Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич весь горел не­тер­пе­ни­ем; его же­ла­ния сбы­лись на­ко­нец. Речь зашла об одном из со­сед­них по­ме­щи­ков. «Дрянь, ари­сто­кра­тиш­ко», — рав­но­душ­но за­ме­тил Ба­за­ров, ко­то­рый встре­чал­ся с ним в Пе­тер­бур­ге.

— Поз­воль­те вас спро­сить, — начал Павел Пет­ро­вич, и губы его за­дро­жа­ли, — по вашим по­ня­ти­ям слова: «дрянь» и «ари­сто­крат» одно и то же озна­ча­ют?

— Я ска­зал: «ари­сто­кра­тиш­ко», — про­го­во­рил Ба­за­ров, ле­ни­во от­хле­бы­вая гло­ток чаю.

— Точно так-⁠с: но я по­ла­гаю, что вы та­ко­го же мне­ния об ари­сто­кра­тах, как и об ари­сто­кра­тиш­ках. Я счи­таю дол­гом объ­явить вам, что я этого мне­ния не раз­де­ляю. Смею ска­зать, меня все знают за че­ло­ве­ка ли­бе­раль­но­го и лю­бя­ще­го про­гресс; но имен­но по­то­му я ува­жаю ари­сто­кра­тов — на­сто­я­щих. Вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (при этих сло­вах Ба­за­ров под­нял глаза на Павла Пет­ро­ви­ча), вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — по­вто­рил он с оже­сто­че­ни­ем, — ан­глий­ских ари­сто­кра­тов. Они не усту­па­ют йоты от прав своих, и по­то­му они ува­жа­ют права дру­гих; они тре­бу­ют ис­пол­не­ния обя­зан­но­стей в от­но­ше­нии к ним, и по­то­му они сами ис­пол­ня­ют свои обя­зан­но­сти. Ари­сто­кра­тия дала сво­бо­ду Ан­глии и под­дер­жи­ва­ет ее.

— Слы­ха­ли мы эту песню много раз, — воз­ра­зил Ба­за­ров, — но что вы хо­ти­те этим до­ка­зать?

— Я эфтим хочу до­ка­зать, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (Павел Пет­ро­вич, когда сер­дил­ся, с на­ме­ре­ни­ем го­во­рил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хо­ро­шо знал, что по­доб­ных слов грам­ма­ти­ка не до­пус­ка­ет. В этой при­чу­де ска­зы­вал­ся оста­ток пре­да­ний Алек­сан­дров­ско­го вре­ме­ни. То­гдаш­ние тузы, в ред­ких слу­ча­ях, когда го­во­ри­ли на род­ном языке, упо­треб­ля­ли одни — эфто, дру­гие — эхто: мы, мол, ко­рен­ные ру­са­ки, и в то же время мы вель­мо­жи, ко­то­рым поз­во­ля­ет­ся пре­не­бре­гать школь­ны­ми пра­ви­ла­ми), я эфтим хочу до­ка­зать, что без чув­ства соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, без ува­же­ния к са­мо­му себе, — а в ари­сто­кра­те эти чув­ства раз­ви­ты, — нет ни­ка­ко­го проч­но­го ос­но­ва­ния об­ще­ствен­но­му... bien public, об­ще­ствен­но­му зда­нию. Лич­ность, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — вот глав­ное: че­ло­ве­че­ская лич­ность долж­на быть креп­ка, как скала, ибо на ней все стро­ит­ся. Я очень хо­ро­шо знаю, на­при­мер, что вы из­во­ли­те на­хо­дить смеш­ны­ми мои при­выч­ки, мой туа­лет, мою опрят­ность на­ко­нец, но это все про­ис­те­ка­ет из чув­ства са­мо­ува­же­ния, из чув­ства долга, да-⁠с, да-⁠с, долга. Я живу в де­рев­не, в глуши, но я не роняю себя, я ува­жаю в себе че­ло­ве­ка.

— Поз­воль­те, Павел Пет­ро­вич, — про­мол­вил Ба­за­ров, — вы вот ува­жа­е­те себя и си­ди­те сложа руки; какая ж от этого поль­за для bien public? Вы бы не ува­жа­ли себя и то же бы де­ла­ли.

Павел Пет­ро­вич по­блед­нел. 

— Это со­вер­шен­но дру­гой во­прос. Мне вовсе не при­хо­дит­ся объ­яс­нять вам те­перь, по­че­му я сижу сложа руки, как вы из­во­ли­те вы­ра­жать­ся. Я хочу толь­ко ска­зать, что ари­сто­кра­тизм — прин­сип, а без прин­си­пов жить в наше время могут одни без­нрав­ствен­ные или пу­стые люди. Я го­во­рил это Ар­ка­дию на дру­гой день его при­ез­да и по­вто­ряю те­перь вам. Не так ли, Ни­ко­лай?

Ни­ко­лай Пет­ро­вич кив­нул го­ло­вой.

— Ари­сто­кра­тизм, ли­бе­ра­лизм, про­гресс, прин­ци­пы, — го­во­рил между тем Ба­за­ров, — по­ду­ма­ешь, сколь­ко ино­стран­ных... и бес­по­лез­ных слов! Рус­ско­му че­ло­ве­ку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-⁠ва­ше­му? По­слу­шать вас, так мы на­хо­дим­ся вне че­ло­ве­че­ства, вне его за­ко­нов. По­ми­луй­те — ло­ги­ка ис­то­рии тре­бу­ет...

— Да на что нам эта ло­ги­ка? Мы и без нее об­хо­дим­ся.

— Как так?

— Да так же. Вы, я на­де­юсь, не нуж­да­е­тесь в ло­ги­ке для того, чтобы по­ло­жить себе кусок хлеба в рот, когда вы го­лод­ны. Куда нам до этих от­вле­чен­но­стей!

Павел Пет­ро­вич взмах­нул ру­ка­ми.

— Я вас не по­ни­маю после этого. Вы оскорб­ля­е­те рус­ский народ. Я не по­ни­маю, как можно не при­зна­вать прин­си­пов, пра­вил! В силу чего же вы дей­ству­е­те?

— Я уже го­во­рил вам, дя­дюш­ка, что мы не при­зна­ем ав­то­ри­те­тов, — вме­шал­ся Ар­ка­дий.

— Мы дей­ству­ем в силу того, что мы при­зна­ем по­лез­ным, — про­мол­вил Ба­за­ров. — В те­пе­реш­нее время по­лез­нее всего от­ри­ца­ние — мы от­ри­ца­ем.

— Все?

— Все.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­бла­го­да­рив Анну Пав­лов­ну за ее charmante soiree, гости стали рас­хо­дить­ся.

Пьер был не­ук­люж. Тол­стый, выше обык­но­вен­но­го роста, ши­ро­кий, с огром­ны­ми крас­ны­ми ру­ка­ми, он, как го­во­рит­ся, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед вы­хо­дом ска­зать что-⁠ни­будь осо­бен­но при­ят­ное. Кроме того, он был рас­се­ян. Вста­вая, он вме­сто своей шляпы за­хва­тил тре­уголь­ную шляпу с ге­не­раль­ским плю­ма­жем и дер­жал ее, дер­гая сул­тан, до тех пор, пока ге­не­рал не по­про­сил воз­вра­тить ее. Но вся его рас­се­ян­ность и не­уме­нье войти в салон и го­во­рить в нем вы­ку­па­лись вы­ра­же­ни­ем доб­ро­ду­шия, про­сто­ты и скром­но­сти. Анна Пав­лов­на по­вер­ну­лась к нему и, с хри­сти­ан­скою кро­то­стью вы­ра­жая про­ще­ние за его вы­ход­ку, кив­ну­ла ему и ска­за­ла:

— На­де­юсь уви­деть вас еще, но на­де­юсь тоже, что вы пе­ре­ме­ни­те свои мне­ния, мой милый мсье Пьер, — ска­за­ла она.

Когда она ска­за­ла ему это, он ни­че­го не от­ве­тил, толь­ко на­кло­нил­ся и по­ка­зал всем еще раз свою улыб­ку, ко­то­рая ни­че­го не го­во­ри­ла, разве толь­ко вот что: «Мне­ния мне­ни­я­ми, а вы ви­ди­те, какой я доб­рый и слав­ный малый». И все, и Анна Пав­лов­на не­воль­но по­чув­ство­ва­ли это.

Князь Ан­дрей вышел в пе­ред­нюю и, под­ста­вив плечи лакею, на­ки­ды­вав­ше­му ему плащ, рав­но­душ­но при­слу­ши­вал­ся к бол­тов­не своей жены с кня­зем Ип­по­ли­том, вы­шед­шим тоже в пе­ред­нюю. Князь Ип­по­лит стоял возле хо­ро­шень­кой бе­ре­мен­ной кня­ги­ни и упор­но смот­рел прямо на нее в лор­нет.

— Идите, Annette, вы про­сту­ди­тесь, — го­во­ри­ла ма­лень­кая кня­ги­ня, про­ща­ясь с Анной Пав­лов­ной. — C'est arrete, — при­ба­ви­ла она тихо.

Анна Пав­лов­на уже успе­ла пе­ре­го­во­рить с Лизой о сва­тов­стве, ко­то­рое она за­те­ва­ла между Ана­то­лем и зо­лов­кой ма­лень­кой кня­ги­ни.

— Я на­де­юсь на вас, милый друг, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на тоже тихо, — вы на­пи­ше­те к ней и ска­же­те мне, comment lе рёге envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из пе­ред­ней.

Князь Ип­по­лит по­до­шел к ма­лень­кой кня­ги­не и, близ­ко на­кло­няя к ней свое лицо, стал по­лу­ше­по­том что-⁠то го­во­рить ей.

Два лакея, один кня­ги­нин, дру­гой его, до­жи­да­ясь, когда они кон­чат го­во­рить, сто­я­ли с шалью и ре­дин­го­том и слу­ша­ли их, не­по­нят­ный им фран­цуз­ский говор с та­ки­ми ли­ца­ми, как будто они по­ни­ма­ли, что го­во­рит­ся, но не хо­те­ли по­ка­зы­вать этого. Кня­ги­ня, как все­гда, го­во­ри­ла улы­ба­ясь и слу­ша­ла сме­ясь.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Борис (не видя Ка­те­ри­ны). Боже мой! Ведь это ее голос! Где же она? (Огля­ды­ва­ет­ся.)

Ка­те­ри­на (под­бе­га­ет к нему и па­да­ет на шею). Уви­де­ла-⁠таки я тебя! (Пла­чет на груди у него.)

Борис. Ну, вот и по­пла­ка­ли вме­сте, при­вел бог.

Ка­те­ри­на. Ты не забыл меня?

Борис. Как за­быть, что ты!

Ка­те­ри­на. Ах, нет, не то, не то! Ты не сер­дишь­ся?

Борис. За что мне сер­дить­ся?

Ка­те­ри­на, Ну, про­сти меня! Не хо­те­ла я тебе зла сде­лать; да в себе не воль­на была. Что го­во­ри­ла, что де­ла­ла, себя не пом­ни­ла.

Борис. Полно, что ты! что ты!

Ка­те­ри­на. Ну, как же ты? Те­перь-то ты как?

Борис. Еду.

Ка­те­ри­на. Куда едешь?

Борис. Да­ле­ко, Катя, в Си­бирь.

Ка­те­ри­на. Возь­ми меня с собой от­сю­да!

Борис. Нель­зя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя по­сы­ла­ет, уж и ло­ша­ди го­то­вы; я толь­ко от­про­сил­ся у дяди на ми­ну­точ­ку, хотел хоть с ме­стом-то тем про­стить­ся, где мы с тобой ви­де­лись.

Ка­те­ри­на. По­ез­жай с богом! Не тужи обо мне. Сна­ча­ла толь­ко разве скуч­но будет тебе, бед­но­му, а там и по­за­бу­дешь.

Борис. Что обо мне-то тол­ко­вать! Я — воль­ная птица. Ты-⁠то как? Что све­кровь-то?

Ка­те­ри­на. Му­ча­ет меня, за­пи­ра­ет. Всем го­во­рит и мужу го­во­рит: «Не верь ей, она хит­рая». Все и ходят за мной целый день и сме­ют­ся мне прямо в глаза. На каж­дом слове все тобой по­пре­ка­ют.

Борис. А муж-то?

Ка­те­ри­на. То лас­ков, то сер­дит­ся, да пьет все. Да по­стыл он мне, по­стыл, ласка-то его мне хуже по­бо­ев.

Борис. Тя­же­ло тебе, Катя?

Ка­те­ри­на. Уж так тя­же­ло, так тя­же­ло, что уме­реть легче!

Борис. Кто ж это знал, что нам за лю­бовь нашу так му­чить­ся с тобой! Лучше б бе­жать мне тогда!

Ка­те­ри­на. На беду я уви­да­ла тебя. Ра­до­сти ви­де­ла мало, а го- ря-то, горя-то что! Да еще впе­ре­ди-то сколь­ко! Ну, да что ду­мать о том, что будет! Вот те­перь тебя ви­де­ла, этого они у меня не от­ни­мут; а боль­ше мне ни­че­го не надо. Толь­ко ведь мне и нужно было уви­дать тебя. Вот мне те­перь го­раз­до легче сде­ла­лось; точно гора с плеч сва­ли­лась. А я все ду­ма­ла, что ты на меня сер­дишь­ся, про­кли­на­ешь меня... 

Борис. Что ты, что ты!

Ка­те­ри­на. Да нет, все не то я го­во­рю; не то я хо­те­ла ска­зать! Скуч­но мне было по тебе, вот что, ну, вот я тебя уви­да­ла...

Борис. Не за­ста­ли б нас здесь!

Ка­те­ри­на. По­стой, по­стой! Что-⁠то я тебе хо­те­ла ска­зать... Вот за­бы­ла!

Что-⁠то нужно было ска­зать! В го­ло­ве-⁠то все пу­та­ет­ся, не вспом­ню ни­че­го.

Борис. Время мне, Катя!

Ка­те­ри­на. По­го­ди, по­го­ди!

Борис. Ну, что же ты ска­зать-то хо­те­ла?

Ка­те­ри­на. Сей­час скажу. (По­ду­мав.) Да! По­едешь ты до­ро­гой, ни од­но­го ты ни­ще­го так не про­пус­кай, вся­ко­му подай да при­ка­жи, чтоб мо­ли­лись за мою греш­ную душу.

Борис. Ах, кабы знали эти люди, ка­ко­во мне про­щать­ся с тобой! Боже мой! Дай бог, чтоб им когда-ни­будь так же слад­ко было, как мне те­перь. Про­щай, Катя! (Об­ни­ма­ет и хочет уйти.) Зло­деи вы! Из­вер­ги! Эх, кабы сила!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу, и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять, или про­чие, ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те <...> А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-⁠то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше сте­пен­ство. Ну, что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь, Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой.Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю, а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, иного; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были.

Дикой. Какие такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри!

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А? го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти вот слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные! при­слу­шай­те-⁠ка, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин (при­под­ни­ма­ясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Буб­нов. А тебе не всё равно?..

Сатин. По­ло­жим — так... А за что били?

Буб­нов. В карты играл?

Сатин. Играл...

Буб­нов. За это и били...

Сатин. М-⁠мер­зав­цы...

Актёр (вы­со­вы­вая го­ло­ву с печи). Од­на­ж­ды тебя со­всем убьют... до смер­ти... Сатин. А ты — бол­ван.

Актёр. По­че­му?

Сатин. По­то­му что — два­жды убить нель­зя.

Актёр (по­мол­чав). Не по­ни­маю... по­че­му — нель­зя?

Клещ. А ты сле­зай с печи-⁠то да уби­рай квар­ти­ру... чего не­жишь­ся?

Актёр. Это дело не твоё...

Клещ. А вот Ва­си­ли­са придёт — она тебе по­ка­жет, чьё дело...

Актёр. К чёрту Ва­си­ли­су! Се­год­ня Ба­ро­но­ва оче­редь уби­рать­ся... Барон! Барон (вы­хо­дя из кухни). Мне не­ко­гда уби­рать­ся... я на базар иду с Квашнёй. Актёр. Это меня не ка­са­ет­ся... иди хоть на ка­тор­гу... а пол мести твоя оче­редь... я за дру­гих не стану ра­бо­тать...

Барон. Ну, чёрт с тобой! Настёнка под­метёт... Эй ты, ро­ко­вая лю­бовь! Оч­нись! (От­ни­ма­ет книгу у Насти.)

Настя (вста­вая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озор­ник! А ещё — барин... Барон (от­да­вая книгу). Настя! Под­ме­ти пол за меня — ладно?

Настя (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

Кваш­ня (в двери из кухни — Ба­ро­ну). А ты — иди! Убе­рут­ся без тебя... Актёр! Тебя про­сят, — ты и сде­лай... не пе­ре­ло­мишь­ся, чай!

Актёр. Ну... все­гда я... не по­ни­маю...

Барон (вы­но­сит из кухни на ко­ро­мыс­ле кор­зи­ны. В них — кор­ча­ги, по­кры­тые тряп­ка­ми). Се­год­ня что-⁠то тя­же­ло...

Сатин< Сто­и­ло тебе ро­дить­ся ба­ро­ном...

Кваш­ня (Актёру). Ты смот­ри же — под­ме­ти! (Вы­хо­дит в сени, про­пу­стив вперёд себя Ба­ро­на.)

Актёр (сле­зая с печи). Мне вред­но ды­шать пылью. (С гор­до­стью). Мой ор­га­низм отрав­лен ал­ко­го­лем... (За­ду­мы­ва­ет­ся, сидя на нарах.)

Сатин. Ор­га­низм... ор­га­нон...

Анна. Ан­дрей Мит­рич...

Клещ. Что ещё?

Анна. Там пель­ме­ни мне оста­ви­ла Кваш­ня... возь­ми, поешь.

Клещ (под­хо­дя к ней). А ты — не бу­дешь?

Анна. Не хочу... На что мне есть? Ты — ра­бот­ник... тебе — надо...

Клещ. Бо­ишь­ся? Не бойся... может, ещё...

Анна. Иди, кушай! Тя­же­ло мне... видно, скоро уж...

Клещ (от­хо­дя). Ни­че­го... может — вста­нешь... бы­ва­ет! (Ухо­дит в кухню.) Актёр (гром­ко, как бы вдруг проснув­шись). Вчера, в ле­чеб­ни­це, док­тор ска­зал мне: ваш, го­во­рит, ор­га­низм — со­вер­шен­но отрав­лен ал­ко­го­лем... Сатин (улы­ба­ясь). Ор­га­нон...

Актёр (на­стой­чи­во). Не ор­га­нон, а ор-⁠га-⁠ни-⁠зм...

Сатин. Си­камбр...

Актёр (машет на него рукой). Э, вздор! Я го­во­рю — серьёзно... да. Если ор­га­низм — отрав­лен... зна­чит, — мне вред­но мести пол... ды­шать пылью... Сатин. Мак­ро­био­ти­ка... ха!

Буб­нов. Ты чего бор­мо­чешь?

Сатин. Слова... А то ещё есть — транс-⁠сце­ден­таль­ный...

Буб­нов. Это что?

Сатин. Не знаю... забыл...

Буб­нов. А к чему го­во­ришь?

Сатин. Так... На­до­е­ли мне, брат, все че­ло­ве­че­ские слова... все наши слова — на­до­е­ли! Каж­дое из них слы­шал я... на­вер­ное, ты­ся­чу раз...

Актёр. В драме «Гам­лет» го­во­рит­ся: «Слова, слова, слова!» Хо­ро­шая вещь... Я играл в ней мо­гиль­щи­ка...

Клещ (вы­хо­дя из кухни). Ты с мет­лой иг­рать скоро бу­дешь?

Актёр. Не твоё дело (Уда­ря­ет себя в грудь рукой.) «Офе­лия! О... по­мя­ни меня в твоих мо­лит­вах!..»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ба­за­ров по­мол­чал.

— Когда я встре­чу че­ло­ве­ка, ко­то­рый не спа­со­вал бы пе­ре­до мною, — про­го­во­рил он с рас­ста­нов­кой, — тогда я из­ме­ню своё мне­ние о самом себе. Не­на­ви­деть! Да вот, на­при­мер, ты се­год­ня ска­зал, про­хо­дя мимо избы на­ше­го ста­ро­сты Фи­лип­па, — она такая слав­ная, белая, — вот, ска­зал ты, Рос­сия тогда до­стиг­нет со­вер­шен­ства, когда у по­след­не­го му­жи­ка будет такое же по­ме­ще­ние, и вся­кий из нас дол­жен этому спо­соб­ство­вать... А я и воз­не­на­ви­дел этого по­след­не­го му­жи­ка, Фи­лип­па или Си­до­ра, для ко­то­ро­го я дол­жен из кожи лезть и ко­то­рый мне даже спа­си­бо не ска­жет... да и на что мне его спа­си­бо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а даль­ше?

— Полно, Ев­ге­ний... по­слу­шать тебя се­год­ня, по­не­во­ле со­гла­сишь­ся с теми, ко­то­рые упре­ка­ют нас в от­сут­ствии прин­ци­пов.

— Ты го­во­ришь, как твой дядя. Прин­ци­пов во­об­ще нет — ты об этом не до­га­дал­ся до сих пор! — а есть ощу­ще­ния. Всё от них за­ви­сит.

— Как так?

— Да так же. На­при­мер, я: я при­дер­жи­ва­юсь от­ри­ца­тель­но­го на­прав­ле­ния — в силу ощу­ще­ния. Мне при­ят­но от­ри­цать, мой мозг так устро­ен — и баста! От­че­го мне нра­вит­ся химия? От­че­го ты лю­бишь яб­ло­ки? — тоже в силу ощу­ще­ния. Это всё едино. Глуб­же этого люди ни­ко­гда не про­ник­нут. Не вся­кий тебе это ска­жет, да и я в дру­гой раз тебе этого не скажу.

— Что ж? и чест­ность — ощу­ще­ние?

— Ещё бы!

— Ев­ге­ний! — начал пе­чаль­ным го­ло­сом Ар­ка­дий.

— А? что? не по вкусу? — пе­ре­бил Ба­за­ров. — Нет, брат! Ре­шил­ся всё ко­сить — валяй и себя по ногам!.. Од­на­ко мы до­воль­но фи­ло­соф­ство­ва­ли. «При­ро­да на­ве­ва­ет мол­ча­ние сна», — ска­зал Пуш­кин.

— Ни­ко­гда он ни­че­го по­доб­но­го не ска­зал, — про­мол­вил Ар­ка­дий.

— Ну, не ска­зал, так мог и дол­жен был ска­зать, в ка­че­стве поэта. Кста­ти, он, долж­но быть, в во­ен­ной служ­бе слу­жил.

— Пуш­кин ни­ко­гда не был во­ен­ным!

— По­ми­луй, у него на каж­дой стра­ни­це: на бой, на бой! за честь Рос­сии!

— Что ты это за не­бы­ли­цы вы­ду­мы­ва­ешь! Ведь это кле­ве­та на­ко­нец.

— Кле­ве­та? Эка важ­ность! Вот взду­мал каким сло­вом ис­пу­гать! Какую кле­ве­ту ни взве­ди на че­ло­ве­ка, он, в сущ­но­сти, за­слу­жи­ва­ет в два­дцать раз хуже того.

— Давай лучше спать! — с до­са­дой про­го­во­рил Ар­ка­дий.

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем, — от­ве­тил Ба­за­ров.

Но ни тому, ни дру­го­му не спа­лось. Какое-⁠то почти враж­деб­ное чув­ство охва­ты­ва­ло серд­ца обоих мо­ло­дых людей. Минут пять спу­стя они от­кры­ли глаза и пе­ре­гля­ну­лись молча.

— По­смот­ри, — ска­зал вдруг Ар­ка­дий, — сухой кле­но­вый лист ото­рвал­ся и па­да­ет на землю; его дви­же­ния со­вер­шен­но сход­ны с полётом ба­боч­ки. Не стран­но ли? Самое пе­чаль­ное и мёртвое — сход­но с самым весёлым и живым.

— О друг мой, Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич! — вос­клик­нул Ба­за­ров, — об одном прошу тебя: не го­во­ри кра­си­во.

— Я го­во­рю, как умею... Да и на­ко­нец это дес­по­тизм. Мне при­ш­ла мысль в го­ло­ву; от­че­го её не вы­ска­зать?

— Так; но по­че­му же и мне не вы­ска­зать своей мысли? Я на­хо­жу, что го­во­рить кра­си­во не­при­лич­но.

— Что же при­лич­но? Ру­гать­ся?

— Э-⁠э! да ты, я вижу, точно на­ме­рен пойти по сто­пам дя­дюш­ки. Как бы этот идиот по­ра­до­вал­ся, если б услы­шал тебя!

— Как ты на­звал Павла Пет­ро­ви­ча?

— Я его на­звал, как сле­ду­ет, — иди­о­том.

— Это, од­на­ко, не­стер­пи­мо! — вос­клик­нул Ар­ка­дий.

— Ага! род­ствен­ное чув­ство за­го­во­ри­ло, — спо­кой­но про­мол­вил Ба­за­ров. — Я за­ме­тил: оно очень упор­но дер­жит­ся в людях. От всего готов от­ка­зать­ся че­ло­век, со вся­ким пред­рас­суд­ком рас­ста­нет­ся; но со­знать­ся, что, на­при­мер, брат, ко­то­рый чужие плат­ки крадёт, вор, — это свыше его сил. Да и в самом деле: мой брат, мой — и не гений... воз­мож­но ли это?

— Во мне про­стое чув­ство спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ло, а вовсе не род­ствен­ное, — воз­ра­зил за­паль­чи­во Ар­ка­дий. — Но так как ты этого чув­ства не по­ни­ма­ешь, у тебя нет этого ощу­ще­ния, то ты и не мо­жешь су­дить о нём.

— Дру­ги­ми сло­ва­ми: Ар­ка­дий Кир­са­нов слиш­ком воз­вы­шен для моего по­ни­ма­ния, — пре­кло­ня­юсь и умол­каю.

— Полно, по­жа­луй­ста, Ев­ге­ний; мы на­ко­нец по­ссо­рим­ся.

— Ах, Ар­ка­дий! сде­лай одол­же­ние, по­ссо­рим­ся раз хо­ро­шень­ко — до по­ло­же­ния риз, до ис­треб­ле­ния.

— Но ведь этак, по­жа­луй, мы кон­чим тем...

— Что подерёмся? — под­хва­тил Ба­за­ров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идил­ли­че­ской об­ста­нов­ке, вдали от света и люд­ских взо­ров — ни­че­го. Но ты со мной не сла­дишь. Я тебя сей­час схва­чу за горло...

Ба­за­ров рас­то­пы­рил свои длин­ные и жёсткие паль­цы... Ар­ка­дий по­вер­нул­ся и при­го­то­вил­ся, как бы шутя, со­про­тив­лять­ся... Но лицо его друга по­ка­за­лось ему таким зло­ве­щим, такая не­шу­точ­ная угро­за по­чу­ди­лась ему в кри­вой усмеш­ке его губ, в за­го­рев­ших­ся гла­зах, что он по­чув­ство­вал не­воль­ную ро­бость...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В ка­мор­ку по­сту­ча­ли­ся.

Макар ушёл... Си­де­ла я.

Ждала, ждала, со­ску­чи­лась,

При­от­во­ри­ла дверь.

К крыль­цу ка­ре­ту по­да­ли.

«Сам едет?» — Гу­бер­на­тор­ша! —

От­ве­тил мне Макар

И бро­сил­ся на лест­ни­цу.

По лест­ни­це спус­ка­ла­ся

В со­бо­льей шубе ба­ры­ня,

Чи­нов­ни­чек при ней.

Не знала я, что де­ла­ла

(Да, видно, на­до­уми­ла

Вла­ды­чи­ца!)... Как бро­шусь я

Ей в ноги: «За­сту­пись!

Об­ма­ном, не по-⁠бо­же­ски

Кор­миль­ца и ро­ди­те­ля

У де­то­чек берут!»

— От­ку­да ты, го­лу­буш­ка? —

Впо­пад ли я от­ве­ти­ла —

Не знаю... Мука смерт­ная

Под серд­це по­до­шла...

Оч­ну­лась я, мо­лод­чи­ки,

В бо­га­той, свет­лой гор­ни­це.

Под по­ло­гом лежу;

Про­тив меня — кор­ми­ли­ца,

На­ряд­ная, в ко­кош­ни­ке,

С ребёноч­ком сидит:

«Чьё ди­тят­ко, кра­са­ви­ца?»

— Твоё! — По­ца­ло­ва­ла я

Ро­жо­ное дитя...

Как в ноги гу­бер­на­тор­ше

Я пала, как за­пла­ка­ла,

Как стала го­во­рить,

Ска­за­лась усталь дол­гая,

Ис­то­ма не­по­мер­ная,

Упе­ре­ди­лось вре­меч­ко —

При­ш­ла моя пора!

Спа­си­бо гу­бер­на­тор­ше,

Елене Алек­сан­дров­не,

Я столь­ко бла­го­дар­на ей,

Как ма­те­ри род­ной!

Сама кре­сти­ла маль­чи­ка

И имя Ли­о­доруш­ка —

Мла­ден­цу из­бра­ла... —

«А что же с мужем ста­ло­ся?»

— По­сла­ли в Клин на­роч­но­го,

Всю ис­ти­ну до­ве­да­ли, —

Фи­лип­пуш­ку спас­ли.

Елена Алек­сан­дров­на

Ко мне его, го­луб­чи­ка,

Сама — дай Бог ей сча­стие! —

За ручку под­ве­ла.

Добра была, умна была,

Кра­си­вая, здо­ро­вая.

А деток не дал Бог!

Пока у ней го­сти­ла я,

Всё время с Ли­о­доруш­кой

Но­си­лась, как с род­ным.

Весна уж на­чи­на­ла­ся,

Берёзка рас­пус­ка­ла­ся,

Как мы домой пошли...

Хо­ро­шо, свет­ло

В мире Бо­жи­ем!

Хо­ро­шо, легко,

Ясно на́ серд­це.

Мы идём, идём —

Оста­но­вим­ся,

На леса, луга

По­лю­бу­ем­ся,

По­лю­бу­ем­ся

Да по­слу­ша­ем,

Как шумят-⁠бегут

Воды веш­ние,

Как поёт-⁠зве­нит

Жа­во­ро­но­чек!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С этого дня ору­дий­ный гул зву­чал не пе­ре­ста­вая чет­ве­ро суток. Осо­бен­но слыш­но было зо­ря­ми. Но когда дул се­ве­ро-⁠во­сточ­ный ветер, гром отдалённых боёв слы­шал­ся и среди дня. На гум­нах на ми­ну­ту при­оста­нав­ли­ва­лась ра­бо­та, бабы кре­сти­лись, тя­же­ло взды­ха­ли, вспо­ми­ная род­ных, шепча мо­лит­вы, а потом снова на­чи­на­ли глухо по­гро­мы­хи­вать на токах ка­мен­ные катки, по­ну­ка­ли ло­ша­дей и быков маль­чиш­ки-⁠по­го­ны­чи, гре­ме­ли ве­ял­ки, тру­до­вой день всту­пал в свои не­отъ­ем­ле­мые права. Конец ав­гу­ста был по­го­жий и сухой на диво. По ху­то­ру ветер носил мя­кин­ную пыль, слад­ко пахло об­мо­ло­чен­ной ржа­ной со­ло­мой, солн­це грело не­ми­ло­серд­но, но во всём уже чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние недалёкой осени. На вы­го­не туск­ло бе­ле­ла от­цвет­шая сизая по­лынь, вер­хуш­ки то­по­лей за Доном по­жел­те­ли, в садах резче стал запах ан­то­нов­ки, по-⁠осен­не­му про­яс­ни­лись далёкие го­ри­зон­ты, и на опу­стев­ших полях уже по­ка­за­лись пер­вые ста­ни­цы пролётных жу­рав­лей.

По Гет­ман­ско­му шляху изо дня в день тя­ну­лись с за­па­да на во­сток обозы, под­во­зив­шие к пе­ре­пра­вам через Дон бо­е­вые при­па­сы, в об­дон­ских ху­то­рах по­яви­лись бе­жен­цы. Они рас­ска­зы­ва­ли, что ка­за­ки от­сту­па­ют с боями; не­ко­то­рые уве­ря­ли, будто от­ступ­ле­ние это со­вер­ша­ет­ся пред­на­ме­рен­но, для того чтобы за­ма­нить крас­ных, а потом окру­жить их и уни­что­жить. Кое-⁠кто из та­тар­цев по­ти­хонь­ку начал со­би­рать­ся к отъ­ез­ду. Под­карм­ли­ва­ли быков и ло­ша­дей, но­ча­ми за­ры­ва­ли в ямы хлеб, сун­ду­ки с наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством. За­молк­ший было ору­дий­ный гул 5 сен­тяб­ря воз­об­но­вил­ся с новой силой и те­перь зву­чал уже отчётливо и гроз­но. Бои шли вер­стах в со­ро­ка от Дона, по на­прав­ле­нию на се­ве­ро-⁠во­сток от Та­тар­ско­го. Через день за­гре­ме­ло и вверх по те­че­нию на за­па­де. Фронт не­от­вра­ти­мо по­дви­гал­ся к Дону.

Ильи­нич­на, знав­шая о том, что боль­шин­ство ху­то­рян со­би­ра­ют­ся от­сту­пать, пред­ло­жи­ла Ду­няш­ке уехать. Она ис­пы­ты­ва­ла чув­ство рас­те­рян­но­сти и не­до­уме­ния и не знала, как ей быть с хо­зяй­ством, с домом; надо ли всё это бро­сать и уез­жать вме­сте с лю­дь­ми или оста­вать­ся дома. Перед отъ­ез­дом на фронт Пан­те­лей Про­ко­фье­вич го­во­рил о мо­лоть­бе, о зяби, о скоте, но ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, как им быть, если фронт при­бли­зит­ся к Та­тар­ско­му. На вся­кий слу­чай Ильи­нич­на ре­ши­ла так: от­пра­вить с кем-⁠ни­будь из ху­тор­ных Ду­няш­ку с детьми и наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством, а самой оста­вать­ся, даже в том слу­чае, если крас­ные зай­мут хутор.

В ночь на 17 сен­тяб­ря не­ожи­дан­но явил­ся домой Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. Он пришёл пеш­ком из-⁠под Ка­зан­ской ста­ни­цы, из­му­чен­ный, злой. От­дох­нув с пол­ча­са, сел за стол и начал есть так, как Ильи­нич­на ещё за всю свою жизнь не ви­де­ла; по­лу­ведёрный чугун пост­ных щей слов­но за себя кинул, а потом на­ва­лил­ся на пшённую кашу. Ильи­нич­на от изум­ле­ния ру­ка­ми всплес­ну­ла:

— Гос­по­ди, да как уж ты ешь, Про­ко­фич! Как, скажи, ты три дня не ел!

— А ты ду­ма­ла — ел, ста­рая дура! Трое суток в ак­ку­рат ма­ко­вой ро­син­ки во рту не было!

— Да что же, вас там не кор­мят, что ли?

— Черти бы их так кор­ми­ли! — мур­лы­ча по-⁠ко­ша­чьи, с на­би­тым ртом, от­ве­чал Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. — Что спро­мыс­лишь — то и по­ло­па­ешь, а я во­ро­вать ишо не обу­чил­ся. Это мо­ло­дым добро, у них со­ве­сти-⁠то и на семак [две ко­пей­ки] не оста­ло­ся... Они за эту про­кля­тую войну так руки на во­ров­стве на­би­ли, что я ужа­хал­ся-⁠ужа­хал­ся, да и пе­ре­стал. Всё, что уви­дят, — берут, тянут, во­ло­кут... Не война, а страсть Гос­под­ня!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Ну, Тихон, пора! По­ез­жай с богом! (Са­дит­ся.) Са­ди­тесь все!

Ну, про­щай! (Вста­ет, и все вста­ют.)

Ка­ба­нов (под­хо­дя к ма­те­ри). Про­щай­те, ма­мень­ка!

Ка­ба­но­ва (же­стом по­ка­зы­ва­ет на землю). В ноги, в ноги!

Про­щай­ся с женою!

Ка­ба­нов. Про­щай, Катя!

Ка­ба­но­ва. Что на шею-⁠то вис­нешь, бес­стыд­ни­ца! Не с лю­бов­ни­ком про­ща­ешь­ся! Он тебе муж — глава! Аль по­ряд­ку не зна­ешь? В ноги кла­няй­ся!

Ка­ба­нов. Про­щай, сест­ри­ца! (Це­лу­ет­ся с Вар­ва­рой.) Про­щай, Глаша! (Це­лу­ет­ся с Гла­шей.) Про­щай­те, ма­мень­ка! (Кла­ня­ет­ся.)

Ка­ба­но­ва. Про­щай! Даль­ние про­во­ды — лиш­ние слезы.

Ка­ба­но­ва (одна). Мо­ло­дость-⁠то что зна­чит! Смеш­но смот­реть-⁠то даже на них! Кабы не свои, на­сме­я­лась бы до­сы­та. Ни­че­го-⁠то не знают, ни­ка­ко­го по­ряд­ка. Про­стить­ся-⁠то путем не умеют. Хо­ро­шо еще, у кого в доме стар­шие есть, ими дом-⁠то и дер­жит­ся, пока живы. А ведь тоже, глу­пые, на свою волю хотят, а выдут на волю-⁠то, так и пу­та­ют­ся на покор да смех доб­рым людям. Ко­неч­но, кто и по­жа­ле­ет, а боль­ше все сме­ют­ся. Да не сме­ять­ся-⁠то нель­зя; го­стей по­зо­вут, по­са­дить не умеют, да еще, гляди, по­за­бу­дут кого из род­ных. Смех, да и толь­ко! Так-⁠то вот ста­ри­на-⁠то и вы­во­дит­ся. В дру­гой дом и взой­ти-⁠то не хо­чет­ся. А и взой­дешь-⁠то, так плю­нешь да вон ско­рее. Что будет, как ста­ри­ки пе­ре­мрут, как будет свет сто­ять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хо­ро­шо, что не увижу ни­че­го.

Ка­ба­но­ва. Ты вот по­хва­ля­лась, что мужа очень лю­бишь; вижу я те­перь твою лю­бовь-⁠то. Дру­гая хо­ро­шая жена, про­во­див­ши мужа-⁠то, часа пол­то­ра воет, лежит на крыль­це; а тебе, видно, ни­че­го.

Ка­те­ри­на. Не к чему! Да и не умею. Что народ-⁠то сме­шить!

Ка­ба­но­ва. Хит­рость-⁠то не ве­ли­кая. Кабы лю­би­ла, так бы вы­учи­лась. Коли по­ряд­ком не уме­ешь, ты хоть бы при­мер-⁠то этот сде­ла­ла; все-⁠таки при­стой­нее; а то, видно, на сло­вах-⁠то толь­ко. Ну, я богу мо­лить­ся пойду; не ме­шай­те мне.

Вар­ва­ра. Я со двора пойду.

Ка­ба­но­ва (лас­ко­во). А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора при­дет. Еще на­си­дишь­ся!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Захар не ста­рал­ся из­ме­нить не толь­ко дан­но­го ему богом об­ра­за, но и сво­е­го ко­стю­ма, в ко­то­ром ходил в де­рев­не. Пла­тье ему ши­лось по вы­ве­зен­но­му им из де­рев­ни об­раз­цу. Серый сюр­тук и жилет нра­ви­лись ему и по­то­му, что в этой по­лу­фор­мен­ной одеж­де он видел сла­бое вос­по­ми­на­ние ли­вреи, ко­то­рую он носил не­ко­гда, про­во­жая по­кой­ных гос­под в цер­ковь или в гости; а ли­врея в вос­по­ми­на­ни­ях его была един­ствен­ною пред­ста­ви­тель­ни­цею до­сто­ин­ства дома Об­ло­мо­вых.

Более ничто не на­по­ми­на­ло ста­ри­ку бар­ско­го ши­ро­ко­го и по­кой­но­го быта в глуши де­рев­ни. Ста­рые гос­по­да умер­ли, фа­миль­ные порт­ре­ты оста­лись дома и, чай, ва­ля­ют­ся где-⁠ни­будь на чер­да­ке; пре­да­ния о ста­рин­ном быте и важ­но­сти фа­ми­лии всё глох­нут или живут толь­ко в па­мя­ти не­мно­гих, остав­ших­ся в де­рев­не же ста­ри­ков. По­это­му для За­ха­ра дорог был серый сюр­тук: в нём да ещё в кое-⁠каких при­зна­ках, со­хра­нив­ших­ся в лице и ма­не­рах ба­ри­на, на­по­ми­нав­ших его ро­ди­те­лей, и в его ка­при­зах, на ко­то­рые хотя он и вор­чал, и про себя и вслух, но ко­то­рые между тем ува­жал внут­рен­не, как про­яв­ле­ние бар­ской воли, гос­под­ско­го права, видел он сла­бые намёки на от­жив­шее ве­ли­чие.

Без этих ка­при­зов он как-⁠то не чув­ство­вал над собой ба­ри­на; без них ничто не вос­кре­ша­ло мо­ло­до­сти его, де­рев­ни, ко­то­рую они по­ки­ну­ли давно, и пре­да­ний об этом ста­рин­ном доме, един­ствен­ной хро­ни­ки, ведённой ста­ры­ми слу­га­ми, нянь­ка­ми, мам­ка­ми и пе­ре­да­ва­е­мой из рода в род.

Дом Об­ло­мо­вых был когда-⁠то богат и зна­ме­нит в своей сто­ро­не, но потом, бог знает от­че­го, всё бед­нел, мель­чал и на­ко­нец не­за­мет­но по­те­рял­ся между не ста­ры­ми дво­рян­ски­ми до­ма­ми. Толь­ко по­се­дев­шие слуги дома хра­ни­ли и пе­ре­да­ва­ли друг другу вер­ную па­мять о ми­нув­шем, до­ро­жа ею, как свя­ты­нею.

Вот от­че­го Захар так любил свой серый сюр­тук. Может быть, и ба­кен­бар­да­ми сво­и­ми он до­ро­жил по­то­му, что видел в дет­стве своём много ста­рых слуг с этим ста­рин­ным, ари­сто­кра­ти­че­ским укра­ше­ни­ем.

Илья Ильич, по­гружённый в за­дум­чи­вость, долго не за­ме­чал За­ха­ра. Захар стоял перед ним молча. На­ко­нец он каш­ля­нул.

— Что ты? — спро­сил Илья Ильич.

— Ведь вы звали?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — от­ве­чал он по­тя­ги­ва­ясь. — Поди пока к себе, а я вспом­ню.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Тро­фи­мов. Гос­по­да, идёмте са­дить­ся в эки­па­жи... Уже пора! Сей­час поезд придёт!

Варя. Петя, вот они, ваши ка­ло­ши, возле че­мо­да­на. (Со сле­за­ми.) И какие они у вас гряз­ные, ста­рые...

Тро­фи­мов (на­де­вая ка­ло­ши). Идём, гос­по­да!..

Гаев (силь­но смущён, бо­ит­ся за­пла­кать). Поезд... стан­ция... Кру­а­зе в се­ре­ди­ну, бе­ло­го дуп­ле­том в угол...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Идём!

Ло­па­хин. Все здесь? Ни­ко­го там нет? (За­пи­ра­ет бо­ко­вую дверь на­ле­во.) Здесь вещи сло­же­ны, надо за­пе­реть. Идём!..

Аня. Про­щай, дом! Про­щай, ста­рая жизнь!

Тро­фи­мов. Здрав­ствуй, новая жизнь!.. (Ухо­дит с Аней.)

Варя оки­ды­ва­ет взгля­дом ком­на­ту и не спеша ухо­дит. Ухо­дят Яша и Шар­лот­та с со­бач­кой.

Ло­па­хин. Зна­чит, до весны. Вы­хо­ди­те, гос­по­да... До сви­дан­ция!.. (Ухо­дит.)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на и Гаев оста­лись вдвоём. Они точно ждали этого, бро­са­ют­ся на шею друг другу и ры­да­ют сдер­жан­но, тихо, боясь, чтобы их не услы­ша­ли.

Гаев (в от­ча­я­нии). Сест­ра моя, сест­ра моя...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. О мой милый, мой неж­ный, пре­крас­ный сад!.. Моя жизнь, моя мо­ло­дость, сча­стье моё, про­щай!.. Про­щай!..

В по­след­ний раз взгля­нуть на стены, на окна... По этой ком­на­те лю­би­ла хо­дить по­кой­ная мать...

Гаев. Сест­ра моя, сест­ра моя!..

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Мы идём!..

Фирс (под­хо­дит к двери, тро­га­ет за ручку). За­пер­то. Уеха­ли... (Са­дит­ся на диван.) Про меня за­бы­ли... Ни­че­го... я тут по­си­жу... А Лео­нид Ан­дре­ич, не­бось, шубы не надел, в паль­то по­ехал... (Оза­бо­чен­но взды­ха­ет.) Я-⁠то не по­гля­дел... Мо­ло­до-⁠зе­ле­но! (Бор­мо­чет что-⁠то, чего по­нять нель­зя.) Жизнь-⁠то про­шла, слов­но и не жил... (Ло­жит­ся.) Я по­ле­жу... Си­луш­ки-⁠то у тебя нету, ни­че­го не оста­лось, ни­че­го... Эх ты... недотёпа!.. (Лежит не­по­движ­но.)

...До­ло­хов боль­ной лежал у ма­те­ри, страст­но и нежно лю­бив­шей его. Ста­руш­ка Марья Ива­нов­на, по­лю­бив­шая Ро­сто­ва за его друж­бу к Феде, часто го­во­ри­ла ему про сво­е­го сына.

— Да, граф, он слиш­ком бла­го­ро­ден и чист душою, — го­ва­ри­ва­ла она, — для на­ше­го ны­неш­не­го, раз­вращённого света. Доб­ро­де­те­ли никто не любит, она всем глаза колет. Ну, ска­жи­те, граф, спра­вед­ли­во это, чест­но это со сто­ро­ны Без­ухо­ва? А Федя по сво­е­му бла­го­род­ству любил его, и те­перь ни­ко­гда ни­че­го дур­но­го про него не го­во­рит. В Пе­тер­бур­ге эти ша­ло­сти с квар­таль­ным, там что-⁠то шу­ти­ли, ведь они вме­сте де­ла­ли? Что ж, Без­ухо­ву ни­че­го, а Федя всё на своих пле­чах перенёс! Ведь что он перенёс! По­ло­жим, воз­вра­ти­ли, да ведь как же и не воз­вра­тить? Я думаю, таких, как он, храб­ре­цов и сынов оте­че­ства не много там было. Что ж, те­перь — эта дуэль. Есть ли чув­ства, честь у этих людей! Зная, что он един­ствен­ный сын, вы­звать на дуэль и стре­лять так прямо! Хо­ро­шо, что Бог по­ми­ло­вал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет ин­три­ги? Что ж, коли он так рев­нив, — я по­ни­маю, — ведь он пре­жде мог дать по­чув­ство­вать, а то ведь год про­дол­жа­лось. И что же, вы­звал на дуэль, по­ла­гая, что Федя не будет драть­ся, по­то­му что он ему дол­жен. Какая ни­зость! Какая га­дость! Я знаю, вы Федю по­ня­ли, мой милый граф, от­то­го-⁠то я вас душой люблю, верь­те мне. Его ред­кие по­ни­ма­ют. Это такая вы­со­кая, не­бес­ная душа...

Сам До­ло­хов часто во время сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния го­во­рил Ро­сто­ву такие слова, ко­то­рых никак нель­зя было ожи­дать от него.

— Меня счи­та­ют злым че­ло­ве­ком, я знаю, — го­ва­ри­вал он, — и пус­кай. Я ни­ко­го знать не хочу, кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а осталь­ных пе­ре­дав­лю всех, коли ста­нут на до­ро­ге. У меня есть обо­жа­е­мая, не­оценённая мать, два-⁠три друга, ты в том числе, а на осталь­ных я об­ра­щаю вни­ма­ние толь­ко на­столь­ко, на­сколь­ко они по­лез­ны или вред­ны. И все почти вред­ны, в осо­бен­но­сти жен­щи­ны. Да, душа моя, — про­дол­жал он, — муж­чин я встре­чал лю­бя­щих, бла­го­род­ных,

воз­вы­шен­ных; но жен­щин, кроме про­даж­ных тва­рей — гра­финь или ку­ха­рок,

всё равно, — я не встре­чал ещё. Я не встре­чал ещё той не­бес­ной чи­сто­ты, пре­дан­но­сти, ко­то­рых я ищу в жен­щи­не. Ежели бы я нашёл такую жен­щи­ну, я бы жизнь отдал за неё. А эти!.. — Он сде­лал пре­зри­тель­ный жест. — И ве­ришь ли мне, ежели я ещё до­ро­жу жиз­нью, то до­ро­жу толь­ко по­то­му, что на­де­юсь ещё встре­тить такое не­бес­ное су­ще­ство, ко­то­рое бы воз­ро­ди­ло, очи­сти­ло и воз­вы­си­ло меня. Но ты не по­ни­ма­ешь этого.

— Нет, я очень по­ни­маю, — от­ве­чал Ро­стов, на­хо­див­ший­ся под вли­я­ни­ем сво­е­го но­во­го друга.