­шей на сто­ро­ну юбке, с крас­ны­ми ру­ка­ми, го­во­ри­ла гром­ким го­ло­сом, сама мыла полы го­ря­чей водой. Но ино­гда, в те часы, когда муж бывал на служ­бе, она са­ди­лась к окну и вспо­ми­на­ла тот бал, тот вечер, когда она имела такой успех и была так об­во­ро­жи­тель­на.

Что было бы, если бы она не по­те­ря­ла оже­ре­лья? Кто знает? Кто знает? Как из­мен­чи­ва и ка­приз­на жизнь! Как мало нужно для того, чтобы спа­сти или по­гу­бить че­ло­ве­ка.

Как-то в вос­кре­се­нье, выйдя про­гу­лять­ся по Ели­сей­ским Полям, чтобы от­дох­нуть от тру­дов целой не­де­ли, она вдруг уви­де­ла жен­щи­ну, ко­то­рая вела за руку ре­бен­ка. Это была г-жа Фо­ре­стье, все такая же мо­ло­дая, такая же кра­си­вая, такая же оча­ро­ва­тель­ная.

Г-жа Лу­а­зель взвол­но­ва­лась. За­го­во­рить с ней? Ну ко­неч­но. Те­перь, когда она вы­пла­ти­ла долг, можно все рас­ска­зать. По­че­му бы нет.

Она по­до­шла ближе.

— Здрав­ствуй, Жанна.

— Но... су­да­ры­ня... я не знаю... Вы, верно, ошиб­лись.

— Нет. Я Ма­тиль­да Лу­а­зель.

Ее при­я­тель­ни­ца ах­ну­ла:

— Бед­ная моя Ма­тиль­да, как ты из­ме­ни­лась!

— Да, мне при­ш­лось пе­ре­жить труд­ное время, с тех пор как мы с тобой рас­ста­лись. Я много ви­де­ла нужды... и все из-за тебя!

— Из-за меня? Каким об­ра­зом?

— Пом­нишь то брил­ли­ан­то­вое оже­ре­лье, что ты дала мне на­деть на бал в ми­ни­стер­стве?

— Помню. Ну и что же?

— Так вот, я его по­те­ря­ла.

— Как! Ты же мне вер­ну­ла его.

— Я вер­ну­ла дру­гое, точно такое же. И целых де­сять лет мы за него вы­пла­чи­ва­ли долг. Ты по­ни­ма­ешь, как нам труд­но при­ш­лось, у нас ни­че­го не было. Те­перь с этим по­кон­че­но. И ска­зать нель­зя, до чего я этому рада.

Г-жа Фо­ре­стье оста­но­ви­лась как вко­пан­ная.

— Ты го­во­ришь, вы ку­пи­ли новое оже­ре­лье вза­мен моего?

— Да. А ты так ни­че­го и не за­ме­ти­ла? Они были очень по­хо­жи.

И она улыб­ну­лась тор­же­ству­ю­ще и про­сто­душ­но. Г-жа Фо­ре­стье в вол­не­нии схва­ти­ла ее за руки.

— О бед­ная моя Ма­тиль­да! Ведь мои брил­ли­ан­ты были фаль­ши­вые! Они сто­и­ли самое боль­шее пять­сот фран­ков.

(Ги де Мо­пас­сан. «Оже­ре­лье», 1884 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ди­рек­тор от­крыл дверь. Они очу­ти­лись в боль­шом голом зале, очень

свет­лом и сол­неч­ном: южная стена его была одно сплош­ное окно. Пять или шесть нянь в фор­мен­ных брюч­ных ко­стю­мах из бе­ло­го вис­коз­но­го по­лот­на и в белых асеп­ти­че­ских, скры­ва­ю­щих во­ло­сы ша­поч­ках были за­ня­ты тем, что рас­став­ля­ли на полу цветы. Ста­ви­ли в длин­ную линию боль­шие вазы, пе­ре­пол­нен­ные пыш­ны­ми ро­за­ми. Ле­пест­ки их были шел­ко­ви­сто глад­ки, слов­но щеки ты­сяч­но­го сонма ан­ге­лов  — нежно-ру­мя­ных ин­до­ев­ро­пей­ских хе­ру­ви­мов, и лу­че­зар­но-чай­ных ки­тай­чат, и мек­си­кан­ских смуг­ляч­ков, и пур­пур­ных от чрез­мер­но­го усер­дия не­бес­ных тру­ба­чей, и ан­ге­лов блед­ных как смерть, блед­ных мра­мор­ной над­гроб­ной бе­лиз­ною.

Ди­рек­тор вошел  — няни вста­ли смир­но.

— Книги по ме­стам,  — ска­зал он ко­рот­ко.

Няни без слов по­ви­но­ва­лись. Между ва­за­ми они раз­ме­сти­ли стой­мя и рас­кры­ли боль­ше­фор­мат­ные дет­ские книги, ма­ня­щие пест­ро рас­кра­шен­ны­ми изоб­ра­же­ни­я­ми зве­рей, рыб, птиц.

— При­вез­ти пол­зун­ков.

Няни по­бе­жа­ли вы­пол­нять при­ка­за­ние и ми­ну­ты через две воз­вра­ти­лись; каж­дая ка­ти­ла вы­со­кую, в че­ты­ре сет­ча­тых этажа, те­леж­ку, гру­жен­ную вось­ми­ме­сяч­ны­ми мла­ден­ца­ми, как две капли воды по­хо­жи­ми друг на друга (явно из одной груп­пы Бо­ка­нов­ско­го) и оде­ты­ми все в хаки (от­ли­чи­тель­ный цвет касты «дель­та»).

— Снять на пол.

Мла­ден­цев сгру­зи­ли с про­во­лоч­ных сеток.

— По­вер­нуть лицом к цве­там и кни­гам.

За­ви­дя книги и цветы, дет­ские ше­рен­ги смолк­ли и дви­ну­лись полз­ком к этим скоп­ле­ньям цвета, к этим кра­соч­ным об­ра­зам, таким празд­нич­но-пест­рым на белых стра­ни­цах. А тут и солн­це вышло из-за об­лач­ка. Розы вспых­ну­ли, точно вос­пла­ме­нен­ные вне­зап­ной стра­стью;глян­це­ви­тые стра­ни­цы книг как бы оза­ри­лись новым и глу­бин­ным смыс­лом. Мла­ден­цы по­полз­ли быст­рей, воз­буж­ден­но по­пис­ки­вая, гукая и ще­бе­ча от удо­воль­ствия.

— Пре­вос­ход­но!  — ска­зал Ди­рек­тор, по­ти­рая руки.  — Как по за­ка­зу

по­лу­чи­лось.

Самые рез­вые из пол­зун­ков до­стиг­ли уже цели. Ру­чон­ки про­тя­ну­лись не­уве­рен­но, до­тро­ну­лись, схва­ти­ли, об­ры­вая ле­пест­ки пре­об­ра­жен­ных солн­цем роз, ком­кая цве­ти­стые кар­тин­ки. Ди­рек­тор по­до­ждал, пока все дети не при­со­еди­ни­лись к этому ра­дост­но­му за­ня­тию.

— Сле­ди­те вни­ма­тель­но!  — ска­зал он сту­ден­там. И подал знак вски­ну­той рукой. Стар­шая няня, сто­яв­шая у щита управ­ле­ния в дру­гом конце зала, вклю­чи­ла ру­биль­ник.

Что-то бах­ну­ло, за­гро­хо­та­ло. За­вы­ла си­ре­на, с каж­дой се­кун­дой все прон­зи­тель­нее. Бе­ше­но за­зве­не­ли сиг­наль­ные звон­ки.

Дети тре­пых­ну­лись, за­пла­ка­ли в голос; ли­чи­ки их ис­ка­зи­лись от ужаса.

— А сей­час,  — не ска­зал, а про­кри­чал Ди­рек­тор (ибо шум стоял оглу­ши­тель­ный),  — сей­час мы слег­ка по­дей­ству­ем на них элек­тро­то­ком, чтобы за­кре­пить пре­по­дан­ный урок.

Он опять взмах­нул рукой, и Стар­шая вклю­чи­ла вто­рой ру­биль­ник. Плач детей сме­нил­ся от­ча­ян­ны­ми воп­ля­ми. Было что-то дикое, почти безум­ное в их рез­ких су­до­рож­ных вскри­ках. Дет­ские тель­ца вздра­ги­ва­ли, це­пе­не­ли; руки и ноги дер­га­лись, как у ма­ри­о­не­ток.

(Олдос Хакс­ли. «О див­ный новый мир», 1932 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Хотел бы я ку­пить себе не­множ­ко сча­стья, если его где-ни­будь про­да­ют,  — ска­зал ста­рик.

«А на что ты его ку­пишь?  — спро­сил он себя.  — Разве его ку­пишь на по­те­рян­ный гар­пун, сло­ман­ный нож и по­ка­ле­чен­ные руки? Почем знать! Ты ведь хотел ку­пить сча­стье за во­семь­де­сят че­ты­ре дня, ко­то­рые ты про­вел в море. И, между про­чим, тебе его чуть было не про­да­ли... Не нужно ду­мать о вся­кой ерун­де. Сча­стье при­хо­дит к че­ло­ве­ку во вся­ком виде, разве его узна­ешь? Я бы, по­ло­жим, взял не­множ­ко сча­стья в каком угод­но виде и за­пла­тил за него все, что спро­сят. Хотел бы я уви­деть за­ре­во Га­ва­ны,  — по­ду­мал он.  — Ты слиш­ком много хо­чешь сразу, ста­рик. Но сей­час я хочу уви­деть огни Га­ва­ны  — и ни­че­го боль­ше».

Он по­про­бо­вал при­мо­стить­ся у руля по­удоб­нее и по тому, как уси­ли­лась боль, понял, что он и в самом деле не умер.

Он уви­дел за­ре­во го­род­ских огней около де­ся­ти часов ве­че­ра. Вна­ча­ле оно ка­за­лось толь­ко блед­ным си­я­ни­ем в небе, какое бы­ва­ет перед вос­хо­дом луны. Потом огни стали яв­ствен­но видны за по­ло­сой оке­а­на, по ко­то­ро­му креп­чав­ший ветер гнал вы­со­кую волну. Он пра­вил на эти огни и думал, что скоро, те­перь уже со­всем скоро вой­дет он в Гольф­ст­рим.

«Ну, вот и все,  — думал он.  — Ко­неч­но, они на­па­дут на меня снова. Но что может сде­лать с ними че­ло­век в тем­но­те го­лы­ми ру­ка­ми?»

Все его тело ло­ми­ло и сад­ни­ло, а ноч­ной холод уси­ли­вал боль его ран и на­тру­жен­ных рук и ног. «На­де­юсь, мне не нужно будет боль­ше сра­жать­ся,  — по­ду­мал он.  — Толь­ко бы мне боль­ше не сра­жать­ся!»

Но в пол­ночь он сра­жал­ся с аку­ла­ми снова  — и на этот раз знал, что борь­ба бес­по­лез­на. Они на­па­ли на него целой стаей, а он видел лишь по­ло­сы на воде, ко­то­рые про­чер­чи­ва­ли их плав­ни­ки, и свет, ко­то­рый они из­лу­ча­ли, когда ки­да­лись рвать рыбу. Он бил ду­бин­кой по го­ло­вам и слы­шал, как ляз­га­ют че­лю­сти и как со­тря­са­ет­ся лодка, когда они хва­та­ют рыбу снизу. Он от­ча­ян­но бил ду­бин­кой по чему-то не­ви­ди­мо­му, что мог толь­ко слы­шать и ося­зать, и вдруг по­чув­ство­вал, как ду­бин­ки не стало.

Он вы­рвал рум­пель из гнез­да и, держа его обе­и­ми ру­ка­ми, бил и ко­ло­тил им, на­но­ся удар за уда­ром. Но акулы уже были у са­мо­го носа лодки и

на­бра­сы­ва­лись на рыбу одна за дру­гой и все разом, от­ди­рая от нее куски мяса, ко­то­рые све­ти­лись в море; акулы раз­во­ра­чи­ва­лись снова, чтобы снова на­ки­нуть­ся на свою до­бы­чу.

Одна из акул под­плы­ла на­ко­нец к самой го­ло­ве рыбы, и тогда ста­рик понял, что все кон­че­но. Он уда­рил рум­пе­лем по носу акулы, там, где ее зубы за­стря­ли в креп­ких ко­стях ры­бьей го­ло­вы. Уда­рил раз, дру­гой и тре­тий.

Услы­шав, как за­тре­щал и рас­ко­лол­ся рум­пель, он стук­нул акулу рас­щеп­лен­ной ру­ко­ят­кой. Ста­рик по­чув­ство­вал, как де­ре­во вон­зи­лось в мясо, и, зная, что об­ло­мок ост­рый, уда­рил акулу снова. Она бро­си­ла рыбу и от­плы­ла по­даль­ше. То была по­след­няя акула из на­пав­шей на него стаи. Им боль­ше не­че­го было есть.

(Эр­нест Хе­мин­гу­эй. «Ста­рик и море», 1952 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Мне ка­жет­ся, не су­ще­ство­ва­ло ни­ко­гда че­ло­ве­ка более до­воль­но­го своей про­фес­си­ей, чем ми­стер Крикл. Сечь маль­чи­ков до­став­ля­ло ему такое же на­сла­жде­ние, как, на­при­мер, очень го­лод­но­му на­бро­сить­ся на пищу. Я уве­рен, что осо­бен­но не мог он усто­ять про­тив ис­ку­ше­ния вы­по­роть, когда дело шло о тол­стень­ком маль­чи­ке. Такие маль­чу­га­ны об­ла­да­ли для него осо­бен­ной при­тя­га­тель­ной силой, и он не мог успо­ко­ить­ся, пока хо­ро­шень­ко не ис­по­ло­су­ет их. Я тоже был круг­лень­ким и по­то­му ис­пы­тал это на себе.

При одном вос­по­ми­на­нии об этом че­ло­ве­ке во мне за­ки­па­ет вся кровь, и за­ки­па­ет не по­то­му, что он ис­тя­зал меня лично. Не­го­до­ва­ние мое еще уси­ли­ва­ет­ся, когда я вспо­ми­наю, до какой сте­пе­ни не­ве­же­ствен­но было это жи­вот­ное, Крикл. Он имел не боль­ше прав сто­ять во главе школы, чем быть ад­ми­ра­лом флота или глав­но­ко­ман­ду­ю­щим ар­ми­ей. При­том, за­ни­мая два этих по­след­них поста, он, на­вер­ное, при­нес бы го­раз­до мень­ше вреда, чем бу­дучи ди­рек­то­ром школы.

Жал­кие ма­лень­кие под­ха­ли­мы же­сто­ко­го идола, как мы пре­смы­ка­лись перед ним! До чего от­вра­ти­тель­но, думаю я те­перь, огля­ды­ва­ясь назад, так подло ра­бо­леп­ство­вать перед таким низ­ким, са­мо­на­де­ян­ным че­ло­ве­ком!

Вот снова я в клас­се, сижу на ска­мье и смот­рю ми­сте­ру Кри­к­лу в глаза, смот­рю с тре­пе­том, в то время как он ли­ну­ет ариф­ме­ти­че­скую тет­радь для дру­го­го маль­чи­ка, руки ко­то­ро­го за ми­ну­ту перед этим были из­би­ты той же самой ли­ней­кой,  — он те­перь, бед­няж­ка, ста­ра­ет­ся сте­реть следы по­бо­ев своим но­со­вым плат­ком. У меня ра­бо­ты по горло, но я от­нюдь не из лени смот­рю в глаза ди­рек­то­ру,  — нет, он слов­но гип­но­ти­зи­ру­ет меня,  — и я в ужасе жажду знать, чей сле­ду­ю­щий черед стра­дать  — мой или ка­ко­го-ни­будь дру­го­го маль­чи­ка. Ряд уче­ни­ков, си­дя­щих за мной, с таким же ин­те­ре­сом сле­дит за гла­за­ми на­ше­го му­чи­те­ля. Мне ка­жет­ся, что он это знает и толь­ко при­тво­ря­ет­ся, будто не за­ме­ча­ет. Раз­ли­но­вы­вая тет­радь для ариф­ме­ти­ки, он де­ла­ет ртом ужас­ные гри­ма­сы. Но вот он бро­са­ет взгляд на наш ряд, и мы все дро­жим и смот­рим в книги, но через ми­ну­ту мы опять уже уста­ви­лись на него. По его гроз­но­му при­ка­зу под­хо­дит к нему не­счаст­ный юный пре­ступ­ник, до­пу­стив­ший ошиб­ку в своей ра­бо­те. Пре­ступ­ник ле­пе­чет из­ви­не­ния и уве­ря­ет, что зав­тра он этого не сде­ла­ет. Тут ми­стер Крикл, пре­жде чем на­чать лу­пить его, еще по­из­де­ва­ет­ся над ним, от­пу­стит шу­точ­ку, а мы, пре­зрен­ные, трус­ли­вые щенки, мы сме­ем­ся над этим; лица же наши белее по­лот­на, а души ушли в пятки.

Опять сижу я в клас­се в душ­ный, на­ве­ва­ю­щий дре­мо­ту лет­ний день. Кру­гом меня все гудит и жуж­жит, слов­но мои то­ва­ри­щи об­ра­ти­лись в рой боль­ших си­не­ва­тых мух. Всего час или два как мы по­обе­да­ли, и я все еще чув­ствую тя­жесть от съе­ден­но­го по­лу­хо­лод­но­го го­вя­жье­го жира, а го­ло­ва моя как будто на­ли­та свин­цом. Все на свете, ка­жет­ся, отдал бы я за воз­мож­ность по­спать. Я уста­вил­ся гла­за­ми на ми­сте­ра Крик­ла и мор­гаю, как мо­ло­дая сова.

Сон со­всем одо­ле­ва­ет меня, а все-таки, как сквозь туман, ме­ре­щит­ся мне наш му­чи­тель, раз­ли­но­вы­ва­ю­щий ариф­ме­ти­че­скую тет­радь, и это длит­ся до тех пор, пока он не под­кра­дет­ся ко мне сзади и не вер­нет меня к дей­стви­тель­но­сти, хва­тив так, что на спине по­явит­ся кро­ва­вая бо­роз­да.

(Чарльз Дик­кенс. «Дэвид Коп­пер­филд

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не­ожи­дан­но Кла­рисса Мак­клел­лан ска­за­ла:

— Можно за­дать вам во­прос? Вы давно ра­бо­та­е­те по­жар­ным?

— С тех пор, как мне ис­пол­ни­лось два­дцать. Вот уже де­сять лет.

— А вы хоть раз чи­та­ли те книги, ко­то­рые сжи­га­е­те?

Он рас­сме­ял­ся:

— Но это же за­пре­ще­но за­ко­ном!

— Да-да, ко­неч­но.

— В нашей ра­бо­те есть свои тон­ко­сти. В по­не­дель­ник сжи­га­ешь По, во втор­ник  — Вой­нич, в чет­верг  — Че­стер­то­на, сжи­га­ешь их до пепла, потом сжи­га­ешь пепел. Таков наш офи­ци­аль­ный девиз.

Они про­шли еще не­мно­го, и де­вуш­ка спро­си­ла:

— А это прав­да, что когда-то давно по­жар­ные ту­ши­ли по­жа­ры вме­сто того, чтобы их раз­жи­гать?

— Нет. Дома все­гда были ог­не­упор­ны­ми, мо­же­те мне по­ве­рить.

— Стран­но. Я как-то слы­ша­ла, что было такое время, когда дома за­го­ра­лись из-за вся­ких не­счаст­ных слу­ча­ев, и при­хо­ди­лось вы­зы­вать по­жар­ных, чтобы оста­но­вить пламя.

Он рас­сме­ял­ся.

Де­вуш­ка бро­си­ла на него быст­рый взгляд.

— По­че­му вы сме­е­тесь?

— Не знаю,  — снова за­сме­ял­ся он и тут же осек­ся.  — А что?

— Вы сме­е­тесь, хотя я не го­во­рю ни­че­го смеш­но­го, и от­ве­ча­е­те на все мои во­про­сы мгно­вен­но. Ни разу даже не за­ду­ма­лись над тем, что я спра­ши­ваю. Монтэг оста­но­вил­ся.

— А вы и на самом деле очень стран­ная,  — про­из­нес он, глядя на Кла­риссу в упор.  — У вас что, во­об­ще нет ува­же­ния к со­бе­сед­ни­ку?

— Я не хо­те­ла вас оби­деть. Все дело, на­вер­ное, в том, что я слиш­ком уж люблю при­гля­ды­вать­ся к людям.

– А это вам ни о чем не го­во­рит?  — Монтэг слег­ка по­сту­чал паль­ца­ми по циф­рам 4, 5 и 1, вы­ши­тым на ру­ка­ве его уголь­но-чер­ной курт­ки.

— Го­во­рит,  — про­шеп­та­ла она в ответ, уско­ряя шаг.  — Вы когда-ни­будь бы­ва­ли на гон­ках ре­ак­тив­ных ав­то­мо­би­лей, ко­то­рые про­во­дят­ся там, на буль­ва­рах?

— Ухо­ди­те от раз­го­во­ра?

— Ино­гда мне ка­жет­ся, что их во­ди­те­ли про­сто не имеют пред­став­ле­ния о таких вещах, как трава или цветы, по­то­му что ни­ко­гда не ездят мед­лен­но,  — про­из­нес­ла она.  — По­ка­жи­те та­ко­му во­ди­те­лю зе­ле­ное пятно  — и он ска­жет: «Да, это трава!» Ро­зо­вое пятно  — «Это ро­за­рий!». Белые пятна будут до­ма­ми, ко­рич­не­вые  — ко­ро­ва­ми. Мой дядя как-то раз ре­шил­ся про­ехать по ско­рост­но­му шоссе мед­лен­но. Он делал не боль­ше со­ро­ка миль в час  — его тут же аре­сто­ва­ли и по­са­ди­ли в тюрь­му на двое суток. Смеш­но, да? Но и груст­но.

— Вы че­ре­с­чур много ду­ма­е­те,  — сму­щен­но за­ме­тил Монтэг.

— Я редко смот­рю «те­ле­сте­ны» в го­сти­ных, почти не бываю на ав­то­гон­ках или в Пар­ках Раз­вле­че­ний. От­то­го у меня и оста­ет­ся время для все­воз­мож­ных бре­до­вых мыс­лей. Вы ви­де­ли вдоль шоссе за го­ро­дом двух­сот­фу­то­вые ре­клам­ные щиты? А из­вест­но вам, что было время, когда они были дли­ной всего два­дцать футов? Но ав­то­мо­би­ли стали ез­дить с бе­ше­ной ско­ро­стью, и щиты при­ш­лось на­ра­щи­вать, чтобы изоб­ра­же­ние хотя бы дли­лось какое-то время.

— Нет, я этого не знал,  — хо­хот­нул Монтэг.

— Держу пари, я знаю еще кое-что, чего вы не зна­е­те. На­при­мер, что по утрам на траве лежит роса…

Он вне­зап­но понял, что не может вспом­нить, пред­став­лял ли себе когда-либо что-то по­доб­ное или нет, и это при­ве­ло его в раз­дра­же­ние.

— А если по­смот­реть вверх…  — Кла­рисса кив­ну­ла на небо,  — то можно уви­деть че­ло­веч­ка на луне.

Ему уже давно не слу­ча­лось туда гля­деть.

Остав­шу­ю­ся часть пути оба про­де­ла­ли в мол­ча­нии: она – в за­дум­чи­вом, он – в тя­гост­ном; стис­нув зубы, он то и дело бро­сал на де­вуш­ку уко­риз­нен­ные взгля­ды.

Когда они по­до­шли к ее дому, все окна были ярко осве­ще­ны.

— Что здесь про­ис­хо­дит?  — Монтэ­гу не так уж часто до­во­ди­лось ви­деть, чтобы в доме было столь много огней.

— Ни­че­го осо­бен­но­го. Про­сто мама, папа и дядя сидят и бе­се­ду­ют. Сей­час это такая же ред­кость, как хо­дить пеш­ком. Даже еще реже встре­ча­ет­ся. Между про­чим, мой дядя попал под арест вто­рич­но  — я вам этого не го­во­ри­ла? За то, что он шел пеш­ком! О, мы весь­ма стран­ные люди.

(Рэй Бред­бе­ри. «451 гра­дус по Фа­рен­гей­ту»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Вошел Жаффе. На нем был бе­ло­снеж­ный халат, на ко­то­ром еще не раз­гла­ди­лись склад­ки от утюж­ки. Но когда он под­сел ко мне, я за­ме­тил на внут­рен­ней сто­ро­не пра­во­го ру­ка­ва ма­лень­кое алое пят­ныш­ко крови.

Я не­ма­ло по­ви­дал крови в своей жизни, но это кро­хот­ное пят­ныш­ко по­дей­ство­ва­ло на меня куда более угне­та­ю­ще, чем все про­пи­тан­ные кро­вью по­вяз­ки. И моей уве­рен­но­сти как не бы­ва­ло.

— Я обе­щал вам рас­ска­зать, как об­сто­ят дела у фрой­ляйн Холь­ман,  — ска­зал Жаффе.

Я кив­нул, глядя на пест­рую плю­ше­вую ска­терть. Я не мог ото­рвать глаз от пе­ре­пле­те­ния ше­сти­уголь­ни­ков на ней, про себя иди­от­ски решив, что все обо­рвет­ся, если толь­ко я не морг­ну до тех пор, пока Жаффе за­го­во­рит снова.

— Два года назад она шесть ме­ся­цев про­ве­ла в са­на­то­рии. Вы зна­е­те об этом?

— Нет,  — ска­зал я, по-преж­не­му глядя на ска­терть.

— После этого ее со­сто­я­ние улуч­ши­лось. Те­перь я ее тща­тель­но ис­сле­до­вал. Этой зимой ей­не­пре­мен­но сле­ду­ет снова по­ехать туда. Ей нель­зя оста­вать­ся в го­ро­де.

Я все еще смот­рел на ше­сти­уголь­ни­ки. Они уже на­ча­ли рас­плы­вать­ся и тан­це­вать у меня перед гла­за­ми.

— Когда нужно ехать?  — спро­сил я.

— Осе­нью. Самое позд­нее  — в конце ок­тяб­ря.

— Зна­чит, кро­во­те­че­ние не было слу­чай­ным?

— Нет.

Я ото­рвал глаза от ска­тер­ти.

— Ве­ро­ят­но, мне не нужно рас­ска­зы­вать вам о том,  — про­дол­жал Жаффе,  — что эта бо­лезнь не­пред­ска­зу­е­ма. Год назад ка­за­лось, что про­цесс оста­но­вил­ся, про­изо­шло ин­кап­су­ли­ро­ва­ние, и можно было пред­по­ло­жить, что очаг за­крыл­ся. И так же, как не­дав­но, про­цесс не­ожи­дан­но воз­об­но­вил­ся, он может в любой мо­мент столь же вне­зап­но пре­кра­тить­ся. Это не про­сто слова  — так дей­стви­тель­но бы­ва­ет. Я сам на­блю­дал слу­чаи уди­ви­тель­но­го ис­це­ле­ния.

— Но и ухуд­ше­ния тоже?

Он по­смот­рел на меня.

— И это тоже, ко­неч­но.

Он стал вхо­дить в де­та­ли. Оба лег­кие были по­ра­же­ны, пра­вое мень­ше, левое боль­ше. Потом, пре­рвав­шись, он по­зво­нил в зво­но­чек. По­яви­лась сест­ра.

— При­не­си­те-ка мой порт­фель.

Сест­ра при­нес­ла то, что тре­бо­ва­ли. Жаффе вынул из порт­фе­ля два огром­ных по­хру­сты­ва­ю­щих кон­вер­та с фо­то­сним­ка­ми. Он из­влек их и под­нес к окну.

— Так вид­нее. Это рент­ге­нов­ские сним­ки.

На про­зрач­ной серой пла­стин­ке я уви­дел спле­те­ния по­зво­ноч­ни­ка, ло­пат­ки, клю­чи­цы, пле­че­вые су­ста­вы и плос­кие сабли ребер. Но я уви­дел боль­ше  — я уви­дел ске­лет. Он как тем­ный при­зрак про­сту­пал на фоне блед­ных, рас­плы­ва­ю­щих­ся пятен сним­ка. Я уви­дел ске­лет Пат. Ске­лет Пат.

Взяв пин­цет, Жаффе стал ука­зы­вать мне на от­дель­ные линии и пятна, объ­яс­няя, что они зна­чат. Пе­дан­тизм уче­но­го овла­дел им на­столь­ко, что он даже не за­ме­тил, что я не смот­рю на сни­мок. На­ко­нец он об­ра­тил­ся ко мне:

— Вы по­ня­ли?

— Да,  — ска­зал я.

— А что же у вас такой вид?

— Нет, нет, ни­че­го,  — ска­зал я,  — про­сто я плохо вижу.

— Ах вот что.  — Он по­пра­вил очки. Потом снова за­су­нул сним­ки в кон­вер­ты и ис­пы­ту­ю­ще по­смот­рел на меня.  — Не за­би­вай­те себе го­ло­ву бес­по­лез­ны­ми­раз­мыш­ле­ни­я­ми.

— Я этого и не делаю. Но что за на­пасть про­кля­тая! Мил­ли­о­ны людей здо­ро­вы! По­че­му имен­но она долж­на быть боль­на?

Жаффе по­мол­чал.

— На этот во­прос вам никто не от­ве­тит,  — ска­зал он потом.

— Да,  — вос­клик­нул я в по­ры­ве горь­ко­го и сле­по­го бе­шен­ства,  — на этот во­прос никто не от­ве­тит! Ра­зу­ме­ет­ся! Кто в от­ве­те за люд­ские стра­да­ния и смерть! Вот ведь про­кля­тие! Глав­ное  — ни­че­го нель­зя сде­лать.

Жаффе долго смот­рел на меня.

— Про­сти­те,  — ска­зал я.  — Но я не умею об­ма­ны­вать себя. Вот в чем весь ужас.

(Эрих Мария Ре­марк «Три то­ва­ри­ща», 1936 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Стук в дверь.

Отец Тиль. Вой­ди­те!..

Вхо­дит Со­сед­ка и ведет за руку бе­ло­ку­рую Де­воч­ку не­обык­но­вен­ной кра­со­ты;

Со­сед­ка. Перед вами чудо!..

Мать Тиль. Не может быть!.. Она ходит?..

Со­сед­ка. Она ходит!.. Какое там: она бе­га­ет, тан­цу­ет, ле­та­ет!.. Уви­да­ла птицу  — и прыг к окну, по­гля­деть при свете, прав­да ли это гор­ли­ца Тиль­ти­ля... А потом на улицу  — и  — и по­ле­те­ла, слов­но ан­ге­ло­чек на кры­лыш­ках... Я еле-еле за ней по­спе­ла...,

Тиль­тиль (под­хо­дит к Де­воч­ке; в изум­ле­нии). Ой, как она по­хо­жа на Душу Света!..

Ми­тиль. Толь­ко го­раз­до мень­ше...

Тиль­тиль. По­нят­но!.. Ну, она еще под­рас­тет!..

Со­сед­ка. Что они го­во­рят?.. Все еще не в себе?..

Мать Тиль. Ни­че­го, прой­дет... По­зав­тра­ка­ют  — все как рукой сни­мет...

Со­сед­ка (тол­ка­ет внуч­ку в объ­я­тия Тиль­ти­ля). Де­точ­ка, по­бла­го­да­ри Тиль­ти­ля!..

Мать Тиль. Тиль­тиль, что это с тобой?.. Де­воч­ку ис­пу­гал­ся?.. А ну, по­це­луй-ка ее!.. Толь­ко по­креп­че... Еще креп­че!.. А ведь такой все­гда бой­кий!.. Еще разок!.. Да что с тобой?.. Никак, у тебя глаза на бо­ло­те?..

Тиль­тиль (гла­дит гор­ли­цу по го­лов­ке). Она до­ста­точ­но синяя?..

Де­воч­ка. Да, да, я очень рада...

Тиль­тиль. Я видел со­всем синих... По­ни­ма­ешь: синих-пре­си­них! Но толь­ко их не пой­мать!

Де­воч­ка. Ни­че­го, она и так кра­си­ва.

Тиль­тиль. Ты ее по­кор­ми­ла?..

Де­воч­ка. Нет еще... А что она ест?..

Тиль­тиль. Да все: зерно, хлеб, ку­ку­ру­зу, куз­не­чи­ков...

Де­воч­ка. А как она ест?..

Тиль­тиль. Она клюет, клю­ви­ком. Вот смот­ри, я тебе сей­час по­ка­жу...

Тиль­тиль хочет взять у Де­воч­ки птицу. Де­воч­ка ин­стинк­тив­но со­про­тив­ля­ет­ся, а гор­ли­ца, вос­поль­зо­вав­шись за­ме­ша­тель­ством, вы­ры­ва­ет­ся у Де­воч­ки из рук и уле­та­ет.

Де­воч­ка (в от­ча­я­нии). Ба­буш­ка!.. Она уле­те­ла!.. (Ры­да­ет.)

Тиль­тиль. Ни­че­го, не плачь, я ее пой­маю!.. (Вы­хо­дит на аван­сце­ну и

об­ра­ща­ет­ся к зри­те­лям.) Мы вас очень про­сим: если кто-ни­будь из вас ее

най­дет, то пусть при­не­сет нам  — она нужна нам для того, чтобы стать счаст­ли­вы­ми в бу­ду­щем...

(Морис Ме­тер­линк. «Синяя птица», 1908 г.)