Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Был хо­лод­ный ясный ап­рель­ский день, и часы про­би­ли три­на­дцать. Уткнув под­бо­ро­док в грудь, чтобы спа­стись от злого ветра, Уин­стон Смит то­роп­ли­во шмыг­нул за стек­лян­ную дверь жи­ло­го дома «По­бе­да», но все-⁠таки впу­стил за собой вихрь зер­ни­стой пыли.

В ве­сти­бю­ле пахло ва­ре­ной ка­пу­стой и ста­ры­ми по­ло­ви­ка­ми. Про­тив входа на стене висел цвет­ной пла­кат, слиш­ком боль­шой для по­ме­ще­ния. На пла­ка­те было изоб­ра­же­но гро­мад­ное, боль­ше метра в ши­ри­ну, лицо — лицо че­ло­ве­ка лет со­ро­ка пяти, с гу­сты­ми чер­ны­ми усами, гру­бое, но по-⁠муж­ски при­вле­ка­тель­ное. Уин­стон на­пра­вил­ся к лест­ни­це. К лифту не сто­и­ло и под­хо­дить. Он даже в луч­шие вре­ме­на редко ра­бо­тал, а те­перь в днев­ное время элек­три­че­ство во­об­ще от­клю­ча­ли. Дей­ство­вал режим эко­но­мии  — го­то­ви­лись к Не­де­ле не­на­ви­сти. Уин­сто­ну пред­сто­я­ло одо­леть семь мар­шей; ему шел со­ро­ко­вой год, над щи­ко­лот­кой у него была ва­ри­коз­ная язва; он под­ни­мал­ся мед­лен­но и не­сколь­ко раз оста­нав­ли­вал­ся пе­ре­дох­нуть. На каж­дой пло­щад­ке со стены гля­де­ло все то же лицо. Порт­рет был вы­пол­нен так, что, куда бы ты ни стал, глаза тебя не от­пус­ка­ли. СТАР­ШИЙ БРАТ СМОТ­РИТ НА ТЕБЯ, — гла­си­ла под­пись.

В квар­ти­ре соч­ный голос что-⁠то го­во­рил о про­из­вод­стве чу­гу­на, за­чи­ты­вал цифры. Голос шел из за­де­лан­ной в пра­вую стену про­дол­го­ва­той ме­тал­ли­че­ской пла­сти­ны, по­хо­жей на мут­ное зер­ка­ло. Уин­стон по­вер­нул ручку, голос ослаб, но речь по-⁠преж­не­му зву­ча­ла внят­но. Ап­па­рат этот (он на­зы­вал­ся те­ле­кран) при­ту­шить было можно, пол­но­стью же вы­клю­чить — нель­зя. Уин­стон ото­шел к окну: не­вы­со­кий тще­душ­ный че­ло­век, он ка­зал­ся еще более щуп­лым в синем фор­мен­ном ком­би­не­зо­не пар­тий­ца. Во­ло­сы у него были со­всем свет­лые, а ру­мя­ное лицо ше­лу­ши­лось от сквер­но­го мыла, тупых лез­вий и хо­ло­да толь­ко что кон­чив­шей­ся зимы.

Мир сна­ру­жи, за за­кры­ты­ми ок­на­ми, дышал хо­ло­дом. Ветер за­кру­чи­вал спи­ра­ля­ми пыль и об­рыв­ки бу­ма­ги; и хотя све­ти­ло солн­це, а небо было резко-⁠го­лу­бым, все в го­ро­де вы­гля­де­ло бес­цвет­ным — кроме рас­кле­ен­ных по­всю­ду пла­ка­тов. С каж­до­го за­мет­но­го угла смот­ре­ло лицо чер­но­усо­го. С дома на­про­тив — тоже. СТАР­ШИЙ БРАТ СМОТ­РИТ НА ТЕБЯ, — го­во­ри­ла под­пись, и тем­ные глаза гля­де­ли в глаза Уин­сто­ну. Внизу, над тро­туа­ром, тре­пал­ся на ветру пла­кат с ото­рван­ным углом, то пряча, то от­кры­вая един­ствен­ное слово: АНГ­СОЦ. Вда­ле­ке между кры­ша­ми скольз­нул вер­то­лет, завис на мгно­ве­ние, как труп­ная муха, и по кри­вой унес­ся прочь. Это по­ли­цей­ский пат­руль за­гля­ды­вал людям в окна. Но пат­ру­ли в счет не шли. В счет шла толь­ко по­ли­ция мыс­лей.

Ста­ру­ха мах­ну­ла рукой к морю. Там всё было тихо. Ино­гда рож­дал­ся какой-то крат­кий, об­ман­чи­вый звук и уми­рал тот­час же.

— Любят они меня. Много я рас­ска­зы­ваю им раз­но­го. Им это надо. Ещё мо­ло­дые все... И мне хо­ро­шо с ними. Смот­рю и думаю: «Вот и я, было время, такая же была... Толь­ко тогда, в моё время, боль­ше было в че­ло­ве­ке силы и огня, и от­то­го жи­лось ве­се­лее и лучше... Да!..»

Она за­мол­ча­ла. Мне груст­но было рядом с ней. Она же дре­ма­ла, качая го­ло­вой, и тихо шеп­та­ла что-то... может быть, мо­ли­лась.

С моря под­ни­ма­лась туча  — чёрная, тяжёлая, су­ро­вых очер­та­ний, по­хо­жая на гор­ный хре­бет. Она полз­ла в степь. С её вер­ши­ны сры­ва­лись кло­чья об­ла­ков, не­с­лись вперёд её и га­си­ли звёзды одну за дру­гой. Море шу­ме­ло. Не­да­ле­ко от нас, в лозах ви­но­гра­да, це­ло­ва­лись, шеп­та­ли и взды­ха­ли. Глу­бо­ко в степи выла со­ба­ка... Воз­дух раз­дра­жал нервы стран­ным за­па­хом, ще­ко­тав­шим нозд­ри. От об­ла­ков па­да­ли на землю гу­стые стаи теней и полз­ли по ней, полз­ли, ис­че­за­ли, яв­ля­лись снова... На месте луны оста­лось толь­ко мут­ное опа­ло­вое пятно, ино­гда его со­всем за­кры­вал сизый кло­чок об­ла­ка. И в степ­ной дали, те­перь уже чёрной и страш­ной, как бы при­та­ив­шей­ся, скрыв­шей в себе что-то, вспы­хи­ва­ли ма­лень­кие го­лу­бые огонь­ки. То там, то тут они на миг яв­ля­лись и гасли, точно не­сколь­ко людей, рас­сы­пав­ших­ся по степи да­ле­ко друг от друга, ис­ка­ли в ней что-то, за­жи­гая спич­ки, ко­то­рые ветер тот­час же гасил. Это были очень стран­ные го­лу­бые языки огня, на­ме­кав­шие на что-то ска­зоч­ное.

— Ви­дишь ты искры?  — спро­си­ла меня Изер­гиль.

— Вон те, го­лу­бые?  — ука­зы­вая ей на степь, ска­зал я.

— Го­лу­бые? Да, это они... Зна­чит, ле­та­ют всё-таки! Ну-ну... Я уж вот не вижу их боль­ше. Не могу я те­перь мно­го­го ви­деть.

— От­ку­да эти искры?  — спро­сил я ста­ру­ху.

Я слы­шал кое-что рань­ше о про­ис­хож­де­нии этих искр, но мне хо­те­лось по­слу­шать, как рас­ска­жет о том же ста­рая Изер­гиль.

— Эти искры от го­ря­ще­го серд­ца Данко. Было на свете серд­це, ко­то­рое од­на­ж­ды вспых­ну­ло огнём... И вот от него эти искры. Я рас­ска­жу тебе про это... Тоже ста­рая сказ­ка... Ста­рое, всё ста­рое! Ви­дишь ты, сколь­ко в ста­ри­не всего?.. А те­перь вот нет ни­че­го та­ко­го  — ни дел, ни людей, ни ска­зок таких, как в ста­ри­ну... По­че­му?.. Ну-ка, скажи! Не ска­жешь... Что ты зна­ешь? Что все вы зна­е­те, мо­ло­дые? Эхе-хе!.. Смот­ре­ли бы в ста­ри­ну зорко  — там все от­гад­ки най­дут­ся... А вот вы не смот­ри­те и не уме­е­те жить от­то­го... Я не вижу разве жизнь? Ох, всё вижу, хоть и плохи мои глаза! И вижу я, что не живут люди, а всё при­ме­ря­ют­ся, при­ме­ря­ют­ся и кла­дут на это всю жизнь. И когда об­во­ру­ют сами себя, ис­тра­тив время, то нач­нут пла­кать­ся на судь­бу. Что же тут  — судь­ба? Каж­дый сам себе судь­ба! Вся­ких людей я нынче вижу, а вот силь­ных нет! Где ж они?.. И кра­сав­цев ста­но­вит­ся всё мень­ше.

Ста­ру­ха за­ду­ма­лась о том, куда де­ва­лись из жизни силь­ные и кра­си­вые люди, и, думая, осмат­ри­ва­ла тёмную степь, как бы ища в ней от­ве­та.

(М. Горь­кий, «Ста­ру­ха Изер­гиль»)