Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На бе­ре­гу за­пе­ли, — стран­но за­пе­ли. Сна­ча­ла раз­дал­ся кон­траль­то, — он про­пел две-⁠три ноты, и раз­дал­ся дру­гой голос, на­чав­ший песню сна­ча­ла, и пер­вый всё лился впе­ре­ди его... — тре­тий, четвёртый, пятый всту­пи­ли в песню в том же по­ряд­ке. И вдруг ту же песню, опять-⁠таки сна­ча­ла, запел хор муж­ских го­ло­сов.

Каж­дый голос жен­щин зву­чал со­вер­шен­но от­дель­но, все они ка­за­лись раз­но­цвет­ны­ми ру­чья­ми и, точно ска­ты­ва­ясь от­ку­да-⁠то верху по усту­пам, пры­гая и звеня, вли­ва­ясь в гу­стую волну муж­ских го­ло­сов, плав­но лив­шу­ю­ся квер­ху, то­ну­ли в ней, вы­ры­ва­лись из неё, за­глу­ша­ли её и снова один за дру­гим взви­ва­лись, чи­стые и силь­ные, вы­со­ко вверх.

Шума волн не слыш­но было за го­ло­са­ми... <...>

— Слы­шал ли ты, чтоб где-⁠ни­будь ещё так пели? — спро­си­ла Изер­гиль, под­ни­мая го­ло­ву и улы­ба­ясь без­зу­бым ртом.

— Не слы­хал. Ни­ко­гда не слы­хал...

— И не услы­шишь. Мы любим петь. Толь­ко кра­сав­цы могут хо­ро­шо петь, — кра­сав­цы, ко­то­рые любят жить. Мы любим жить. Смот­ри-⁠ка, разве не уста­ли за день те, ко­то­рые поют там? С вос­хо­да по закат ра­бо­та­ли, взо­шла луна, и уже — поют! Те, ко­то­рые не умеют жить, легли бы спать. Те, ко­то­рым жизнь мила, вот — поют.

— Но здо­ро­вье... — начал было я.

— Здо­ро­вья все­гда хва­тит на жизнь. Здо­ро­вье! Разве ты, имея день­ги, не тра­тил бы их? Здо­ро­вье — то же зо­ло­то. Зна­ешь ты, что я де­ла­ла, когда была мо­ло­дой? Я ткала ковры с вос­хо­да по закат, не вста­вая почти. Я, как сол­неч­ный луч, живая была и вот долж­на была си­деть не­по­движ­но, точно ка­мень. И си­де­ла до того, что, бы­ва­ло, все кости у меня тре­щат. А как придёт ночь, я бе­жа­ла к тому, кого лю­би­ла, це­ло­вать­ся с ним. И так я бе­га­ла три ме­ся­ца, пока была лю­бовь; все ночи этого вре­ме­ни бы­ва­ла у него. И вот до какой поры до­жи­ла — хва­ти­ло крови! А сколь­ко лю­би­ла! Сколь­ко по­це­лу­ев взяла и дала!..

Я по­смот­рел ей в лицо. Её чёрные глаза были всё-⁠таки туск­лы, их не ожи­ви­ло вос­по­ми­на­ние. Луна осве­ща­ла её сухие, по­трес­кав­ши­е­ся губы, за­острённый под­бо­ро­док с се­ды­ми во­ло­са­ми на нём и смор­щен­ный нос, за­гну­тый, слов­но клюв совы. На месте щёк были чёрные ямы, и в одной из них ле­жа­ла прядь пе­пель­но-⁠седых волос, вы­бив­ших­ся из-⁠под крас­ной тряп­ки, ко­то­рою была об­мо­та­на её го­ло­ва. Кожа на лице, шее и руках вся из­ре­за­на мор­щи­на­ми, и при каж­дом дви­же­нии ста­рой Изер­гиль можно было ждать, что сухая эта кожа разо­рвётся вся, раз­ва­лит­ся кус­ка­ми и предо мной вста­нет голый ске­лет с туск­лы­ми чёрными гла­за­ми.