Один­цо­ва была не­мно­го стар­ше Ар­ка­дия, ей пошёл два­дцать де­вя­тый год, но в её при­сут­ствии он чув­ство­вал себя школь­ни­ком, сту­ден­ти­ком, точно раз­ни­ца лет между ними была го­раз­до зна­чи­тель­нее. Мат­вей Ильич при­бли­зил­ся к ней с ве­ли­че­ствен­ным видом и по­до­бо­страст­ны­ми ре­ча­ми. Ар­ка­дий отошёл в сто­ро­ну, но про­дол­жал на­блю­дать за нею: он не спус­кал с неё глаз и во время кад­ри­ли. Она так же не­при­нуждённо раз­го­ва­ри­ва­ла с своим тан­цо­ром, как и с са­нов­ни­ком, тихо по­во­ди­ла го­ло­вой и гла­за­ми, и раза два тихо за­сме­я­лась. Нос у ней был не­мно­го толст, как почти у всех рус­ских, и цвет кожи не был со­вер­шен­но чист; со всем тем Ар­ка­дий решил, что он ещё ни­ко­гда не встре­чал такой пре­лест­ной жен­щи­ны. Звук её го­ло­са не вы­хо­дил у него из ушей; самые склад­ки её пла­тья, ка­за­лось, ло­жи­лись у ней иначе, чем у дру­гих, строй­нее и шире, и дви­же­ния её были осо­бен­но

плав­ны и есте­ствен­ны в одно и то же время.

Ар­ка­дий ощу­щал на серд­це не­ко­то­рую ро­бость, когда, при пер­вых зву­ках ма­зур­ки, он уса­жи­вал­ся возле своей дамы и, го­то­вясь всту­пить в раз­го­вор, толь­ко про­во­дил рукой по во­ло­сам и не на­хо­дил ни еди­но­го слова. Но он робел и вол­но­вал­ся не­дол­го; спо­кой­ствие Один­цо­вой со­об­щи­лось и ему: чет­вер­ти часа не про­шло, как уж он сво­бод­но рас­ска­зы­вал о своём отце, дяде, о жизни в Пе­тер­бур­ге и в де­рев­не. Один­цо­ва слу­ша­ла его с веж­ли­вым уча­сти­ем, слег­ка рас­кры­вая и за­кры­вая веер; бол­тов­ня его пре­ры­ва­лась, когда её вы­би­ра­ли ка­ва­ле­ры; Сит­ни­ков, между про­чим, при­гла­сил её два раза. Она воз­вра­ща­лась, са­ди­лась снова, брала веер, и даже грудь её не ды­ша­ла быст­рее, а Ар­ка­дий опять при­ни­мал­ся бол­тать, весь про­ник­ну­тый сча­сти­ем на­хо­дить­ся в её бли­зо­сти, го­во­рить с ней, глядя в её глаза, в её пре­крас­ный лоб, во всё её милое, важ­ное и умное лицо. Сама она го­во­ри­ла мало, но зна­ние жизни ска­зы­ва­лось в её сло­вах; по иным её за­ме­ча­ни­ям Ар­ка­дий за­клю­чил, что эта мо­ло­дая жен­щи­на уже успе­ла пе­ре­чув­ство­вать и пе­ре­ду­мать мно­гое...

— С кем вы это сто­я­ли,  — спро­си­ла она его,  — когда гос­по­дин Сит­ни­ков подвёл вас ко мне?  — А вы его за­ме­ти­ли?  — спро­сил в свою оче­редь Ар­ка­дий.  — Не прав­да ли, какое у него слав­ное лицо? Это некто Ба­за­ров, мой при­я­тель.

Ар­ка­дий при­нял­ся го­во­рить о «своём при­я­те­ле».

Он го­во­рил о нём так по­дроб­но и с таким вос­тор­гом, что Один­цо­ва обер­ну­лась к нему и вни­ма­тель­но на него по­смот­ре­ла. Между тем ма­зур­ка при­бли­жа­лась к концу. Ар­ка­дию стало жалко рас­стать­ся с своей дамой: он так хо­ро­шо провёл с ней около часа! Прав­да, он в те­че­ние всего этого вре­ме­ни по­сто­ян­но чув­ство­вал, как будто она к нему снис­хо­ди­ла, как будто ему сле­до­ва­ло быть ей бла­го­дар­ным... но мо­ло­дые серд­ца не тя­го­тят­ся этим чув­ством.

Му­зы­ка умолк­ла.

(И. С. Тур­ге­нев, «Отцы и дети»)