Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На четвёртый день прямо из сов­хо­за, гружённый хле­бом, под­во­ра­чи­ваю к чай­ной. Пар­ниш­ка мой там сидит на крыль­це, но­жон­ка­ми бол­та­ет и, по всему ви­дать, го­лод­ный. Вы­су­нул­ся я в окош­ко, кричу ему: «Эй, Ва­нюш­ка! Са­дись ско­рее на ма­ши­ну, про­ка­чу на эле­ва­тор, а от­ту­да вернёмся сюда, по­обе­да­ем». Он от моего окри­ка вздрог­нул, со­ско­чил с крыль­ца, на под­нож­ку вска­раб­кал­ся и тихо так го­во­рит: «А вы от­ку­да зна­е­те, дядя, что меня Ваней зовут?» И глазёнки ши­ро­ко рас­крыл, ждёт, что я ему от­ве­чу. Ну, я ему го­во­рю, что я, мол, че­ло­век бы­ва­лый и всё знаю.

Зашёл он с пра­вой сто­ро­ны, я двер­цу от­крыл, по­са­дил его рядом с собой, по­еха­ли. Шуст­рый такой пар­ниш­ка, а вдруг чего-то при­тих, за­ду­мал­ся и нет-нет да и взгля­нет на меня из-под длин­ных своих за­гну­тых квер­ху рес­ниц, вздохнёт. Такая мел­кая птаха, а уже на­учил­ся взды­хать. Его ли это дело? Спра­ши­ваю: «Где же твой отец, Ваня?» Шеп­чет: «Погиб на фрон­те».  — «А мама?» — «Маму бом­бой убило в по­ез­де, когда мы ехали».  — «А от­ку­да вы ехали?» — «Не знаю, не помню...» — «И ни­ко­го у тебя тут род­ных нету?» — «Ни­ко­го».  — «Где же ты но­чу­ешь?» — «А где придётся».

За­ки­пе­ла тут во мне го­рю­чая слеза, и сразу я решил: «Не бы­вать тому, чтобы нам по­рознь про­па­дать! Возь­му его к себе в дети». И сразу у меня на душе стало легко и как-то свет­ло. На­кло­нил­ся я к нему, ти­хонь­ко спра­ши­ваю: «Ва­нюш­ка, а ты зна­ешь, кто я такой?» Он и спро­сил, как вы­дох­нул: «Кто?» Я ему и го­во­рю так же тихо: «Я  — твой отец».

Боже мой, что тут про­изо­шло! Ки­нул­ся он ко мне на шею, це­лу­ет в щёки, в губы, в лоб, а сам, как сви­ри­стель, так звон­ко и то­нень­ко кри­чит, что даже в ка­бин­ке глуш­но: «Папка род­нень­кий! Я знал! Я знал, что ты меня найдёшь! Все равно найдёшь! Я так долго ждал, когда ты меня найдёшь!» При­жал­ся ко мне и весь дро­жит, будто тра­вин­ка под вет­ром. А у меня в гла­зах туман, и тоже всего дрожь бьёт, и руки тря­сут­ся... Как я тогда руля не упу­стил, диву можно дать­ся! Но в кювет всё же не­ча­ян­но съе­хал, за­глу­шил мотор. Пока туман в гла­зах не прошёл,  — по­бо­ял­ся ехать, как бы на кого не на­ско­чить. По­сто­ял так минут пять, а сынок мой всё жмётся ко мне изо всех силёнок, мол­чит, вздра­ги­ва­ет. Обнял я его пра­вой рукою, по­ти­хонь­ку при­жал к себе, а левой раз­вер­нул ма­ши­ну, по­ехал об­рат­но, на свою квар­ти­ру. Какой уж там мне эле­ва­тор, тогда мне не до эле­ва­то­ра было.

Бро­сил ма­ши­ну возле ворот, но­во­го сво­е­го сы­ниш­ку взял на руки, несу в дом. А он как обвил мою шею ру­чон­ка­ми, так и не ото­рвал­ся до са­мо­го места. При­жал­ся своей щекой к моей не­бри­той щеке, как при­лип. Так я его и внёс. Хо­зя­ин и хо­зяй­ка в ак­ку­рат дома были. Вошёл я, мор­гаю им обо­и­ми гла­за­ми, бодро так го­во­рю: «Вот и нашёл я сво­е­го Ва­нюш­ку! При­ни­май­те нас, доб­рые люди!» Они, оба мои без­дет­ные, сразу со­об­ра­зи­ли, в чём дело, за­су­е­ти­лись, за­бе­га­ли. А я никак сына от себя не ото­рву. Но кое-как уго­во­рил. Помыл ему руки с мылом, по­са­дил за стол. Хо­зяй­ка щей ему в та­рел­ку на­ли­ла, да как гля­ну­ла, с какой он жад­но­стью ест, так и за­ли­лась сле­за­ми. Стоит у печки, пла­чет себе в пе­ред­ник. Ва­нюш­ка мой уви­дал, что она пла­чет, под­бе­жал к ней, дер­га­ет её за подол и го­во­рит: «Тётя, зачем же вы пла­че­те? Папа нашёл меня возле чай­ной, тут всем ра­до­вать­ся надо, а вы пла­че­те». А той  — подай бог, она ещё пуще раз­ли­ва­ет­ся, прямо-таки раз­мок­ла вся!

После обеда повёл я его в па­рик­ма­хер­скую, по­стриг, а дома сам ис­ку­пал в ко­ры­те, за­вер­нул в чи­стую про­сты­ню. Обнял он меня и так на руках моих и уснул.

М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

А. П. Чехов «Ионыч»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я ошиб­ся, при­няв людей, си­дев­ших во­круг тех огней, за гур­тов­щи­ков. Это про­сто были кре­стьян­ские ре­бя­тиш­ки из со­сед­них де­ре­вень, ко­то­рые сте­рег­ли табун. В жар­кую лет­нюю пору ло­ша­дей вы­го­ня­ют у нас на ночь кор­мить­ся в поле: днём мухи и оводы не дали бы им покоя. Вы­го­нять перед ве­че­ром и при­го­нять на утрен­ней заре табун  — боль­шой празд­ник для кре­стьян­ских маль­чи­ков. Сидя без шапок и в ста­рых по­лу­шуб­ках на самых бой­ких кля­чон­ках, мчат­ся они с весёлым ги­ка­ньем и кри­ком, бол­тая ру­ка­ми и но­га­ми, вы­со­ко под­пры­ги­ва­ют, звон­ко хо­хо­чут. Лёгкая пыль жёлтым стол­бом под­ни­ма­ет­ся и несётся по до­ро­ге; да­ле­ко раз­но­сит­ся друж­ный топот, ло­ша­ди бегут, на­вост­рив уши; впе­ре­ди всех, за­драв­ши хвост и бес­пре­стан­но меняя ногу, ска­чет какой-ни­будь рыжий кос­мач, с ре­пей­ни­ком в спу­тан­ной гриве.

Я ска­зал маль­чи­кам, что за­блу­дил­ся, и под­сел к ним. Они спро­си­ли меня, от­ку­да я, по­мол­ча­ли, по­сто­ро­ни­лись. Мы не­мно­го по­го­во­ри­ли. Я прилёг под об­гло­дан­ный ку­стик и стал гля­деть кру­гом. Кар­ти­на была чу­дес­ная: около огней дро­жа­ло и как будто за­ми­ра­ло, упи­ра­ясь в тем­но­ту, круг­лое крас­но­ва­тое от­ра­же­ние; пламя, вспы­хи­вая, из­ред­ка за­бра­сы­ва­ло за черту того круга быст­рые от­блес­ки; тон­кий язык света лиз­нет голые сучья лоз­ни­ка и разом ис­чез­нет; ост­рые, длин­ные тени, вры­ва­ясь на мгно­ве­нье, в свою оче­редь, до­бе­га­ли до самых огонь­ков: мрак бо­рол­ся со све­том. Ино­гда, когда пламя го­ре­ло сла­бее и кру­жок света сужи­вал­ся, из на­дви­нув­шей­ся тьмы вне­зап­но вы­став­ля­лась ло­ша­ди­ная го­ло­ва, гне­дая, с из­ви­ли­стой про­то­чи­ной, или вся белая, вни­ма­тель­но и тупо смот­ре­ла на нас, про­вор­но жуя длин­ную траву, и, снова опус­ка­ясь, тот­час скры­ва­лась. Толь­ко слыш­но было, как она про­дол­жа­ла же­вать и от­фыр­ки­ва­лась. Из освещённого места труд­но раз­гля­деть, что де­ла­ет­ся в потёмках, и по­то­му вб­ли­зи всё ка­за­лось задёрну­тым почти чёрной за­ве­сой; но далее к не­бо­скло­ну длин­ны­ми пят­на­ми смут­но вид­не­лись холмы и леса. Тёмное чи­стое небо тор­же­ствен­но и не­объ­ят­но вы­со­ко сто­я­ло над нами со всем своим та­ин­ствен­ным ве­ли­ко­ле­пи­ем. Слад­ко стес­ня­лась грудь, вды­хая тот осо­бен­ный, то­ми­тель­ный и све­жий запах  — запах рус­ской лет­ней ночи. Кру­гом не слы­ша­лось почти ни­ка­ко­го шума... Лишь из­ред­ка в близ­кой реке с вне­зап­ной звуч­но­стью плеснёт боль­шая рыба и при­бреж­ный трост­ник слабо за­шу­мит, едва по­ко­леб­лен­ный на­бе­жав­шей вол­ной... Одни огонь­ки ти­хонь­ко по­трес­ки­ва­ли.

Маль­чи­ки си­де­ли во­круг их; тут же си­де­ли и те две со­ба­ки, ко­то­рым так было за­хо­те­лось меня съесть. Они ещё долго не могли при­ми­рить­ся с моим при­сут­стви­ем и, сон­ли­во щу­рясь и ко­сясь на огонь, из­ред­ка ры­ча­ли с не­обык­но­вен­ным чув­ством соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства; спер­ва ры­ча­ли, а потом слег­ка виз­жа­ли, как бы со­жа­лея о не­воз­мож­но­сти ис­пол­нить своё же­ла­ние. Всех маль­чи­ков было пять: Федя, Пав­лу­ша, Илью­ша, Костя и Ваня.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ста­но­вой при­став Семён Ильич Прач­кин ходил по своей ком­на­те из угла в угол и ста­рал­ся за­глу­шить в себе не­при­ят­ное чув­ство. Вчера он за­ез­жал по делу к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку, сел не­ча­ян­но иг­рать в карты и про­иг­рал во­семь руб­лей. Сумма ни­чтож­ная, пу­стяш­ная, но бес жад­но­сти и ко­ры­сто­лю­бия сидел в ухе ста­но­во­го и упре­кал его в рас­то­чи­тель­но­сти.

– Во­семь руб­лей – экая важ­ность! – за­глу­шал в себе Прач­кин этого беса. – Люди и боль­ше про­иг­ры­ва­ют, да ни­че­го. И к тому же день­ги дело на­жив­ное... Съез­дил раз на фаб­ри­ку или в трак­тир Ры­ло­ва, вот тебе и все во­семь, даже ещё боль­ше!

– «Зима... Кре­стья­нин, тор­же­ствуя...» – мо­но­тон­но зуб­рил в со­сед­ней ком­на­те сын ста­но­во­го, Ваня. – «Кре­стья­нин тор­же­ствуя... об­нов­ля­ет путь...»

– Да и отыг­рать­ся можно... Что это там «тор­же­ствуя?»

– «Кре­стья­нин, тор­же­ствуя, об­нов­ля­ет путь... об­нов­ля­ет...»

– «Тор­же­ствуя...» – про­дол­жал раз­мыш­лять Прач­кин. – Вле­пить бы ему де­ся­ток го­ря­чих, так не очень бы тор­же­ство­вал. Чем тор­же­ство­вать, лучше бы по­да­ти ис­прав­но пла­тил... Во­семь руб­лей – экая важ­ность! Не во­семь тысяч, все­гда отыг­рать­ся можно...

– «Его ло­шад­ка, снег почуя... снег почуя, плетётся рысью как-ни­будь...»

– Ещё бы она вскачь по­нес­лась! Рысак какой нашёлся, скажи на ми­лость!

Кляча – кляча и есть... Не­рас­су­ди­тель­ный мужик рад спья­ну ло­шадь гнать, а потом как уго­дит в про­рубь или в овраг, тогда и во­зись с ним... По­ска­чи толь­ко мне, так я тебе та­ко­го ски­пи­да­ру про­пи­шу, что лет пять не за­бу­дешь!..

И зачем это я с ма­лень­кой пошёл? Пойди я с туза треф, не был бы я без двух...

– «Браз­ды пу­ши­стые взры­вая, летит ки­бит­ка уда­лая... браз­ды пу­ши­стые взры­вая...»

– «Взры­вая... Браз­ды взры­вая... браз­ды...» Ска­жет же эта­кую штуку! Поз­во­ля­ют же пи­сать, про­сти гос­по­ди! А всё де­сят­ка, в сущ­но­сти, на­де­ла­ла! При­нес­ли же её черти не во­вре­мя!

– «Вот бе­га­ет дво­ро­вый маль­чик... дво­ро­вый маль­чик, в са­лаз­ки Жучку по­са­див... по­са­див...»

– Стало быть, на­ел­ся, коли бе­га­ет да ба­лу­ет­ся... А у ро­ди­те­лей нет того в уме, чтоб маль­чиш­ку за дело уса­дить. Чем со­ба­ку-то во­зить, лучше бы дрова колол или Свя­щен­ное пи­са­ние читал... И собак тоже раз­ве­ли... ни прой­ти, ни про­ехать! Было бы мне после ужина не са­дить­ся... По­ужи­нать бы, да и уехать...

– «Ему и боль­но и смеш­но, а мать гро­зит... а мать гро­зит ему в окно...»

– Грози, грози... Лень на двор выйти да на­ка­зать... За­дра­ла бы ему шубёнку да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем паль­цем гро­зить... А-то, гляди, вый­дет из него пья­ни­ца... Кто это со­чи­нил? – спро­сил гром­ко Прач­кин.

– Пуш­кин, па­па­ша.

– Пуш­кин? Гм!.. Долж­но быть, чудак какой-ни­будь. Пишут-пишут, а что пишут – и сами не по­ни­ма­ют. Лишь бы на­пи­сать!

– Па­па­ша, мужик муку привёз! – крик­нул Ваня.

– При­нять!

Но и мука не раз­ве­се­ли­ла Прач­ки­на. Чем более он уте­шал себя, тем чув­стви­тель­нее ста­но­ви­лась для него по­те­ря. Так было жалко вось­ми руб­лей, так жалко, точно он в самом деле про­иг­рал во­семь тысяч. Когда Ваня кон­чил урок и умолк, Прач­кин стал у окна и, тоскуя, впе­рил свой пе­чаль­ный взор в снеж­ные су­гро­бы... Но вид су­гро­бов толь­ко рас­те­ре­бил его сер­деч­ную рану. Он на­пом­нил ему о вче­раш­ней по­езд­ке к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку.

За­иг­ра­ла желчь, под­ка­ти­ло под душу... По­треб­ность из­лить на чём-ни­будь своё горе до­стиг­ла сте­пе­ней, не тер­пя­щих от­ла­га­тель­ства. Он не вынес...

– Ваня! – крик­нул он. – Иди, я тебя вы­се­ку за то, что ты вчера стек­ло раз­бил!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Смот­рю на цве­ток жас­ми­на. Его чи­сто­та, неж­ность и тон­кость не­прав­до­по­доб­ны, глаз не уста­ет лю­бо­вать­ся им. Кроме того, он ис­то­ча­ет не­по­вто­ри­мый во всей мно­го­об­раз­ной при­ро­де, толь­ко ему, жас­ми­ну, при­су­щий аро­мат. Его кон­струк­ция про­ста и стро­га, он по­стро­ен по за­ко­нам сим­мет­рии, его че­ты­ре ле­пест­ка, рас­по­ло­жен­ные кре­сто­об­раз­но, как бы впи­сы­ва­ют­ся в услов­ный круг.

Всё это – и белые ле­пест­ки, и жёлтая серд­це­ви­на, и даже сам аро­мат, – всё это со­зда­но при ис­поль­зо­ва­нии ста четырёх эле­мен­тов таб­ли­цы Мен­де­ле­е­ва путём хит­ро­ум­ных (или ге­ни­аль­ных?) ком­би­на­ций. Ни один эле­мент в чи­стом виде жас­ми­ном не пах­нет. Ни один эле­мент не может про­из­ве­сти такое же эс­те­ти­че­ское воз­дей­ствие, какое про­из­во­дит живой цве­ток.

Ну, ко­неч­но. Ведь и буквы, бу­дучи рас­сы­пан­ны­ми, не зна­чат ни­че­го. Возьмём хотя бы такой без­душ­ный и бес­чув­ствен­ный, бес­цвет­ный набор букв:

в, з, ы, з, ш, х, о, м, у, д, н, и, о, ы, р, а, д, с, в, к, о, у, ь, н, о, м, р, о, к, н, ж, ы, и, й, ж, у, ь, и, е, я, ж, у, ь, и, е, я, ж, с, ч, б, ш, ь, о, ч, н, х, а, т, и, у, с, п, ы, ж, я, н, е, м, ж, л, е, н, в, о, у, г б, и, в, з, д, я, з, с, а, д, з, е, в, з, ю, о, е, о, г, и, п, р, ш, о.

Уви­дим ли мы, читая эти буквы, какую-ни­будь кар­ти­ну, тем более пре­крас­ную? Услы­шим ли пре­лесть чёрной ночи, её ти­ши­ну? Воз­ник­нет ли перед нами мер­ца­ние звёзд, по­чув­ству­ем ли мы в гор­та­ни про­хла­ду ноч­но­го све­же­го воз­ду­ха, а на серд­це не­изъ­яс­ни­мую тре­во­гу и сла­дость?

Но вот буквы ме­ня­ют­ся ме­ста­ми, груп­пи­ру­ют­ся, со­от­вет­ству­ю­щим об­ра­зом ком­би­ни­ру­ют­ся, и мы чи­та­ем, шеп­чем про себя, по­вто­ря­ем вслух:

Не ана­ло­гич­ным ли об­ра­зом пе­ре­груп­пи­ро­вы­ва­ют­ся и эле­мен­ты Мен­де­ле­е­вой таб­ли­цы, чтобы из их без­душ­ной, бес­чув­ствен­ной рос­сы­пи по­лу­чил­ся живой, бла­го­уха­ю­щий цве­ток жас­ми­на?

Те­перь по­ста­вим себе во­прос: сколь­ко мил­ли­о­нов лет нужно встря­хи­вать на под­но­се и пе­ре­ме­ши­вать рас­сы­пан­ные буквы, чтобы они сами сло­жи­лись в конце кон­цов в ге­ни­аль­ное <…> чет­ве­ро­сти­шие?

Или в поэму «Демон»? Или в це­ло­го Гёте?

Не знаю, как там с цвет­ком, но для того чтобы из рас­сы­пан­ных букв по­лу­чи­лось ге­ни­аль­ное сти­хо­тво­ре­ние, нужен – как ни пе­чаль­но в этом при­зна­вать­ся – поэт.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ди­рек­тор от­крыл дверь. Они очу­ти­лись в боль­шом голом зале, очень

свет­лом и сол­неч­ном: южная стена его была одно сплош­ное окно. Пять или шесть нянь в фор­мен­ных брюч­ных ко­стю­мах из бе­ло­го вис­коз­но­го по­лот­на и в белых асеп­ти­че­ских, скры­ва­ю­щих во­ло­сы ша­поч­ках были за­ня­ты тем, что рас­став­ля­ли на полу цветы. Ста­ви­ли в длин­ную линию боль­шие вазы, пе­ре­пол­нен­ные пыш­ны­ми ро­за­ми. Ле­пест­ки их были шел­ко­ви­сто глад­ки, слов­но щеки ты­сяч­но­го сонма ан­ге­лов  — нежно-ру­мя­ных ин­до­ев­ро­пей­ских хе­ру­ви­мов, и лу­че­зар­но-чай­ных ки­тай­чат, и мек­си­кан­ских смуг­ляч­ков, и пур­пур­ных от чрез­мер­но­го усер­дия не­бес­ных тру­ба­чей, и ан­ге­лов блед­ных как смерть, блед­ных мра­мор­ной над­гроб­ной бе­лиз­ною.

Ди­рек­тор вошел  — няни вста­ли смир­но.

— Книги по ме­стам,  — ска­зал он ко­рот­ко.

Няни без слов по­ви­но­ва­лись. Между ва­за­ми они раз­ме­сти­ли стой­мя и рас­кры­ли боль­ше­фор­мат­ные дет­ские книги, ма­ня­щие пест­ро рас­кра­шен­ны­ми изоб­ра­же­ни­я­ми зве­рей, рыб, птиц.

— При­вез­ти пол­зун­ков.

Няни по­бе­жа­ли вы­пол­нять при­ка­за­ние и ми­ну­ты через две воз­вра­ти­лись; каж­дая ка­ти­ла вы­со­кую, в че­ты­ре сет­ча­тых этажа, те­леж­ку, гру­жен­ную вось­ми­ме­сяч­ны­ми мла­ден­ца­ми, как две капли воды по­хо­жи­ми друг на друга (явно из одной груп­пы Бо­ка­нов­ско­го) и оде­ты­ми все в хаки (от­ли­чи­тель­ный цвет касты «дель­та»).

— Снять на пол.

Мла­ден­цев сгру­зи­ли с про­во­лоч­ных сеток.

— По­вер­нуть лицом к цве­там и кни­гам.

За­ви­дя книги и цветы, дет­ские ше­рен­ги смолк­ли и дви­ну­лись полз­ком к этим скоп­ле­ньям цвета, к этим кра­соч­ным об­ра­зам, таким празд­нич­но-пест­рым на белых стра­ни­цах. А тут и солн­це вышло из-за об­лач­ка. Розы вспых­ну­ли, точно вос­пла­ме­нен­ные вне­зап­ной стра­стью;глян­це­ви­тые стра­ни­цы книг как бы оза­ри­лись новым и глу­бин­ным смыс­лом. Мла­ден­цы по­полз­ли быст­рей, воз­буж­ден­но по­пис­ки­вая, гукая и ще­бе­ча от удо­воль­ствия.

— Пре­вос­ход­но!  — ска­зал Ди­рек­тор, по­ти­рая руки.  — Как по за­ка­зу

по­лу­чи­лось.

Самые рез­вые из пол­зун­ков до­стиг­ли уже цели. Ру­чон­ки про­тя­ну­лись не­уве­рен­но, до­тро­ну­лись, схва­ти­ли, об­ры­вая ле­пест­ки пре­об­ра­жен­ных солн­цем роз, ком­кая цве­ти­стые кар­тин­ки. Ди­рек­тор по­до­ждал, пока все дети не при­со­еди­ни­лись к этому ра­дост­но­му за­ня­тию.

— Сле­ди­те вни­ма­тель­но!  — ска­зал он сту­ден­там. И подал знак вски­ну­той рукой. Стар­шая няня, сто­яв­шая у щита управ­ле­ния в дру­гом конце зала, вклю­чи­ла ру­биль­ник.

Что-то бах­ну­ло, за­гро­хо­та­ло. За­вы­ла си­ре­на, с каж­дой се­кун­дой все прон­зи­тель­нее. Бе­ше­но за­зве­не­ли сиг­наль­ные звон­ки.

Дети тре­пых­ну­лись, за­пла­ка­ли в голос; ли­чи­ки их ис­ка­зи­лись от ужаса.

— А сей­час,  — не ска­зал, а про­кри­чал Ди­рек­тор (ибо шум стоял оглу­ши­тель­ный),  — сей­час мы слег­ка по­дей­ству­ем на них элек­тро­то­ком, чтобы за­кре­пить пре­по­дан­ный урок.

Он опять взмах­нул рукой, и Стар­шая вклю­чи­ла вто­рой ру­биль­ник. Плач детей сме­нил­ся от­ча­ян­ны­ми воп­ля­ми. Было что-то дикое, почти безум­ное в их рез­ких су­до­рож­ных вскри­ках. Дет­ские тель­ца вздра­ги­ва­ли, це­пе­не­ли; руки и ноги дер­га­лись, как у ма­ри­о­не­ток.

(Олдос Хакс­ли. «О див­ный новый мир», 1932 г.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Мне ка­жет­ся, не су­ще­ство­ва­ло ни­ко­гда че­ло­ве­ка более до­воль­но­го своей про­фес­си­ей, чем ми­стер Крикл. Сечь маль­чи­ков до­став­ля­ло ему такое же на­сла­жде­ние, как, на­при­мер, очень го­лод­но­му на­бро­сить­ся на пищу. Я уве­рен, что осо­бен­но не мог он усто­ять про­тив ис­ку­ше­ния вы­по­роть, когда дело шло о тол­стень­ком маль­чи­ке. Такие маль­чу­га­ны об­ла­да­ли для него осо­бен­ной при­тя­га­тель­ной силой, и он не мог успо­ко­ить­ся, пока хо­ро­шень­ко не ис­по­ло­су­ет их. Я тоже был круг­лень­ким и по­то­му ис­пы­тал это на себе.

При одном вос­по­ми­на­нии об этом че­ло­ве­ке во мне за­ки­па­ет вся кровь, и за­ки­па­ет не по­то­му, что он ис­тя­зал меня лично. Не­го­до­ва­ние мое еще уси­ли­ва­ет­ся, когда я вспо­ми­наю, до какой сте­пе­ни не­ве­же­ствен­но было это жи­вот­ное, Крикл. Он имел не боль­ше прав сто­ять во главе школы, чем быть ад­ми­ра­лом флота или глав­но­ко­ман­ду­ю­щим ар­ми­ей. При­том, за­ни­мая два этих по­след­них поста, он, на­вер­ное, при­нес бы го­раз­до мень­ше вреда, чем бу­дучи ди­рек­то­ром школы.

Жал­кие ма­лень­кие под­ха­ли­мы же­сто­ко­го идола, как мы пре­смы­ка­лись перед ним! До чего от­вра­ти­тель­но, думаю я те­перь, огля­ды­ва­ясь назад, так подло ра­бо­леп­ство­вать перед таким низ­ким, са­мо­на­де­ян­ным че­ло­ве­ком!

Вот снова я в клас­се, сижу на ска­мье и смот­рю ми­сте­ру Кри­к­лу в глаза, смот­рю с тре­пе­том, в то время как он ли­ну­ет ариф­ме­ти­че­скую тет­радь для дру­го­го маль­чи­ка, руки ко­то­ро­го за ми­ну­ту перед этим были из­би­ты той же самой ли­ней­кой,  — он те­перь, бед­няж­ка, ста­ра­ет­ся сте­реть следы по­бо­ев своим но­со­вым плат­ком. У меня ра­бо­ты по горло, но я от­нюдь не из лени смот­рю в глаза ди­рек­то­ру,  — нет, он слов­но гип­но­ти­зи­ру­ет меня,  — и я в ужасе жажду знать, чей сле­ду­ю­щий черед стра­дать  — мой или ка­ко­го-ни­будь дру­го­го маль­чи­ка. Ряд уче­ни­ков, си­дя­щих за мной, с таким же ин­те­ре­сом сле­дит за гла­за­ми на­ше­го му­чи­те­ля. Мне ка­жет­ся, что он это знает и толь­ко при­тво­ря­ет­ся, будто не за­ме­ча­ет. Раз­ли­но­вы­вая тет­радь для ариф­ме­ти­ки, он де­ла­ет ртом ужас­ные гри­ма­сы. Но вот он бро­са­ет взгляд на наш ряд, и мы все дро­жим и смот­рим в книги, но через ми­ну­ту мы опять уже уста­ви­лись на него. По его гроз­но­му при­ка­зу под­хо­дит к нему не­счаст­ный юный пре­ступ­ник, до­пу­стив­ший ошиб­ку в своей ра­бо­те. Пре­ступ­ник ле­пе­чет из­ви­не­ния и уве­ря­ет, что зав­тра он этого не сде­ла­ет. Тут ми­стер Крикл, пре­жде чем на­чать лу­пить его, еще по­из­де­ва­ет­ся над ним, от­пу­стит шу­точ­ку, а мы, пре­зрен­ные, трус­ли­вые щенки, мы сме­ем­ся над этим; лица же наши белее по­лот­на, а души ушли в пятки.

Опять сижу я в клас­се в душ­ный, на­ве­ва­ю­щий дре­мо­ту лет­ний день. Кру­гом меня все гудит и жуж­жит, слов­но мои то­ва­ри­щи об­ра­ти­лись в рой боль­ших си­не­ва­тых мух. Всего час или два как мы по­обе­да­ли, и я все еще чув­ствую тя­жесть от съе­ден­но­го по­лу­хо­лод­но­го го­вя­жье­го жира, а го­ло­ва моя как будто на­ли­та свин­цом. Все на свете, ка­жет­ся, отдал бы я за воз­мож­ность по­спать. Я уста­вил­ся гла­за­ми на ми­сте­ра Крик­ла и мор­гаю, как мо­ло­дая сова.

Сон со­всем одо­ле­ва­ет меня, а все-таки, как сквозь туман, ме­ре­щит­ся мне наш му­чи­тель, раз­ли­но­вы­ва­ю­щий ариф­ме­ти­че­скую тет­радь, и это длит­ся до тех пор, пока он не под­кра­дет­ся ко мне сзади и не вер­нет меня к дей­стви­тель­но­сти, хва­тив так, что на спине по­явит­ся кро­ва­вая бо­роз­да.

(Чарльз Дик­кенс. «Дэвид Коп­пер­филд

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не­ожи­дан­но Кла­рисса Мак­клел­лан ска­за­ла:

— Можно за­дать вам во­прос? Вы давно ра­бо­та­е­те по­жар­ным?

— С тех пор, как мне ис­пол­ни­лось два­дцать. Вот уже де­сять лет.

— А вы хоть раз чи­та­ли те книги, ко­то­рые сжи­га­е­те?

Он рас­сме­ял­ся:

— Но это же за­пре­ще­но за­ко­ном!

— Да-да, ко­неч­но.

— В нашей ра­бо­те есть свои тон­ко­сти. В по­не­дель­ник сжи­га­ешь По, во втор­ник  — Вой­нич, в чет­верг  — Че­стер­то­на, сжи­га­ешь их до пепла, потом сжи­га­ешь пепел. Таков наш офи­ци­аль­ный девиз.

Они про­шли еще не­мно­го, и де­вуш­ка спро­си­ла:

— А это прав­да, что когда-то давно по­жар­ные ту­ши­ли по­жа­ры вме­сто того, чтобы их раз­жи­гать?

— Нет. Дома все­гда были ог­не­упор­ны­ми, мо­же­те мне по­ве­рить.

— Стран­но. Я как-то слы­ша­ла, что было такое время, когда дома за­го­ра­лись из-за вся­ких не­счаст­ных слу­ча­ев, и при­хо­ди­лось вы­зы­вать по­жар­ных, чтобы оста­но­вить пламя.

Он рас­сме­ял­ся.

Де­вуш­ка бро­си­ла на него быст­рый взгляд.

— По­че­му вы сме­е­тесь?

— Не знаю,  — снова за­сме­ял­ся он и тут же осек­ся.  — А что?

— Вы сме­е­тесь, хотя я не го­во­рю ни­че­го смеш­но­го, и от­ве­ча­е­те на все мои во­про­сы мгно­вен­но. Ни разу даже не за­ду­ма­лись над тем, что я спра­ши­ваю. Монтэг оста­но­вил­ся.

— А вы и на самом деле очень стран­ная,  — про­из­нес он, глядя на Кла­риссу в упор.  — У вас что, во­об­ще нет ува­же­ния к со­бе­сед­ни­ку?

— Я не хо­те­ла вас оби­деть. Все дело, на­вер­ное, в том, что я слиш­ком уж люблю при­гля­ды­вать­ся к людям.

– А это вам ни о чем не го­во­рит?  — Монтэг слег­ка по­сту­чал паль­ца­ми по циф­рам 4, 5 и 1, вы­ши­тым на ру­ка­ве его уголь­но-чер­ной курт­ки.

— Го­во­рит,  — про­шеп­та­ла она в ответ, уско­ряя шаг.  — Вы когда-ни­будь бы­ва­ли на гон­ках ре­ак­тив­ных ав­то­мо­би­лей, ко­то­рые про­во­дят­ся там, на буль­ва­рах?

— Ухо­ди­те от раз­го­во­ра?

— Ино­гда мне ка­жет­ся, что их во­ди­те­ли про­сто не имеют пред­став­ле­ния о таких вещах, как трава или цветы, по­то­му что ни­ко­гда не ездят мед­лен­но,  — про­из­нес­ла она.  — По­ка­жи­те та­ко­му во­ди­те­лю зе­ле­ное пятно  — и он ска­жет: «Да, это трава!» Ро­зо­вое пятно  — «Это ро­за­рий!». Белые пятна будут до­ма­ми, ко­рич­не­вые  — ко­ро­ва­ми. Мой дядя как-то раз ре­шил­ся про­ехать по ско­рост­но­му шоссе мед­лен­но. Он делал не боль­ше со­ро­ка миль в час  — его тут же аре­сто­ва­ли и по­са­ди­ли в тюрь­му на двое суток. Смеш­но, да? Но и груст­но.

— Вы че­ре­с­чур много ду­ма­е­те,  — сму­щен­но за­ме­тил Монтэг.

— Я редко смот­рю «те­ле­сте­ны» в го­сти­ных, почти не бываю на ав­то­гон­ках или в Пар­ках Раз­вле­че­ний. От­то­го у меня и оста­ет­ся время для все­воз­мож­ных бре­до­вых мыс­лей. Вы ви­де­ли вдоль шоссе за го­ро­дом двух­сот­фу­то­вые ре­клам­ные щиты? А из­вест­но вам, что было время, когда они были дли­ной всего два­дцать футов? Но ав­то­мо­би­ли стали ез­дить с бе­ше­ной ско­ро­стью, и щиты при­ш­лось на­ра­щи­вать, чтобы изоб­ра­же­ние хотя бы дли­лось какое-то время.

— Нет, я этого не знал,  — хо­хот­нул Монтэг.

— Держу пари, я знаю еще кое-что, чего вы не зна­е­те. На­при­мер, что по утрам на траве лежит роса…

Он вне­зап­но понял, что не может вспом­нить, пред­став­лял ли себе когда-либо что-то по­доб­ное или нет, и это при­ве­ло его в раз­дра­же­ние.

— А если по­смот­реть вверх…  — Кла­рисса кив­ну­ла на небо,  — то можно уви­деть че­ло­веч­ка на луне.

Ему уже давно не слу­ча­лось туда гля­деть.

Остав­шу­ю­ся часть пути оба про­де­ла­ли в мол­ча­нии: она – в за­дум­чи­вом, он – в тя­гост­ном; стис­нув зубы, он то и дело бро­сал на де­вуш­ку уко­риз­нен­ные взгля­ды.

Когда они по­до­шли к ее дому, все окна были ярко осве­ще­ны.

— Что здесь про­ис­хо­дит?  — Монтэ­гу не так уж часто до­во­ди­лось ви­деть, чтобы в доме было столь много огней.

— Ни­че­го осо­бен­но­го. Про­сто мама, папа и дядя сидят и бе­се­ду­ют. Сей­час это такая же ред­кость, как хо­дить пеш­ком. Даже еще реже встре­ча­ет­ся. Между про­чим, мой дядя попал под арест вто­рич­но  — я вам этого не го­во­ри­ла? За то, что он шел пеш­ком! О, мы весь­ма стран­ные люди.

(Рэй Бред­бе­ри. «451 гра­дус по Фа­рен­гей­ту»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Стук в дверь.

Отец Тиль. Вой­ди­те!..

Вхо­дит Со­сед­ка и ведет за руку бе­ло­ку­рую Де­воч­ку не­обык­но­вен­ной кра­со­ты;

Со­сед­ка. Перед вами чудо!..

Мать Тиль. Не может быть!.. Она ходит?..

Со­сед­ка. Она ходит!.. Какое там: она бе­га­ет, тан­цу­ет, ле­та­ет!.. Уви­да­ла птицу  — и прыг к окну, по­гля­деть при свете, прав­да ли это гор­ли­ца Тиль­ти­ля... А потом на улицу  — и  — и по­ле­те­ла, слов­но ан­ге­ло­чек на кры­лыш­ках... Я еле-еле за ней по­спе­ла...,

Тиль­тиль (под­хо­дит к Де­воч­ке; в изум­ле­нии). Ой, как она по­хо­жа на Душу Света!..

Ми­тиль. Толь­ко го­раз­до мень­ше...

Тиль­тиль. По­нят­но!.. Ну, она еще под­рас­тет!..

Со­сед­ка. Что они го­во­рят?.. Все еще не в себе?..

Мать Тиль. Ни­че­го, прой­дет... По­зав­тра­ка­ют  — все как рукой сни­мет...

Со­сед­ка (тол­ка­ет внуч­ку в объ­я­тия Тиль­ти­ля). Де­точ­ка, по­бла­го­да­ри Тиль­ти­ля!..

Мать Тиль. Тиль­тиль, что это с тобой?.. Де­воч­ку ис­пу­гал­ся?.. А ну, по­це­луй-ка ее!.. Толь­ко по­креп­че... Еще креп­че!.. А ведь такой все­гда бой­кий!.. Еще разок!.. Да что с тобой?.. Никак, у тебя глаза на бо­ло­те?..

Тиль­тиль (гла­дит гор­ли­цу по го­лов­ке). Она до­ста­точ­но синяя?..

Де­воч­ка. Да, да, я очень рада...

Тиль­тиль. Я видел со­всем синих... По­ни­ма­ешь: синих-пре­си­них! Но толь­ко их не пой­мать!

Де­воч­ка. Ни­че­го, она и так кра­си­ва.

Тиль­тиль. Ты ее по­кор­ми­ла?..

Де­воч­ка. Нет еще... А что она ест?..

Тиль­тиль. Да все: зерно, хлеб, ку­ку­ру­зу, куз­не­чи­ков...

Де­воч­ка. А как она ест?..

Тиль­тиль. Она клюет, клю­ви­ком. Вот смот­ри, я тебе сей­час по­ка­жу...

Тиль­тиль хочет взять у Де­воч­ки птицу. Де­воч­ка ин­стинк­тив­но со­про­тив­ля­ет­ся, а гор­ли­ца, вос­поль­зо­вав­шись за­ме­ша­тель­ством, вы­ры­ва­ет­ся у Де­воч­ки из рук и уле­та­ет.

Де­воч­ка (в от­ча­я­нии). Ба­буш­ка!.. Она уле­те­ла!.. (Ры­да­ет.)

Тиль­тиль. Ни­че­го, не плачь, я ее пой­маю!.. (Вы­хо­дит на аван­сце­ну и

об­ра­ща­ет­ся к зри­те­лям.) Мы вас очень про­сим: если кто-ни­будь из вас ее

най­дет, то пусть при­не­сет нам  — она нужна нам для того, чтобы стать счаст­ли­вы­ми в бу­ду­щем...

(Морис Ме­тер­линк. «Синяя птица», 1908 г.)