Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На четвёртый день прямо из сов­хо­за, гружённый хле­бом, под­во­ра­чи­ваю к чай­ной. Пар­ниш­ка мой там сидит на крыль­це, но­жон­ка­ми бол­та­ет и, по всему ви­дать, го­лод­ный. Вы­су­нул­ся я в окош­ко, кричу ему: «Эй, Ва­нюш­ка! Са­дись ско­рее на ма­ши­ну, про­ка­чу на эле­ва­тор, а от­ту­да вернёмся сюда, по­обе­да­ем». Он от моего окри­ка вздрог­нул, со­ско­чил с крыль­ца, на под­нож­ку вска­раб­кал­ся и тихо так го­во­рит: «А вы от­ку­да зна­е­те, дядя, что меня Ваней зовут?» И глазёнки ши­ро­ко рас­крыл, ждёт, что я ему от­ве­чу. Ну, я ему го­во­рю, что я, мол, че­ло­век бы­ва­лый и всё знаю.

Зашёл он с пра­вой сто­ро­ны, я двер­цу от­крыл, по­са­дил его рядом с собой, по­еха­ли. Шуст­рый такой пар­ниш­ка, а вдруг чего-то при­тих, за­ду­мал­ся и нет-нет да и взгля­нет на меня из-под длин­ных своих за­гну­тых квер­ху рес­ниц, вздохнёт. Такая мел­кая птаха, а уже на­учил­ся взды­хать. Его ли это дело? Спра­ши­ваю: «Где же твой отец, Ваня?» Шеп­чет: «Погиб на фрон­те».  — «А мама?» — «Маму бом­бой убило в по­ез­де, когда мы ехали».  — «А от­ку­да вы ехали?» — «Не знаю, не помню...» — «И ни­ко­го у тебя тут род­ных нету?» — «Ни­ко­го».  — «Где же ты но­чу­ешь?» — «А где придётся».

За­ки­пе­ла тут во мне го­рю­чая слеза, и сразу я решил: «Не бы­вать тому, чтобы нам по­рознь про­па­дать! Возь­му его к себе в дети». И сразу у меня на душе стало легко и как-то свет­ло. На­кло­нил­ся я к нему, ти­хонь­ко спра­ши­ваю: «Ва­нюш­ка, а ты зна­ешь, кто я такой?» Он и спро­сил, как вы­дох­нул: «Кто?» Я ему и го­во­рю так же тихо: «Я  — твой отец».

Боже мой, что тут про­изо­шло! Ки­нул­ся он ко мне на шею, це­лу­ет в щёки, в губы, в лоб, а сам, как сви­ри­стель, так звон­ко и то­нень­ко кри­чит, что даже в ка­бин­ке глуш­но: «Папка род­нень­кий! Я знал! Я знал, что ты меня найдёшь! Все равно найдёшь! Я так долго ждал, когда ты меня найдёшь!» При­жал­ся ко мне и весь дро­жит, будто тра­вин­ка под вет­ром. А у меня в гла­зах туман, и тоже всего дрожь бьёт, и руки тря­сут­ся... Как я тогда руля не упу­стил, диву можно дать­ся! Но в кювет всё же не­ча­ян­но съе­хал, за­глу­шил мотор. Пока туман в гла­зах не прошёл,  — по­бо­ял­ся ехать, как бы на кого не на­ско­чить. По­сто­ял так минут пять, а сынок мой всё жмётся ко мне изо всех силёнок, мол­чит, вздра­ги­ва­ет. Обнял я его пра­вой рукою, по­ти­хонь­ку при­жал к себе, а левой раз­вер­нул ма­ши­ну, по­ехал об­рат­но, на свою квар­ти­ру. Какой уж там мне эле­ва­тор, тогда мне не до эле­ва­то­ра было.

Бро­сил ма­ши­ну возле ворот, но­во­го сво­е­го сы­ниш­ку взял на руки, несу в дом. А он как обвил мою шею ру­чон­ка­ми, так и не ото­рвал­ся до са­мо­го места. При­жал­ся своей щекой к моей не­бри­той щеке, как при­лип. Так я его и внёс. Хо­зя­ин и хо­зяй­ка в ак­ку­рат дома были. Вошёл я, мор­гаю им обо­и­ми гла­за­ми, бодро так го­во­рю: «Вот и нашёл я сво­е­го Ва­нюш­ку! При­ни­май­те нас, доб­рые люди!» Они, оба мои без­дет­ные, сразу со­об­ра­зи­ли, в чём дело, за­су­е­ти­лись, за­бе­га­ли. А я никак сына от себя не ото­рву. Но кое-как уго­во­рил. Помыл ему руки с мылом, по­са­дил за стол. Хо­зяй­ка щей ему в та­рел­ку на­ли­ла, да как гля­ну­ла, с какой он жад­но­стью ест, так и за­ли­лась сле­за­ми. Стоит у печки, пла­чет себе в пе­ред­ник. Ва­нюш­ка мой уви­дал, что она пла­чет, под­бе­жал к ней, дер­га­ет её за подол и го­во­рит: «Тётя, зачем же вы пла­че­те? Папа нашёл меня возле чай­ной, тут всем ра­до­вать­ся надо, а вы пла­че­те». А той  — подай бог, она ещё пуще раз­ли­ва­ет­ся, прямо-таки раз­мок­ла вся!

После обеда повёл я его в па­рик­ма­хер­скую, по­стриг, а дома сам ис­ку­пал в ко­ры­те, за­вер­нул в чи­стую про­сты­ню. Обнял он меня и так на руках моих и уснул.

М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Иван спу­стил ноги с по­сте­ли и всмот­рел­ся. С бал­ко­на осто­рож­но за­гля­ды­вал в ком­на­ту бри­тый, тем­но­во­ло­сый, с ост­рым носом, встре­во­жен­ны­ми гла­за­ми и со све­ши­ва­ю­щим­ся на лоб кло­ком волос че­ло­век при­мер­но лет трид­ца­ти вось­ми.

Убе­див­шись в том, что Иван один, и при­слу­шав­шись, та­ин­ствен­ный по­се­ти­тель осме­лел и вошёл в ком­на­ту. Тут уви­дел Иван, что при­шед­ший одет в боль­нич­ное. На нём было бельё, туфли на босу ногу, на плечи на­бро­шен бурый халат.

При­шед­ший под­миг­нул Ивану, спря­тал в кар­ман связ­ку клю­чей, шёпотом осве­до­мил­ся: «Можно при­сесть?» — и, по­лу­чив утвер­ди­тель­ный кивок, по­ме­стил­ся в крес­ле.

— Как же вы сюда по­па­ли?  — по­ви­ну­ясь су­хо­му гро­зя­ще­му паль­цу, шёпотом спро­сил Иван.  — Ведь бал­кон­ные-то решётки на зам­ках?

— Решётки-то на зам­ках,  — под­твер­дил «гость,  — но Прас­ко­вья Фе­до­ров­на  — ми­лей­ший, но, увы, рас­се­ян­ный че­ло­век. Я ста­щил у неё месяц тому назад связ­ку клю­чей и, таким об­ра­зом, по­лу­чил воз­мож­ность вы­хо­дить на общий бал­кон, а он тя­нет­ся во­круг всего этажа, и, таким об­ра­зом, ино­гда на­ве­стить со­се­да.

— Раз вы мо­же­те вы­хо­дить на бал­кон, то вы мо­же­те удрать. Или вы­со­ко?  — за­ин­те­ре­со­вал­ся Иван.

— Нет,  — твёрдо от­ве­тил гость,  — я не могу удрать от­сю­да не по­то­му, что вы­со­ко, а по­то­му, что мне уди­рать не­ку­да.  — И после паузы он до­ба­вил:  — Итак, сидим?

— Сидим,  — от­ве­тил Иван, вгля­ды­ва­ясь в карие и очень бес­по­кой­ные глаза при­шель­ца.

— Да...  — тут гость встре­во­жил­ся,  — но вы, на­де­юсь, не буй­ный?   А то я, зна­е­те ли, не вы­но­шу шума, возни, на­си­лий и вся­ких вещей в этом роде. В осо­бен­но­сти не­на­ви­стен мне люд­ской крик, будь то крик стра­да­ния, яро­сти или иной какой-ни­будь крик. Успо­кой­те меня, ска­жи­те, вы не буй­ный?

— Вчера в ре­сто­ра­не я од­но­му типу по морде за­све­тил,  — му­же­ствен­но при­знал­ся пре­об­ражённый поэт.

— Ос­но­ва­ние?  — стро­го спро­сил гость.

— Да, при­знать­ся, без ос­но­ва­ния,  — скон­фу­зив­шись, от­ве­тил Иван.

— Без­об­ра­зие,  — осу­дил гость Ивана и до­ба­вил:  — А кроме того, что это вы так вы­ра­жа­е­тесь: по морде за­све­тил? Ведь не­из­вест­но, что имен­но име­ет­ся у че­ло­ве­ка, морда или лицо. И, по­жа­луй, ведь всё-таки лицо. Так что, зна­е­те ли, ку­ла­ка­ми... Нет, уж это вы оставь­те, и на­все­гда.

От­чи­тав таким об­ра­зом Ивана, гость осве­до­мил­ся:

— Про­фес­сия?

— Поэт,  — по­че­му-то не­охот­но при­знал­ся Иван.

При­шед­ший огор­чил­ся.

— Ох, как мне не везёт!  — вос­клик­нул он, но тут же спо­хва­тил­ся, из­ви­нил­ся и спро­сил:  — А как ваша фа­ми­лия?

— Без­дом­ный.

— Эх, эх...  — ска­зал гость, мор­щась.

— А вам, что же, мои стихи не нра­вят­ся?  — с лю­бо­пыт­ством спро­сил Иван.

— Ужас­но не нра­вят­ся.

— А вы какие чи­та­ли?

— Ни­ка­ких я ваших сти­хов не читал!  — нерв­но вос­клик­нул по­се­ти­тель.

— А как же вы го­во­ри­те?

— Ну, что ж тут та­ко­го,  — от­ве­тил гость,  — как будто я дру­гих не читал? Впро­чем... разве что чудо? Хо­ро­шо, я готов при­нять на веру. Хо­ро­ши ваши стихи, ска­жи­те сами?

— Чу­до­вищ­ны!  — вдруг смело и от­кро­вен­но про­изнёс Иван.

— Не пи­ши­те боль­ше!  — по­про­сил при­шед­ший умо­ля­ю­ще.

— Обе­щаю и кля­нусь!  — тор­же­ствен­но про­изнёс Иван.

Клят­ву скре­пи­ли ру­ко­по­жа­ти­ем...

М. А. Бул­га­ков «Ма­стер и Мар­га­ри­та»

Про­чи­тай­те от­ры­вок и от­веть­те на во­про­сы после тек­ста.

— Всего хо­ро­ше­го, мес­сир,  — про­из­нес­ла она вслух, а сама по­ду­ма­ла: «Толь­ко бы вы­брать­ся от­сю­да, а там уж я дойду до реки и утоп­люсь».

— Сядь­те-ка,  — вдруг по­ве­ли­тель­но ска­зал Во­ланд. Мар­га­ри­та из­ме­ни­лась в лице и села.  — Может быть, что-ни­будь хо­ти­те ска­зать на про­ща­нье?

— Нет, ни­че­го, мес­сир,  — с гор­до­стью от­ве­ти­ла Мар­га­ри­та,  — кроме того, что если я еще нужна вам, то я го­то­ва охот­но ис­пол­нить все, что вам будет угод­но. Я ни­чуть не уста­ла и очень ве­се­ли­лась на балу. Так что, если бы он и про­дол­жал­ся еще, я охот­но бы предо­ста­ви­ла мое ко­ле­но для того, чтобы к нему при­кла­ды­ва­лись ты­ся­чи ви­сель­ни­ков и убийц.  — Мар­га­ри­та гля­де­ла на Во­лан­да, как сквозь пе­ле­ну, глаза ее на­пол­ня­лись сле­за­ми.

— Верно! Вы со­вер­шен­но правы!  — гулко и страш­но про­кри­чал Во­ланд.  — Так и надо!

— Так и надо!  — как эхо, по­вто­ри­ла свита Во­лан­да.

— Мы вас ис­пы­ты­ва­ли,  — про­дол­жал Во­ланд,  — ни­ко­гда и ни­че­го не про­си­те! Ни­ко­гда и ни­че­го, и в осо­бен­но­сти у тех, кто силь­нее вас. Сами пред­ло­жат и сами все дадут! Са­ди­тесь, гор­дая жен­щи­на!

Во­ланд со­рвал тя­же­лый халат с Мар­га­ри­ты, и опять она ока­за­лась си­дя­щей рядом с ним на по­сте­ли.

— Итак, Марго,  — про­дол­жал Во­ланд, смяг­чая свой голос,  — чего вы хо­ти­те за то, что се­год­ня вы были у меня хо­зяй­кой? Чего же­ла­е­те за то, что про­ве­ли этот бал нагой? Во что це­ни­те ваше ко­ле­но? Ка­ко­вы убыт­ки от моих го­стей, ко­то­рых вы сей­час на­име­но­ва­ли ви­сель­ни­ка­ми? Го­во­ри­те! И те­перь уж го­во­ри­те без стес­не­ния: ибо пред­ло­жил я.

Серд­це Мар­га­ри­ты за­сту­ча­ло, она тя­же­ло вздох­ну­ла, стала со­об­ра­жать что-то.

— Ну, что же, сме­лее!  — по­ощ­рял Во­ланд.  — Бу­ди­те свою фан­та­зию, при­шпо­ри­вай­те ее! Уж одно при­сут­ствие при сцене убий­ства этого от­пе­то­го не­го­дяя-ба­ро­на стоит того, чтобы че­ло­ве­ка на­гра­ди­ли, в осо­бен­но­сти если этот че­ло­век  — жен­щи­на. Ну-с?

Дух пе­ре­хва­ти­ло у Мар­га­ри­ты, и она уж хо­те­ла вы­го­во­рить за­вет­ные и при­го­тов­лен­ные в душе слова, как вдруг по­блед­не­ла, рас­кры­ла рот и вы­та­ра­щи­ла глаза. «________!________!________!  — про­кри­чал ей в уши чей-то на­зой­ли­вый, мо­ля­щий голос.  — Меня зовут________!» — И Мар­га­ри­та, спо­ты­ка­ясь на сло­вах, за­го­во­ри­ла:

— Так я, стало быть, могу по­про­сить об одной вещи?

— По­тре­бо­вать, по­тре­бо­вать, моя донна,  — от­ве­чал Во­ланд, по­ни­ма­ю­ще улы­ба­ясь,  — по­тре­бо­вать одной вещи!

Ах, как ловко и от­чет­ли­во Во­ланд под­черк­нул, по­вто­ряя слова самой Мар­га­ри­ты  — «одной вещи»!

Мар­га­ри­та вздох­ну­ла еще раз и ска­за­ла:

— Я хочу, чтобы ________ пе­ре­ста­ли по­да­вать тот пла­ток, ко­то­рым она уду­ши­ла сво­е­го ре­бен­ка.

Кот воз­вел глаза к небу и шумно вздох­нул, но ни­че­го не ска­зал, оче­вид­но, помня на­кру­чен­ное на балу ухо.

— Ввиду того,  — за­го­во­рил Во­ланд, усмех­нув­шись,  — что воз­мож­ность по­лу­че­ния вами взят­ки от этой дуры ________ со­вер­шен­но, ко­неч­но, ис­клю­че­на  — ведь это было бы не­сов­ме­сти­мо с вашим ко­ро­лев­ским до­сто­ин­ством,  — я уж не знаю, что и де­лать. Оста­ет­ся, по­жа­луй, одно  — об­за­ве­стись тряп­ка­ми и за­ткнуть ими все щели моей спаль­ни!

— Вы о чем го­во­ри­те, мес­сир?  — изу­ми­лась Мар­га­ри­та, вы­слу­шав эти дей­стви­тель­но не­по­нят­ные слова.

— Со­вер­шен­но с вами со­гла­сен, мес­сир,  — вме­шал­ся в раз­го­вор кот,  — имен­но тряп­ка­ми,  — и в раз­дра­же­нии кот стук­нул лапой по столу.

— Я о ми­ло­сер­дии го­во­рю,  — объ­яс­нил свои слова Во­ланд, не спус­кая с Мар­га­ри­ты ог­нен­но­го глаза.  — Ино­гда со­вер­шен­но не­ожи­дан­но и ко­вар­но оно про­ле­за­ет в самые узень­кие щелки. Вот я и го­во­рю о тряп­ках.

М. Бул­га­ков «Ма­стер и Мар­га­ри­та»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Оста­но­ви­лись они и под тор­же­ству­ю­щий шум леса, среди дро­жа­щей тьмы, уста­лые и злые, стали ез­дить Данко.

— Ты,  — ска­за­ли они,  — ни­чтож­ный и вред­ный че­ло­век для нас! Ты повёл нас и уто­мил, и за это ты по­гиб­нешь!

— Вы ска­за­ли: «Веди!» — и я повёл!  — крик­нул Данко, ста­но­вясь про­тив них гру­дью.  — Во мне есть му­же­ство вести, вот потом}’ я повёл вас! А вы? Что сде­ла­ли вы в по­мощь себе? Вы толь­ко шли и не умели со­хра­нить силы на путь более дол­гий! Вы толь­ко шли, шли, как стадо овец!

Но эти слова разъ­яри­ли их ещё более.

— Ты умрёшь! Ты умрёшь!  — ре­ве­ли они.

А лес всё гудел и гудел, вторя их кри­кам, и мол­нии раз­ры­ва­ли тьму в кло­чья. Данко смот­рел на тех, ради ко­то­рых он понёс труд, и видел, что они  — как звери. Много людей сто­я­ло во­круг него, но не было на лицах их бла­го­род­ства, и нель­зя было ему ждать по­ща­ды от них. Тогда и в его серд­це вски­пе­ло не­го­до­ва­ние, но от жа­ло­сти к людям оно по­гас­ло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они по­гиб­нут. И вот его серд­це вспых­ну­ло огнём же­ла­ния спа­сти их, вы­ве­сти на лёгкий путь, и тогда в его очах за­свер­ка­ли лучи того мо­гу­че­го огня... А они, уви­дав это, по­ду­ма­ли, что он рас­сви­ре­пел, от­че­го так ярко и раз­го­ре­лись очи, и они на­сто­ро­жи­лись, как волки, ожи­дая, что он будет бо­роть­ся с ними, и стали плот­нее окру­жать его, чтобы легче им было схва­тить и убить Данко. А он уже понял их думу, от­то­го ещё ярче за­го­ре­лось в нём серд­це, ибо эта их дума ро­ди­ла в нём тоску.

А лес всё пел свою мрач­ную песню, и гром гре­мел, и лил дождь...

— Что сде­лаю я для людей?!  — силь­нее грома крик­нул Данко.

И вдруг он разо­рвал ру­ка­ми себе грудь и вы­рвал из неё своё серд­це и вы­со­ко под­нял его над го­ло­вой.

Оно пы­ла­ло так ярко, как солн­це, и ярче солн­ца, и весь лес за­мол­чал, освещённый этим фа­ке­лом ве­ли­кой любви к людям, а тьма раз­ле­те­лась от света его и там, глу­бо­ко в лесу, дро­жа­щая, пала в гни­лой зев бо­ло­та. Люди же, изумлённые, стали как камни.

— Идём!  — крик­нул Данко и бро­сил­ся вперёд на своё место, вы­со­ко держа го­ря­щее серд­це и осве­щая им путь людям.

Они бро­си­лись за ним, оча­ро­ван­ные. Тогда лес снова за­шу­мел, удивлённо качая вер­ши­на­ми, но его шум был за­глушён то­по­том бе­гу­щих людей. Все бе­жа­ли быст­ро и смело, увле­ка­е­мые чу­дес­ным зре­ли­щем го­ря­ще­го серд­ца. И те­перь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впе­ре­ди, и серд­це его всё пы­ла­ло, пы­ла­ло!

И вот вдруг лес рас­сту­пил­ся перед ним, рас­сту­пил­ся и остал­ся сзади, плот­ный и немой, а Данко и все те люди сразу оку­ну­лись в море сол­неч­но­го света и чи­сто­го воз­ду­ха, про­мы­то­го дождём. Гроза была  — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солн­це, взды­ха­ла степь, бле­сте­ла трава в бри­льян­тах дождя и зо­ло­том свер­ка­ла река... Был вечер, и от лучей за­ка­та река ка­за­лась крас­ной, как та кровь, что била го­ря­чей струёй из разо­рван­ной груди Данко.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гор­дый смель­чак Данко,  — кинул он ра­дост­ный взор на сво­бод­ную землю и за­сме­ял­ся гордо. А потом упал и  — умер.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В ту осень много было у Матрёны обид. Вышел перед тем новый пен­си­он­ный закон, и на­до­уми­ли её со­сед­ки до­би­вать­ся пен­сии. Была она оди­но­кая кру­гом, а с тех пор, как стала силь­но бо­леть,  — и из кол­хо­за её от­пу­сти­ли. На­во­ро­че­но было много не­спра­вед­ли­во­стей с Матрёной: она была боль­на, но не счи­та­лась ин­ва­ли­дом; она чет­верть века про­ра­бо­та­ла в кол­хо­зе, но по­то­му что не на за­во­де  — не по­ла­га­лось ей пен­сии за себя, а до­би­вать­ся можно было толь­ко за мужа, то есть за утерю кор­миль­ца. Но мужа не было уже пят­на­дцать лет, с на­ча­ла войны, и не­лег­ко было те­перь до­быть те справ­ки с раз­ных мест о его сташе и сколь­ко он там по­лу­чал. Хло­по­ты были  — до­быть эти справ­ки; и чтоб на­пи­са­ли всё же, что по­лу­чал он в месяц хоть руб­лей три­ста; и справ­ку за­ве­рить, что живёт она одна и никто ей не по­мо­га­ет; и с года она ка­ко­го; и потом всё это но­сить в собес; и пе­ре­на­ши­вать, ис­прав­ляя, что сде­ла­но не так; и ещё но­сить. И узна­вать  — дадут ли пен­сию.

Хло­по­ты эти были тем за­труд­не­ны, что собес от Таль­но­ва был в два­дца­ти ки­ло­мет­рах к во­сто­ку, сель­ский совет  — в де­ся­ти ки­ло­мет­рах к за­па­ду, а по­сел­ко­вый  — к се­ве­ру, час ходь­бы. Из кан­це­ля­рии в кан­це­ля­рию и го­ня­ли её два ме­ся­ца  — то за точ­кой, то за за­пя­той. Каж­дая про­ход­ка  — день. Схо­дит в сель­со­вет, а сек­ре­та­ря се­год­ня нет, про­сто так вот нет, как это бы­ва­ет в сёлах. Зав­тра, зна­чит, опять иди. Те­перь сек­ре­тарь есть, да пе­ча­ти у него нет. Тре­тий день опять иди. А четвёртый день иди по­то­му, что со­сле­пу они не на той бу­маж­ке рас­пи­са­лись, бу­маж­ки-то все у Матрёны одной пач­кой ско­ло­ты.

— При­тес­ня­ют меня, Иг­на­тич,  — жа­ло­ва­лась она мне после таких бес­плод­ных про­хо­док.  — Из­за­бо­ти­лась я.

Но лоб её не­дол­го оста­вал­ся омрачённым. Я за­ме­тил: у неё было вер­ное сред­ство вер­нуть себе доб­рое рас­по­ло­же­ние духа  — ра­бо­та. Тот­час же она или хва­та­лась за ло­па­ту и ко­па­ла кар­то­въ. Или с меш­ком под мыш­кой шла за тор­фом. А то с плетёным ку­зо­вом  — по ягоды в даль­ний лес. И не сто­лам кон­тор­ским кла­ня­ясь, а лес­ным ку­стам, да на­ло­мав­ши спину ношей, в избу воз­вра­ща­лась Матрёна уже про­светлённая, всем до­воль­ная, со своей доб­рой улыб­кой.

— Те­пе­ри­ча я зуб на­ло­жи­ла, Иг­на­тич, знаю, где брать,  — го­во­ри­ла она о торфе.  — Ну и ме­стеч­ко, лю­бо­та одна!

— Да Матрёна Ва­си­льев­на, разве моего торфа не хва­тит? Ма­ши­на целая.

— Фу-у! тво­е­го торфу! ещё столь­ко, да ещё столь­ко  — тогда, бы­ва­ет, хва­тит. Тут как зима за­кру­тит да дуелъ в окна, так не столь­ко то­пишь, сколь­ко вы­ду­ва­ет. Ле­тось мы торфу на­тас­ки­ва­ли ско­ли­ща! Я ли бы и те­перь три ма­ши­ны не на­тас­ка­ла? Так вот ловят. Уж одну бабу нашу по судам тя­га­ют.

А. И. Сол­же­ни­цын «Матрёнин двор»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Добро по­жа­ло­вать, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­за­ла она.  — По­ку­шать из­во­ли­те или са­мо­вар при­ка­же­те?

При­ез­жий мель­ком гля­нул на её округ­лые плечи и на лёгкие ноги в крас­ных по­но­шен­ных та­тар­ских туф­лях и от­ры­ви­сто, не­вни­ма­тель­но от­ве­тил:

— Са­мо­вар. Хо­зяй­ка тут или слу­жишь?

— Хо­зяй­ка, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство.

— Сама, зна­чит, дер­жишь?

— Так точно. Сама.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведёшь дело?

— Не вдова, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, а надо же чем-ни­будь жить. И хо­зяй­ство­вать я люблю.

— Так, так. Это хо­ро­шо. И как чисто, при­ят­но у тебя.

Жен­щи­на всё время пыт­ли­во смот­ре­ла на него, слег­ка щу­рясь.

— И чи­сто­ту люблю,  — от­ве­ти­ла она.  — Ведь при гос­по­дах вы­рос­ла, как не уметь при­лич­но себя дер­жать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич.

Он быст­ро вы­пря­мил­ся, рас­крыл глаза и по­крас­нел.

— На­деж­да! Ты?  — ска­зал он то­роп­ли­во.

— Я, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич,  — от­ве­ти­ла она.

— Боже мой, Боже мой,  — ска­зал он, са­дясь на лавку и в упор глядя на неё.  — Кто бы мог по­ду­мать! Сколь­ко лет мы не ви­да­лись? Лет трид­цать пять?

— Трид­цать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мне сей­час сорок во­семь, а вам под ше­сть­де­сят, думаю?

— Вроде этого... Боже мой, как стран­но!

— Что стран­но, су­дарь?

— Но всё, всё... Как ты не по­ни­ма­ешь!

Уста­лость и рас­се­ян­ность его ис­чез­ли, он встал и ре­ши­тель­но за­хо­дил по гор­ни­це, глядя в пол. Потом оста­но­вил­ся и, крас­нея сквозь се­ди­ну, стал го­во­рить:

— Ни­че­го не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда по­па­ла? По­че­му не оста­лась при гос­по­дах?

— Мне гос­по­да вско­ре после вас воль­ную дали.

— А где жила потом?

— Долго рас­ска­зы­вать, су­дарь.

— За­му­жем, го­во­ришь, не была?

— Нет, не была.

— По­че­му? При такой кра­со­те, ко­то­рую ты имела?

— Не могла я этого сде­лать.

— От­че­го не могла? Что ты хо­чешь ска­зать?

— Что ж тут объ­яс­нять. Не­бось, пом­ни­те, как я вас лю­би­ла.

Он по­крас­нел до слёз и, на­хму­рясь, опять за­ша­гал.

— Всё про­хо­дит, мой друг,  — за­бор­мо­тал он.  — Лю­бовь, мо­ло­дость  — всё, всё. Ис­то­рия по­шлая, обык­но­вен­ная. С го­да­ми всё про­хо­дит. Как это ска­за­но в книге Иова? «Как о воде про­тек­шей бу­дешь вспо­ми­нать».

— Что кому Бог даёт, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мо­ло­дость у вся­ко­го про­хо­дит, а лю­бовь  — дру­гое дело.

Он под­нял го­ло­ву и, оста­но­вясь, бо­лез­нен­но усмех­нул­ся...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Че­ты­ре де­рев­ни одна за дру­гой од­но­об­раз­но вы­тя­ну­ты вдоль улицы. Пыль. Садов нет. Нет близ­ко и леса. Хилые па­ли­сад­нич­ки. Кой-где грубо-яркие цвет­ные на­лич­ни­ки. Сви­нья за­чу­хан­ная по­сре­ди улицы че­шет­ся о во­до­про­вод­ную ко­лон­ку. Мер­ная ве­ре­ни­ца гусей разом обёрты­ва­ет­ся вслед про­мчав­шей­ся ве­ло­си­пед­ной тени и шлёт ей друж­ный во­ин­ствен­ный клич. Де­я­тель­ные куры рас­ка­пы­ва­ют улицу и зады, ища себе корму.

На хилый ку­рят­ник по­хо­жа и ма­га­зин­ная будка села Кон­стан­ти­но­ва. Селёдка. Всех сор­тов водка. Кон­фе­ты-по­ду­шеч­ки слип­ши­е­ся, каких уже пят­на­дцать лет нигде не едят. Чёрных бу­ха­нок булы­ги, уве­си­стей вдвое, чем в го­ро­де, не ножу, а то­по­ру под стать.

В избе Есе­ни­ных – убо­гие пе­ре­го­род­ки не до по­тол­ка, чу­лан­чи­ки, кле­туш­ки, даже ком­на­той не назовёшь ни одну. В ого­ро­де – сле­пой са­рай­чик, да бань­ка сто­я­ла пре­жде, сюда в те­мень за­би­рал­ся Сер­гей и скла­ды­вал пер­вые стихи. За пряс­ла­ми – обык­но­вен­ное поль­це.

Я иду по де­рев­не этой, каких много и много, где и сей­час все жи­ву­щие за­ня­ты хле­бом, на­жи­вой и че­сто­лю­би­ем перед со­се­дя­ми, – и вол­ну­юсь: не­бес­ный огонь опа­лил од­на­ж­ды эту окрест­ность, и ещё се­год­ня он об­жи­га­ет

мне щёки здесь. Я вы­хо­жу на ок­ский ко­со­гор, смот­рю вдаль и див­люсь: не­уже­ли об этой далёкой тёмной по­лос­ке хво­ро­стов­ско­го леса можно было так за­га­доч­но ска­зать:

И об этих лу­го­вых пет­лях спо­кой­ной Оки:

Какой же сли­ток та­лан­та мет­нул Тво­рец сюда, в эту и збу, в э то с ердце де­ре­вен­ско­го драч­ли­во­го парня, чтобы тот, по­трясённый, нашёл столь­кое для кра­со­ты – у печи, в хлеву, на гумне, за око­ли­цей, – кра­со­ты, ко­то­рую ты­ся­чу лет топ­чут и не за­ме­ча­ют?..

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Смот­рю на цве­ток жас­ми­на. Его чи­сто­та, неж­ность и тон­кость не­прав­до­по­доб­ны, глаз не уста­ет лю­бо­вать­ся им. Кроме того, он ис­то­ча­ет не­по­вто­ри­мый во всей мно­го­об­раз­ной при­ро­де, толь­ко ему, жас­ми­ну, при­су­щий аро­мат. Его кон­струк­ция про­ста и стро­га, он по­стро­ен по за­ко­нам сим­мет­рии, его че­ты­ре ле­пест­ка, рас­по­ло­жен­ные кре­сто­об­раз­но, как бы впи­сы­ва­ют­ся в услов­ный круг.

Всё это – и белые ле­пест­ки, и жёлтая серд­це­ви­на, и даже сам аро­мат, – всё это со­зда­но при ис­поль­зо­ва­нии ста четырёх эле­мен­тов таб­ли­цы Мен­де­ле­е­ва путём хит­ро­ум­ных (или ге­ни­аль­ных?) ком­би­на­ций. Ни один эле­мент в чи­стом виде жас­ми­ном не пах­нет. Ни один эле­мент не может про­из­ве­сти такое же эс­те­ти­че­ское воз­дей­ствие, какое про­из­во­дит живой цве­ток.

Ну, ко­неч­но. Ведь и буквы, бу­дучи рас­сы­пан­ны­ми, не зна­чат ни­че­го. Возьмём хотя бы такой без­душ­ный и бес­чув­ствен­ный, бес­цвет­ный набор букв:

в, з, ы, з, ш, х, о, м, у, д, н, и, о, ы, р, а, д, с, в, к, о, у, ь, н, о, м, р, о, к, н, ж, ы, и, й, ж, у, ь, и, е, я, ж, у, ь, и, е, я, ж, с, ч, б, ш, ь, о, ч, н, х, а, т, и, у, с, п, ы, ж, я, н, е, м, ж, л, е, н, в, о, у, г б, и, в, з, д, я, з, с, а, д, з, е, в, з, ю, о, е, о, г, и, п, р, ш, о.

Уви­дим ли мы, читая эти буквы, какую-ни­будь кар­ти­ну, тем более пре­крас­ную? Услы­шим ли пре­лесть чёрной ночи, её ти­ши­ну? Воз­ник­нет ли перед нами мер­ца­ние звёзд, по­чув­ству­ем ли мы в гор­та­ни про­хла­ду ноч­но­го све­же­го воз­ду­ха, а на серд­це не­изъ­яс­ни­мую тре­во­гу и сла­дость?

Но вот буквы ме­ня­ют­ся ме­ста­ми, груп­пи­ру­ют­ся, со­от­вет­ству­ю­щим об­ра­зом ком­би­ни­ру­ют­ся, и мы чи­та­ем, шеп­чем про себя, по­вто­ря­ем вслух:

Не ана­ло­гич­ным ли об­ра­зом пе­ре­груп­пи­ро­вы­ва­ют­ся и эле­мен­ты Мен­де­ле­е­вой таб­ли­цы, чтобы из их без­душ­ной, бес­чув­ствен­ной рос­сы­пи по­лу­чил­ся живой, бла­го­уха­ю­щий цве­ток жас­ми­на?

Те­перь по­ста­вим себе во­прос: сколь­ко мил­ли­о­нов лет нужно встря­хи­вать на под­но­се и пе­ре­ме­ши­вать рас­сы­пан­ные буквы, чтобы они сами сло­жи­лись в конце кон­цов в ге­ни­аль­ное <…> чет­ве­ро­сти­шие?

Или в поэму «Демон»? Или в це­ло­го Гёте?

Не знаю, как там с цвет­ком, но для того чтобы из рас­сы­пан­ных букв по­лу­чи­лось ге­ни­аль­ное сти­хо­тво­ре­ние, нужен – как ни пе­чаль­но в этом при­зна­вать­ся – поэт.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лёжа на гумне в омёте, долго читал – и вдруг воз­му­ти­ло. Опять с ран­не­го утра читаю, опять с кни­гой в руках! И так изо дня в день, с са­мо­го дет­ства! Пол­жиз­ни про­жил в каком-то не­су­ще­ству­ю­щем мире, среди людей, ни­ко­гда не быв­ших, вы­ду­ман­ных, вол­ну­ясь их судь­ба­ми, их ра­до­стя­ми и пе­ча­ля­ми, как сво­и­ми соб­ствен­ны­ми, до мо­ги­лы свя­зав себя с Ав­ра­амом и Иса­а­ком, с пе­лаз­га­ми и этрус­ка­ми, с Со­кра­том и Юлием Це­за­рем, Гам­ле­том и Данте, Грет­хен и Чац­ким, Со­ба­ке­ви­чем и Офе­ли­ей, Пе­чо­ри­ным и На­та­шей Ро­сто­вой! И как те­перь разо­брать­ся среди дей­стви­тель­ных и вы­мыш­лен­ных спут­ни­ков моего зем­но­го су­ще­ство­ва­ния? Как раз­де­лить их, как опре­де­лить сте­пе­ни их вли­я­ния на меня?

Я читал, жил чу­жи­ми вы­дум­ка­ми, а поле, усадь­ба, де­рев­ня, му­жи­ки, ло­ша­ди, мухи, шмели, птицы, об­ла­ка – всё жило своей соб­ствен­ной, на­сто­я­щей жиз­нью. И вот я вне­зап­но по­чув­ство­вал это и оч­нул­ся от книж­но­го на­ва­жде­ния, от­бро­сил книгу в со­ло­му и с удив­ле­ни­ем и с ра­до­стью, ка­ки­ми-то но­вы­ми гла­за­ми смот­рю кру­гом, остро вижу, слышу, обо­няю, – глав­ное, чув­ствую что-то не­обык­но­вен­но про­стое и в то же время не­обык­но­вен­но слож­ное, то глу­бо­кое, чу­дес­ное, не­вы­ра­зи­мое, что есть в жизни и во мне самом и о чём ни­ко­гда не пишут как сле­ду­ет в кни­гах.

Пока я читал, в при­ро­де со­кро­вен­но шли из­ме­не­ния. Было сол­неч­но, празд­нич­но; те­перь всё по­мерк­ло, стих­ло. В небе мало-по­ма­лу со­бра­лись об­ла­ка и тучки, кое-где, – осо­бен­но к югу, – ещё свет­лые, кра­си­вые, а к за­па­ду, за де­рев­ней, за её ло­зи­на­ми, дож­де­вые, си­не­ва­тые, скуч­ные. Тепло, мягко пах­нет далёким по­ле­вым дождём.

В саду поёт одна ивол­га.

По сухой фи­о­ле­то­вой до­ро­ге, про­ле­га­ю­щей между гум­ном и садом, воз­вра­ща­ет­ся с по­го­ста мужик. На плече белая же­лез­ная ло­па­та с при­лип­шим к ней синим чер­нозёмом. Лицо по­мо­ло­дев­шее, ясное. Шапка сдви­ну­та с пот­но­го лба.

– На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил! – бодро го­во­рит он. – Доб­ро­го здо­ро­вья. Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те?

Он счаст­лив. Чем? Толь­ко тем, что живёт на свете, то есть со­вер­ша­ет нечто самое не­по­сти­жи­мое в мире.

В саду поёт ивол­га. Всё про­чее стих­ло, смолк­ло, даже пе­ту­хов не слыш­но. Одна она поёт – не спеша вы­во­дит иг­ри­вые трели. Зачем, для кого? Для себя ли, для той ли жизни, ко­то­рой сто лет живёт сад, усадь­ба? А может быть, эта усадь­ба живёт для её флей­то­во­го пения?

«На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил». А разве де­воч­ка об этом знает? Му­жи­ку ка­жет­ся, что знает, и, может быть, он прав. Мужик к ве­че­ру за­бу­дет об этом кусте, – для кого же он будет цве­сти? А ведь будет цве­сти, и будет ка­зать­ся, что не­да­ром, а для кого-то и для чего-то.

«Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те». А зачем вы­ду­мы­вать? Зачем ге­ро­и­ни и герои? Зачем роман, по­весть, с за­вяз­кой и раз­вяз­кой? Веч­ная бо­язнь по­ка­зать­ся не­до­ста­точ­но книж­ным, не­до­ста­точ­но по­хо­жим на тех, что про­слав­ле­ны! И веч­ная мука – вечно мол­чать, не го­во­рить как раз о том, что есть ис­тин­но твоё и един­ствен­но на­сто­я­щее, тре­бу­ю­щее наи­бо­лее за­кон­но вы­ра­же­ния, то есть следа, во­пло­ще­ния и со­хра­не­ния хотя бы в слове!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Долго го­во­ри­ли с ним и на­ко­нец уви­де­ли, что он счи­та­ет себя пер­вым на земле и, кроме себя, не видит ни­че­го. Всем даже страш­но стало, когда по­ня­ли, на какое оди­но­че­ство он об­ре­кал себя. У него не было ни пле­ме­ни, ни ма­те­ри, ни скота, ни жены, и он не хотел ни­че­го этого.

Когда люди уви­да­ли это, они снова при­ня­лись су­дить о том, как на­ка­зать его. Но те­перь не­дол­го они го­во­ри­ли,  — тот, муд­рый, не ме­шав­ший им су­дить, за­го­во­рил сам:

— Стой­те! На­ка­за­ние есть. Это страш­ное на­ка­за­ние; вы не вы­ду­ма­е­те та­ко­го в ты­ся­чу лет! На­ка­за­ние ему  — в нем самом! Пу­сти­те его, пусть он будет сво­бо­ден. Вот его на­ка­за­ние!

И тут про­изо­шло ве­ли­кое. Гря­нул гром с небес,  — хотя на них не было туч. Это силы не­бес­ные под­твер­жда­ли речь муд­ро­го. Все по­кло­ни­лись и разо­шлись. А этот юноша, ко­то­рый те­перь по­лу­чил имя Лappa, что зна­чит: от­вер­жен­ный, вы­ки­ну­тый вон,  — юноша гром­ко сме­ял­ся вслед людям, ко­то­рые бро­си­ли его, сме­ял­ся, оста­ва­ясь один, сво­бод­ный, как отец его. Но отец его  — не был че­ло­ве­ком... А этот  — был че­ло­век. И вот он стал жить, воль­ный, как птица. Он при­хо­дил в племя и по­хи­щал скот, де­ву­шек  — все, что хотел. В него стре­ля­ли, но стре­лы не могли прон­зить его тела, за­кры­то­го не­ви­ди­мым по­кро­вом выс­шей кары. Он был ловок, хищен, силен, же­сток и не встре­чал­ся с лю­дь­ми лицом к лицу. Толь­ко из­да­ли ви­де­ли его. И долго он, оди­но­кий, так вился около людей, долго  — не один де­ся­ток годов. Но вот од­на­ж­ды он по­до­шел близ­ко к людям и, когда они бро­си­лись на него, не тро­нул­ся с места и ничем не по­ка­зал, что будет за­щи­щать­ся. Тогда один из людей до­га­дал­ся и крик­нул гром­ко:

— Не тронь­те его. Он хочет уме­реть!

И все оста­но­ви­лись, не желая об­лег­чить участь того, кто делал им зло, не желая уби­вать его. Оста­но­ви­лись и сме­я­лись над ним. А он дро­жал, слыша этот смех, и все искал чего-то на своей груди, хва­та­ясь за нее ру­ка­ми. И вдруг он бро­сил­ся на людей, под­няв ка­мень. Но они, укло­ня­ясь от его уда­ров, не на­нес­ли ему ни од­но­го, и когда он, утом­лен­ный, с тоск­ли­вым кри­ком упал на землю, то ото­шли в сто­ро­ну и на­блю­да­ли за ним. Вот он встал и, под­няв по­те­рян­ный кем-то в борь­бе с ним нож, уда­рил им себя в грудь. Но сло­мал­ся нож  — точно в ка­мень уда­ри­ли им. И снова он упал на землю и долго бился го­ло­вой об нее. Но земля от­стра­ня­лась от него, углуб­ля­ясь от уда­ров его го­ло­вы.

— Он не может уме­реть!  — с ра­до­стью ска­за­ли люди. И ушли, оста­вив его. Он лежал квер­ху лицом и видел  — вы­со­ко в небе чер­ны­ми точ­ка­ми пла­ва­ли мо­гу­чие орлы. В его гла­зах было столь­ко тоски, что можно было бы отра­вить ею всех людей мира. Так, с той поры остал­ся он один, сво­бод­ный, ожи­дая смер­ти. И вот он ходит, ходит по­всю­ду... Ви­дишь, он стал уже как тень и таким будет вечно! Он не по­ни­ма­ет ни речи людей, ни их по­ступ­ков  — ни­че­го. И все ищет, ходит, ходит... 

Ему нет жизни, и смерть не улы­ба­ет­ся ему. И нет ему места среди людей... Вот как был по­ра­жен че­ло­век за гор­дость!"

Ста­ру­ха вздох­ну­ла, за­мол­ча­ла, и ее го­ло­ва, опу­стив­шись на грудь, не­сколь­ко раз стран­но кач­ну­лась.

М. Горь­кий «Ста­ру­ха Изер­гиль»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я слы­шал эти рас­ска­зы под Ак­кер­ма­ном, в Бес­са­ра­бии, на мор­ском бе­ре­гу.

Од­на­ж­ды ве­че­ром, кон­чив днев­ной сбор ви­но­гра­да, пар­тия мол­да­ван, с ко­то­рой я ра­бо­тал, ушла на берег моря, а я и ста­ру­ха Изер­гиль оста­лись под гу­стой тенью ви­но­град­ных лоз и, лёжа на земле, мол­ча­ли, глядя, как тают в го­лу­бой мгле ночи си­лу­эты тех людей, что пошли к морю.

Они шли, пели и сме­я­лись; муж­чи­ны  — брон­зо­вые, с пыш­ны­ми, чер­ны­ми усами и гу­сты­ми куд­ря­ми до плеч, в ко­рот­ких курт­ках и ши­ро­ких ша­ро­ва­рах; жен­щи­ны и де­вуш­ки  — весёлые, гиб­кие, с тёмно-си­ни­ми гла­за­ми, тоже брон­зо­вые. Их во­ло­сы, шел­ко­вые и чёрные, были рас­пу­ще­ны, ветер, тёплый и лёгкий, играя ими, звя­кал мо­не­та­ми, вплетёнными в них. Ветер тёк ши­ро­кой, ров­ной вол­ной, но ино­гда он точно пры­гал через что-то не­ви­ди­мое и, рож­дая силь­ный порыв, раз­ве­вал во­ло­сы жен­щин в фан­та­сти­че­ские гривы, взды­мав­ши­е­ся во­круг их голов. Это де­ла­ло жен­щин стран­ны­ми и ска­зоч­ны­ми. Они ухо­ди­ли всё даль­ше от нас, а ночь и фан­та­зия оде­ва­ли их всё пре­крас­нее.

Кто-то играл на скрип­ке... де­вуш­ка пела мяг­ким кон­траль­то, слы­шал­ся смех...

Воз­дух был про­пи­тан ост­рым за­па­хом моря и жир­ны­ми ис­па­ре­ни­я­ми земли, не­за­дол­го до ве­че­ра обиль­но смо­чен­ной дождём. Ещё и те­перь по небу бро­ди­ли об­рыв­ки туч, пыш­ные, стран­ных очер­та­ний и кра­сок, тут  — мяг­кие, как клубы дыма, сизые и пе­пель­но-го­лу­бые, там  — рез­кие, как об­лом­ки скал, ма­то­во-чёрные или ко­рич­не­вые. Между ними лас­ко­во бле­сте­ли тёмно-го­лу­бые клоч­ки неба, укра­шен­ные зо­ло­ты­ми кра­пин­ка­ми звёзд. Всё это  — звуки и за­па­хи, тучи и люди  — было стран­но кра­си­во и груст­но, ка­за­лось на­ча­лом чуд­ной сказ­ки. И всё как бы оста­но­ви­лось в своём росте, уми­ра­ло; шум го­ло­сов гас, уда­ля­ясь, пе­ре­рож­дал­ся в пе­чаль­ные вздо­хи.

— Что ты не пошёл с ними?  — кив­нув го­ло­вой, спро­си­ла ста­ру­ха Изер­гиль.

Время со­гну­ло её по­по­лам, чёрные когда-то глаза были туск­лы и сле­зи­лись. Её сухой голос зву­чал стран­но, он хру­стел, точно ста­ру­ха го­во­ри­ла ко­стя­ми.

— Не хочу,  — от­ве­тил я ей.

— У!., ста­ри­ка­ми ро­ди­тесь вы, рус­ские. Мрач­ные все, как де­мо­ны... Бо­ят­ся тебя наши де­вуш­ки... А ведь ты мо­ло­дой и силь­ный...

Луна взо­шла. Её диск был велик, кро­ва­во-кра­сен, она ка­за­лась вы­шед­шей из недр этой степи, ко­то­рая на своём веку так много по­гло­ти­ла че­ло­ве­че­ско­го мяса и вы­пи­ла крови, от­че­го, на­вер­ное, и стала такой жир­ной и щед­рой. На нас упали кру­жев­ные тени от лист­вы, я и ста­ру­ха по­кры­лись ими, как сетью. По степи, влево от нас, по­плы­ли тени об­ла­ков, про­пи­тан­ные го­лу­бым си­я­ни­ем луны, они стали про­зрач­ней и свет­лей.

— Смот­ри, вон идёт Ларра!

Я смот­рел, куда ста­ру­ха ука­зы­ва­ла своей дро­жа­щей рукой с кри­вы­ми паль­ца­ми, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, тем­ней и гуще, чем дру­гие, плыла быст­рей и ниже сестёр,  — она па­да­ла от клоч­ка об­ла­ка, ко­то­рое плыло ближе к земле, чем дру­гие, и ско­рее, чем они.

— Ни­ко­го нет там!  — ска­зал я.

— Ты слеп боль­ше меня, ста­ру­хи. Смот­ри  — вон, тёмный, бежит сте­пью!

Я по­смот­рел ещё и снова не видел ни­че­го, кроме тени.

М. Горь­кий «Ста­ру­ха Изер­гиль»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.

Ло­ша­ди тро­ну­лись по­ма­лень­ку, пошли ме­сить. Сани ка­ча­ло, как на волне. Воз­ни­ца то вы­рас­тал, то умень­шал­ся, вы­би­рал­ся вперёд. Чет­верть часа при­бли­зи­тель­но мы дви­га­лись так, пока на­ко­нец я не по­чув­ство­вал, что сани за­скри­пе­ли как будто ров­ней. Ра­дость хлы­ну­ла в меня, когда я уви­дел, как за­мель­ка­ли зад­ние ко­пы­та ло­ша­ди.

— Мелко, до­ро­га!  — за­кри­чал я.

— Го... го...  — ото­звал­ся воз­ни­ца. Он при­ко­вы­лял ко мне и сразу вырос.

— Ка­жись, до­ро­га,  — ра­дост­но, даже с тре­лью в го­ло­се ото­звал­ся по­жар­ный.  — Лишь бы опять не сбить­ся... Авось...

Мы по­ме­ня­лись ме­ста­ми. Ло­ша­ди пошли бод­рее. Вьюга точно сжи­ма­лась, стала осла­бе­вать, как мне по­ка­за­лось. Но ввер­ху и по сто­ро­нам ни­че­го не было, кроме мути. Я уж не на­де­ял­ся при­е­хать имен­но в боль­ни­цу. Мне хо­те­лось при­е­хать куда-ни­будь. Ведь ведёт же до­ро­га к жилью. Ло­ша­ди вдруг дёрнули и за­ра­бо­та­ли но­га­ми оживлённее. Я об­ра­до­вал­ся, не зная ещё при­чи­ны этого.

— Жильё, может, по­чув­ство­ва­ли?  — спро­сил я.

Воз­ни­ца мне не от­ве­тил. Я при­под­нял­ся в санях, стал всмат­ри­вать­ся. Стран­ный звук, тоск­ли­вый и злоб­ный, воз­ник где-то во мгле, но быст­ро потух. По­че­му-то не­при­ят­но мне стало, и вспом­нил­ся кон­тор­щик и как он тонко ску­лил, по­ло­жив го­ло­ву на руки. По пра­вой руке я вдруг раз­ли­чил тёмную точку, она вы­рос­ла в чёрную кошку, потом ещё под­рос­ла и при­бли­зи­лась. По­жар­ный вдруг обер­нул­ся ко

мне, причём я уви­дел, что че­люсть у него пры­га­ет, и спро­сил:

— Ви­де­ли, граж­да­нин док­тор?

Одна ло­шадь мет­ну­лась впра­во, дру­гая влево, по­жар­ный на­ва­лил­ся на се­кун­ду мне на ко­ле­ни, охнул, вы­пра­вил­ся, стал опи­рать­ся, рвать вожжи. Ло­ша­ди всхрап­ну­ли и по­нес­ли. Они взмёты­ва­ли ко­мья­ми снег, швы­ря­ли его, шли не­ров­но, дро­жа­ли.

И у меня про­шла дрожь не­сколь­ко раз по телу. Опра­вясь, я залез за па­зу­ху, вынул бра­у­нинг и про­клял себя за то, что забыл дома вто­рую обой­му. Нет, если уж я не остал­ся но­че­вать, то факел по­че­му я не взял с собой?! Мыс­лен­но я уви­дел ко­рот­кое со­об­ще­ние в га­зе­те о себе и зло­счаст­ном по­жар­ном.

Кошка вы­рос­ла в со­ба­ку и по­ка­ти­лась не­вда­ле­ке от саней. Я обер­нул­ся и уви­дел со­всем близ­ко за са­ня­ми вто­рую чет­ве­ро­но­гую тварь. Могу по­клясть­ся, что у неё были ост­рые уши и шла она за са­ня­ми легко, как по пар­ке­ту. Что-то гроз­ное и наг­лое было в её стрем­ле­нии. «Стая или их толь­ко две?»  — ду­ма­лось мне, и при слове "стая" варом об­ли­ло меня под шубой и паль­цы на ногах пе­ре­ста­ли стыть.

— Дер­жись по­креп­че и ло­ша­дей при­дер­жи­вай, я сей­час вы­стре­лю,  — вы­го­во­рил я го­ло­сом, но не своим, а не­из­вест­ным мне.

Воз­ни­ца толь­ко охнул в ответ и го­ло­ву втя­нул в плечи. Мне сверк­ну­ло в глаза и оглу­ши­тель­но уда­ри­ло. Потом вто­рой раз и тре­тий раз. Не помню, сколь­ко минут тре­па­ло меня на дне саней. Я слы­шал дикий, визг­ли­вый храп ло­ша­дей, сжи­мал бра­у­нинг, го­ло­вой уда­рил­ся обо что-то, ста­рал­ся вы­ныр­нуть из сена и в смер­тель­ном стра­хе думал, что у меня на груди вдруг ока­жет­ся гро­мад­ное жи­ли­стое тело. Видел уже мыс­лен­но свои рва­ные кишки... В это время воз­ни­ца завыл:

— Ого... го... вон он... вон... Гос­по­ди, вы­но­си, вы­но­си...

Я на­ко­нец спра­вил­ся с тяжёлой ов­чи­ной, вы­про­стал руки, под­нял­ся. Ни сзади, ни с боков не было чёрных зве­рей. Мело очень редко и при­лич­но, и в ред­кой пе­ле­не мер­цал оча­ро­ва­тель­ней­ший глаз, ко­то­рый я бы узнал из ты­ся­чи, ко­то­рый узнаю и те­перь,  — мер­цал фо­нарь моей боль­ни­цы. Тёмное гро­моз­ди­лось сзади него. «Куда кра­си­вее двор­ца...»  — по­мыс­лил я и вдруг в экс­та­зе ещё два раза вы­пу­стил пули из бра­у­нин­га назад, туда, где про­па­ли волки.

(М. А. Бул­га­ков, «Вьюга»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лёжа на гумне в омёте, долго читал – и вдруг воз­му­ти­ло. Опять с ран­не­го утра читаю, опять с кни­гой в руках! И так изо дня в день, с са­мо­го дет­ства! Пол­жиз­ни про­жил в каком-то не­су­ще­ству­ю­щем мире, среди людей, ни­ко­гда не быв­ших, вы­ду­ман­ных, вол­ну­ясь их судь­ба­ми, их ра­до­стя­ми и пе­ча­ля­ми, как сво­и­ми соб­ствен­ны­ми, до мо­ги­лы свя­зав себя с Ав­ра­амом и Иса­а­ком, с пе­лаз­га­ми и этрус­ка­ми, с Со­кра­том и Юлием Це­за­рем, Гам­ле­том и Данте, Грет­хен и Чац­ким, Со­ба­ке­ви­чем и Офе­ли­ей, Пе­чо­ри­ным и На­та­шей Ро­сто­вой! И как те­перь разо­брать­ся среди дей­стви­тель­ных и вы­мыш­лен­ных спут­ни­ков моего зем­но­го су­ще­ство­ва­ния? Как раз­де­лить их, как опре­де­лить сте­пе­ни их вли­я­ния на меня?

Я читал, жил чу­жи­ми вы­дум­ка­ми, а поле, усадь­ба, де­рев­ня, му­жи­ки, ло­ша­ди, мухи, шмели, птицы, об­ла­ка – всё жило своей соб­ствен­ной, на­сто­я­щей жиз­нью. И вот я вне­зап­но по­чув­ство­вал это и оч­нул­ся от книж­но­го на­ва­жде­ния, от­бро­сил книгу в со­ло­му и с удив­ле­ни­ем и с ра­до­стью, ка­ки­ми-то но­вы­ми гла­за­ми смот­рю кру­гом, остро вижу, слышу, обо­няю, – глав­ное, чув­ствую что-то не­обык­но­вен­но про­стое и в то же время не­обык­но­вен­но слож­ное, то глу­бо­кое, чу­дес­ное, не­вы­ра­зи­мое, что есть в жизни и во мне самом и о чём ни­ко­гда не пишут как сле­ду­ет в кни­гах.

Пока я читал, в при­ро­де со­кро­вен­но шли из­ме­не­ния. Было сол­неч­но, празд­нич­но; те­перь всё по­мерк­ло, стих­ло. В небе мало-по­ма­лу со­бра­лись об­ла­ка и тучки, кое-где, – осо­бен­но к югу, – ещё свет­лые, кра­си­вые, а к за­па­ду, за де­рев­ней, за её ло­зи­на­ми, дож­де­вые, си­не­ва­тые, скуч­ные. Тепло, мягко пах­нет далёким по­ле­вым дождём.

В саду поёт одна ивол­га.

По сухой фи­о­ле­то­вой до­ро­ге, про­ле­га­ю­щей между гум­ном и садом, воз­вра­ща­ет­ся с по­го­ста мужик. На плече белая же­лез­ная ло­па­та с при­лип­шим к ней синим чер­нозёмом. Лицо по­мо­ло­дев­шее, ясное. Шапка сдви­ну­та с пот­но­го лба.

– На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил! – бодро го­во­рит он. – Доб­ро­го здо­ро­вья. Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те?

Он счаст­лив. Чем? Толь­ко тем, что живёт на свете, то есть со­вер­ша­ет нечто самое не­по­сти­жи­мое в мире.

В саду поёт ивол­га. Всё про­чее стих­ло, смолк­ло, даже пе­ту­хов не слыш­но. Одна она поёт – не спеша вы­во­дит иг­ри­вые трели. Зачем, для кого? Для себя ли, для той ли жизни, ко­то­рой сто лет живёт сад, усадь­ба? А может быть, эта усадь­ба живёт для её флей­то­во­го пения?

«На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил». А разве де­воч­ка об этом знает? Му­жи­ку ка­жет­ся, что знает, и, может быть, он прав. Мужик к ве­че­ру за­бу­дет об этом кусте, – для кого же он будет цве­сти? А ведь будет цве­сти, и будет ка­зать­ся, что не­да­ром, а для кого-то и для чего-то.

«Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те». А зачем вы­ду­мы­вать? Зачем ге­ро­и­ни и герои? Зачем роман, по­весть, с за­вяз­кой и раз­вяз­кой? Веч­ная бо­язнь по­ка­зать­ся не­до­ста­точ­но книж­ным, не­до­ста­точ­но по­хо­жим на тех, что про­слав­ле­ны! И веч­ная мука – вечно мол­чать, не го­во­рить как раз о том, что есть ис­тин­но твоё и един­ствен­но на­сто­я­щее, тре­бу­ю­щее наи­бо­лее за­кон­но вы­ра­же­ния, то есть следа, во­пло­ще­ния и со­хра­не­ния хотя бы в слове!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Он был до­воль­но щедр в пути и по­то­му впол­не верил в за­бот­ли­вость всех тех, что кор­ми­ли и поили его, с утра до ве­че­ра слу­жи­ли ему, пре­ду­пре­ждая его ма­лей­шее же­ла­ние, охра­ня­ли его чи­сто­ту и покой, тас­ка­ли его вещи, звали для него но­силь­щи­ков, до­став­ля­ли его сун­ду­ки в го­сти­ни­цы. Так было всюду, так было в пла­ва­нии, так долж­но было быть и в Неа­по­ле. Неа­поль рос и при­бли­жал­ся; му­зы­кан­ты, бле­стя медью ду­хо­вых ин­стру­мен­тов, уже стол­пи­лись на па­лу­бе и вдруг оглу­ши­ли всех тор­же­ству­ю­щи­ми зву­ка­ми марша, ги­гант-ко­ман­дир, в па­рад­ной форме, по­явил­ся на своих мост­ках и, как ми­ло­сти­вый язы­че­ский бог, при­вет­ствен­но по­мо­тал рукой пас­са­жи­рам  — и гос­по­ди­ну из Сан-Фран­цис­ко, так же, как и всем про­чим, ка­за­лось, что это для него од­но­го гре­мит марш гор­дой Аме­ри­ки, что это его при­вет­ству­ет ко­ман­дир с бла­го­по­луч­ным при­бы­ти­ем. А когда "Ат­лан­ти­да" вошла, на­ко­нец, в га­вань, при­ва­ли­ла к на­бе­реж­ной своей мно­го­этаж­ной гро­ма­дой, усе­ян­ной лю­дь­ми, и за­гро­хо­та­ли сход­ни,  — сколь­ко пор­тье и их по­мощ­ни­ков в кар­ту­зах с зо­ло­ты­ми га­лу­на­ми, сколь­ко вся­ких ко­мис­си­о­не­ров, сви­сту­нов-маль­чи­шек и здо­ро­вен­ных обо­рван­цев с пач­ка­ми цвет­ных от­кры­ток в руках ки­ну­лось к нему нав­стре­чу с пред­ло­же­ни­ем услуг! И он ух­мы­лял­ся этим обо­рван­цам, идя к ав­то­мо­би­лю того са­мо­го отеля, где мог оста­но­вить­ся и принц, и спо­кой­но го­во­рил сквозь зубы то по-ан­глий­ски, то по-ита­льян­ски:

— Go away! (1) Via! (2)

Жизнь в Неа­по­ле тот­час же по­тек­ла по за­ве­ден­но­му по­ряд­ку: рано утром  — зав­трак в су­мрач­ной сто­ло­вой, об­лач­ное, мало обе­ща­ю­щее небо и толпа гидов у две­рей ве­сти­бю­ля; потом пер­вые улыб­ки тёплого ро­зо­ва­то­го солн­ца, вид с вы­со­ко ви­ся­ще­го бал­ко­на на Ве­зу­вий, до под­но­жия оку­тан­ный си­я­ю­щи­ми утрен­ни­ми па­ра­ми, на се­реб­ри­сто-жем­чуж­ную рябь за­ли­ва и тон­кий очерк Капри на го­ри­зон­те, на бе­гу­щих внизу, по лип­кой на­бе­реж­ной, кро­хот­ных осли­ков в дву­кол­ках и на от­ря­ды мел­ких сол­да­ти­ков, ша­га­ю­щих куда-то с бод­рой и вы­зы­ва­ю­щей му­зы­кой; потом  — выход к ав­то­мо­би­лю и мед­лен­ное дви­же­ние по люд­ным узким и серым ко­ри­до­рам улиц, среди вы­со­ких, мно­го­окон­ных домов, осмотр мерт­вен­но-чи­стых ровно, при­ят­но, но скуч­но, точно сне­гом, освещённых му­зеев или хо­лод­ных, пах­ну­щих вос­ком церк­вей, в ко­то­рых по­всю­ду одно и то же: ве­ли­ча­вый вход, за­кры­тый тяж­кой ко­жа­ной за­ве­сой, а внут­ри  — огром­ная пу­сто­та, мол­ча­ние, тихие огонь­ки се­ми­свеч­ни­ка, крас­не­ю­щие в глу­би­не на пре­сто­ле, убран­ном кру­же­ва­ми, оди­но­кая ста­ру­ха среди тёмных де­ре­вян­ных парт…

(И. А. Бунин, «Гос­по­дин из Сан-Фран­цис­ко»)

1)  Прочь! (англ.)

2)  Прочь! (итал.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса в Мещёре раз­бой­ни­чьи, глу­хие. Нет боль­ше­го от­ды­ха и на­сла­жде­ния, чем идти весь день по этим лесам, по не­зна­ко­мым до­ро­гам к ка­ко­му-ни­будь даль­не­му озеру.

Путь в лесах  — это ки­ло­мет­ры ти­ши­ны, без­вет­рия. Это гриб­ная прель, осто­рож­ное пе­ре­пар­хи­ва­ние птиц. Это лип­кие мас­лю­ки, об­леп­лен­ные хвоей, жёсткая трава, хо­лод­ные белые грибы, зем­ля­ни­ка, ли­ло­вые ко­ло­коль­чи­ки на по­ля­нах, дрожь оси­но­вых ли­стьев, тор­же­ствен­ный свет и, на­ко­нец, лес­ные су­мер­ки, когда из мхов тянет сы­ро­стью и в траве горят свет­ля­ки.

Закат тя­же­ло пы­ла­ет на кро­нах де­ре­вьев, зо­ло­тит их ста­рин­ной по­зо­ло­той. Внизу, у под­но­жия сосен, уже темно и глухо. Бес­шум­но ле­та­ют и как будто за­гля­ды­ва­ют в лицо ле­ту­чие мыши. Какой-то не­по­нят­ный звон слы­шен в лесах  — зву­ча­ние ве­че­ра, до­го­рев­ше­го дня.

А ве­че­ром блеснёт на­ко­нец озеро, как чёрное, косо по­став­лен­ное зер­ка­ло. Ночь уже стоит над ним и смот­рит в его тёмную воду,  — ночь, пол­ная звёзд. На за­па­де ещё тлеет заря, в за­рос­лях вол­чьих ягод кри­чит выпь, и на мша­рах бор­мо­чут и во­зят­ся жу­рав­ли, обес­по­ко­ен­ные дымом ко­ст­ра.

Всю ночь огонь ко­ст­ра то раз­го­ра­ет­ся, то гас­нет. Листва берёз висит не ше­лох­нув­шись. Роса сте­ка­ет по белым ство­лам. И слыш­но, как где-то очень да­ле­ко  — ка­жет­ся, за краем земли  — хрип­ло кри­чит ста­рый петух в избе лес­ни­ка.

В не­обык­но­вен­ной, ни­ко­гда не слы­хан­ной ти­ши­не за­рож­да­ет­ся рас­свет. Небо на во­сто­ке зе­ле­не­ет. Го­лу­бым хру­сталём за­го­ра­ет­ся на заре Ве­не­ра. Это луч­шее время суток. Ещё всё спит. Спит вода, спят кув­шин­ки, спят, уткнув­шись но­са­ми в ко­ря­ги, рыбы, спят птицы, и толь­ко совы ле­та­ют около ко­ст­ра мед­лен­но и бес­шум­но, как комья бе­ло­го пуха.

Ко­те­лок сер­дит­ся и бор­мо­чет на огне. Мы по­че­му-то го­во­рим шёпотом  — бо­им­ся спуг­нуть рас­свет. С же­стя­ным сви­стом про­но­сят­ся тяжёлые утки. Туман на­чи­на­ет клу­бить­ся над водой. Мы на­ва­ли­ва­ем в костёр горы су­чьев и смот­рим, как поды­ма­ет­ся огром­ное белое солн­це  — солн­це бес­ко­неч­но­го лет­не­го дня.

Так мы живём в па­лат­ке на лес­ных озёрах по не­сколь­ку дней. Наши руки пах­нут дымом и брус­ни­кой  — этот запах не ис­че­за­ет не­де­ля­ми. Мы спим по два часа в сутки и почти не знаем уста­ло­сти. Долж­но быть, два-три часа сна в лесах стоят мно­гих часов сна в ду­хо­те го­род­ских домов, в спёртом воз­ду­хе ас­фаль­то­вых улиц.

(К. Г. Па­у­стов­ский, «Мещёрская сто­ро­на»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Каж­дый вечер мчал меня в этот час на вы­тя­ги­ва­ю­щем­ся ры­са­ке мой кучер  — от Крас­ных ворот к храму Хри­ста Спа­си­те­ля: она жила про­тив него; каж­дый вечер я возил её обе­дать в «Прагу», в «Эр­ми­таж», в «Мет­ро­поль», после обеда в те­ат­ры, на кон­цер­ты, а там к «Яру», в «Стрель­ну»... Чем всё это долж­но кон­чить­ся, я не знал и ста­рал­ся не ду­мать, не до­ду­мы­вать: было бес­по­лез­но  — так же, как го­во­рить с ней о б этом: о на раз на­все­гда от­ве­ла раз­го­во­ры о нашем бу­ду­щем; она была за­га­доч­на, не­по­нят­на для меня, стран­ны были и наши с ней от­но­ше­ния  — со­всем близ­ки мы всё ещё не были; и всё это без конца дер­жа­ло меня в не­раз­ре­ша­ю­щем­ся на­пря­же­нии, в му­чи­тель­ном ожи­да­нии  — и вме­сте с тем был я не­ска­зан­но счаст­лив каж­дым часом, про­ведённым возле неё.

Она зачем-то учи­лась на кур­сах, до­воль­но редко по­се­ща­ла их, но по­се­ща­ла. Я как-то спро­сил: «Зачем?» Она по­жа­ла пле­чом: «А зачем всё де­ла­ет­ся на свете? Разве мы по­ни­ма­ем что-ни­будь в наших по­ступ­ках? Кроме того, меня ин­те­ре­су­ет ис­то­рия...» Жила она одна,  — вдо­вый отец её, про­свещённый че­ло­век знат­но­го ку­пе­че­ско­го рода, жил на покое в Твери, что-то, как все такие купцы, со­би­рал. В доме про­тив храма Спа­си­те­ля она сни­ма­ла ради вида на Моск­ву уг­ло­вую квар­ти­ру на пятом этаже, всего две ком­на­ты, но про­стор­ные и хо­ро­шо об­став­лен­ные. В пер­вой много места за­ни­мал ши­ро­кий ту­рец­кий диван, сто­я­ло до­ро­гое пи­а­ни­но, на ко­то­ром она всё ра­зу­чи­ва­ла мед­лен­ное, сом­нам­бу­ли­че­ски пре­крас­ное на­ча­ло «Лун­ной со­на­ты»,  — толь­ко одно на­ча­ло,  — на пи­а­ни­но и на под­зер­каль­ни­ке цвели в гранёных вазах на­ряд­ные цветы,  — по моему при­ка­зу ей до­став­ля­ли каж­дую суб­бо­ту све­жие,  — и когда я при­ез­жал к ней в суб­бот­ний вечер, она, лёжа на ди­ва­не, над ко­то­рым зачем-то висел порт­рет бо­со­го Тол­сто­го, не спеша про­тя­ги­ва­ла мне для по­це­луя руку и рас­се­ян­но го­во­ри­ла: «Спа­си­бо за цветы...» Я при­во­зил ей ко­роб­ки шо­ко­ла­ду, новые книги  — Гоф­ман­ста­ля, Шниц­ле­ра, Тет­май­е­ра, Пши­бы­шев­ско­го,  — и по­лу­чал всё то же «спа­си­бо» и про­тя­ну­тую тёплую руку, ино­гда при­ка­за­ние сесть возле ди­ва­на, не сни­мая паль­то. «Не­по­нят­но по­че­му,  — го­во­ри­ла она в раз­ду­мье, гладя мой боб­ро­вый во­рот­ник,  — но, ка­жет­ся, ни­че­го не может быть лучше за­па­ха зим­не­го воз­ду­ха, с ко­то­рым вхо­дишь со двора в ком­на­ту...» По­хо­же было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни те­ат­ры, ни ужины за го­ро­дом, хотя всё-таки цветы были у неё лю­би­мые и не­лю­би­мые, все книги, какие я ей при­во­зил, она все­гда про­чи­ты­ва­ла, шо­ко­ла­ду съе­да­ла за день целую ко­роб­ку, за обе­да­ми и ужи­на­ми ела не мень­ше меня, лю­би­ла рас­сте­гаи с на­ли­мьей ухой, ро­зо­вых ряб­чи­ков в креп­ко про­жа­рен­ной сме­та­не, ино­гда го­во­ри­ла: «Не по­ни­маю, как это не на­до­ест людям всю жизнь, каж­дый день обе­дать, ужи­нать»,  — но сама и обе­да­ла и ужи­на­ла с мос­ков­ским по­ни­ма­ни­ем дела. Явной сла­бо­стью её была толь­ко хо­ро­шая одеж­да, бар­хат, шелка, до­ро­гой мех...

Мы оба были бо­га­ты, здо­ро­вы, мо­ло­ды и на­столь­ко хо­ро­ши собой, что в ре­сто­ра­нах, на кон­цер­тах нас про­во­жа­ли взгля­да­ми. Я, бу­дучи родом из Пен­зен­ской гу­бер­нии, был в ту пору кра­сив по­че­му-то южной, го­ря­чей кра­со­той, был даже «не­при­лич­но кра­сив», как ска­зал мне од­на­ж­ды один зна­ме­ни­тый актёр, чу­до­вищ­но тол­стый че­ло­век, ве­ли­кий об­жо­ра и ум­ни­ца. «Чёрт вас знает, кто вы, си­ци­ли­а­нец какой-то»,  — ска­зал он сонно; и ха­рак­тер был у меня южный, живой, по­сто­ян­но го­то­вый к счаст­ли­вой улыб­ке, к доб­рой шутке. А у неё кра­со­та была какая-то ин­дий­ская, пер­сид­ская: смуг­ло-ян­тар­ное лицо, ве­ли­ко­леп­ные и не­сколь­ко зло­ве­щие в своей гу­стой чер­но­те во­ло­сы, мягко бле­стя­щие, как чёрный со­бо­лий мех, брови, чёрные, как бар­хат­ный уголь, глаза…

(И. А. Бунин, «Чи­стый по­не­дель­ник»)

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Был Новый год. Я вышел в пе­ред­нюю.

Там, кроме швей­ца­ра, сто­я­ло ещё не­сколь­ко наших: Иван Ива­ныч, Пётр Кузь­мич, Егор Си­до­рыч... Все при­шли рас­пи­сать­ся на листе, ко­то­рый ве­ли­ча­во воз­ле­гал на столе. (Бу­ма­га, впро­чем, была из дешёвых, №8.)

Я взгля­нул на лист. Под­пи­сей было слиш­ком много и... о ли­це­ме­рие! О дву­ли­чие! Где вы, ро­счер­ки, под­чер­ки, за­ко­рюч­ки, хво­сти­ки? Все буквы круг­лень­кие, ров­нень­кие, гла­день­кие, точно ро­зо­вые щёчки. Вижу зна­ко­мые имена, но не узнаю их. Не пе­ре­ме­ни­ли ли эти гос­по­да свои по­чер­ки?

Я осто­рож­но умак­нул перо в чер­ниль­ни­цу, не­из­вест­но чего ради скон­фу­зил­ся, при­та­ил ды­ха­ние и осто­рож­но на­чер­тил свою фа­ми­лию. Обык­но­вен­но я ни­ко­гда в своей под­пи­си не упо­треб­лял ко­неч­но­го «ера», те­перь же упо­тре­бил: начал его и за­кон­чил.

— Хо­чешь, я тебя по­губ­лю?  — услы­шал я около сво­е­го уха голос и ды­ха­ние Петра Кузь­ми­ча.

— Каким об­ра­зом?

— Возь­му и по­губ­лю. Да. Хо­чешь? Хе⁠-хе⁠-хе...

— Здесь нель­зя сме­ять­ся, Пётр Кузь­мич. Не за­бы­вай­те, где вы на­хо­ди­тесь. Улыб­ки менее чем умест­ны. Из­ви­ни­те, но я по­ла­гаю... Это про­фа­на­ция, не­ува­же­ние, так ска­зать...

— Хо­чешь, я тебя по­губ­лю?

— Каким об­ра­зом?  — спро­сил я.

— А таким... Как меня пять лет тому назад фон Кля­у­зен по­гу­бил... Хе⁠-хе⁠-хе. Очень про­сто... Возь­му около твоей фа­ми­лии и по­став­лю за­ко­рюч­ку. Ро­счерк сде­лаю. Хе-хе-хе. Твою под­пись не­ува­жи­тель­ной сде­лаю. Хо­чешь?

Я по­блед­нел. Дей­стви­тель­но, жизнь моя была в руках этого че­ло­ве­ка с сизым носом. Я по­гля­дел с бо­яз­нью и с не­ко­то­рым ува­же­ни­ем на его зло­ве­щие глаза...

Как мало нужно для того, чтобы ско­выр­нуть че­ло­ве­ка!

— Или капну чер­ни­ла­ми около твоей под­пи­си. Кляк­су сде­лаю... Хо­чешь?

На­сту­пи­ло мол­ча­ние... Он с со­зна­ни­ем своей силы, ве­ли­ча­вый, гор­дый, с гу­би­тель­ным ядом в руке, я с со­зна­ни­ем сво­е­го бес­си­лия, жал­кий, го­то­вый по­гиб­нуть  — оба мол­ча­ли... Он впил­ся в моё блед­ное лицо сво­и­ми бур­ка­ла­ми.

Я из­бе­гал его взгля­да.

— Я по­шу­тил,  — ска­зал он на­ко­нец.  — Не бойся.

— О, бла­го­да­рю вас!  — ска­зал я и, пол­ный бла­го­дар­но­сти, пожал ему руку.

— По­шу­тил... А всё-таки могу... Помни... Сту­пай... По­ке­до­ва по­шу­тил...

А там, что Бог даст...

(А. П. Чехов)