Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те, — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать! — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам! — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея! — крик­нул он. — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась... — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те, — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать! — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам! — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея! — крик­нул он. — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась... — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (вы­хо­дя из кухни). Ну, обыг­ра­ли та­та­ри­на? Во­доч­ку пить пойдёте?

Барон. Идём с нами!

Сатин. По­смот­реть бы, каков ты есть пья­ный!

Лука. Не лучше трез­во­го-⁠то...

Актёр. Идем, ста­рик... я тебе про­де­кла­ми­рую куп­ле­ты...

Лука. Чего это?

Актёр. Стихи, — по­ни­ма­ешь?

Лука. Стихи-⁠и! А на что они мне, стихи-⁠то?..

Актёр. Это — смеш­но... А ино­гда — груст­но...

Сатин. Ну, куп­ле­тист, идёшь? (Ухо­дит с Ба­ро­ном.)

Актёр. Иду... я до­го­ню! Вот, на­при­мер, ста­рик, из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния... на­ча­ло я забыл... забыл! (По­ти­ра­ет лоб.)

Буб­нов. Го­то­во! Про­па­ла твоя дамка... ходи!

Мед­ве­дев. Не туда я пошёл... по­стре­ли её!

Актёр. Рань­ше, когда мой ор­га­низм не был отрав­лен ал­ко­го­лем, у меня, ста­рик, была хо­ро­шая па­мять... А те­перь вот... кон­че­но, брат! Всё кон­че­но для меня! Я все­гда читал это сти­хо­тво­ре­ние с боль­шим успе­хом... гром ап­ло­дис­мен­тов! Ты... не зна­ешь, что такое ап­ло­дис­мен­ты... это, брат, как... водка!.. Бы­ва­ло, выйду, вста­ну вот так... (Ста­но­вит­ся в позу.) Вста­ну... и... (Мол­чит.) Ни­че­го не помню... ни слова... не помню! Лю­би­мое сти­хо­тво­ре­ние... плохо это, ста­рик?

Лука. Да уж чего хо­ро­ше­го, коли лю­би­мое забыл? В лю­би­мом — вся душа...

Актёр. Про­пил я душу, ста­рик... я, брат, погиб... А по­че­му — погиб? Веры у меня не было... Кон­чен я...

Лука. Ну, чего? Ты... ле­чись! От пьян­ства нынче лечат, слышь! Бес­плат­но, бра­ток, лечат... такая уж ле­чеб­ни­ца устро­е­на для пья­ниц... чтобы, зна­чит, даром их ле­чить... При­зна­ли, ви­дишь, что пья­ни­ца — тоже че­ло­век... и даже — рады, когда он ле­чить­ся же­ла­ет! Ну-⁠ка вот, валяй! Иди...

Актёр(за­дум­чи­во). Куда? Где это?

Лука. А это... в одном го­ро­де... как его? На­зва­ние у него эда­кое... Да я тебе город на­зо­ву!.. Ты толь­ко вот чего: ты пока го­товь­ся! Воз­дер­жись... возь­ми себя в руки и — терпи... А потом — вы­ле­чишь­ся... и начнёшь жить снова... хо­ро­шо, брат, снова-⁠то! Ну, решай... в два приёма...

Актёр (улы­ба­ясь). Снова... сна­ча­ла... Это — хо­ро­шо. Н-⁠да... Снова? (Смеётся.) Ну... да! Я могу?! Ведь могу, а?

Лука. А чего? Че­ло­век — всё может... лишь бы за­хо­тел...

Актёр (вдруг, как бы проснув­шись). Ты — чудак! Про­щай пока! (Сви­стит.) Ста­ри­чок... про­щай... (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (вы­хо­дя из кухни). Ну, обыг­ра­ли та­та­ри­на? Во­доч­ку пить пойдёте?

Барон. Идём с нами!

Сатин. По­смот­реть бы, каков ты есть пья­ный!

Лука. Не лучше трез­во­го-⁠то...

Актёр. Идем, ста­рик... я тебе про­де­кла­ми­рую куп­ле­ты...

Лука. Чего это?

Актёр. Стихи, — по­ни­ма­ешь?

Лука. Стихи-⁠и! А на что они мне, стихи-⁠то?..

Актёр. Это — смеш­но... А ино­гда — груст­но...

Сатин. Ну, куп­ле­тист, идёшь? (Ухо­дит с Ба­ро­ном.)

Актёр. Иду... я до­го­ню! Вот, на­при­мер, ста­рик, из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния... на­ча­ло я забыл... забыл! (По­ти­ра­ет лоб.)

Буб­нов. Го­то­во! Про­па­ла твоя дамка... ходи!

Мед­ве­дев. Не туда я пошёл... по­стре­ли её!

Актёр. Рань­ше, когда мой ор­га­низм не был отрав­лен ал­ко­го­лем, у меня, ста­рик, была хо­ро­шая па­мять... А те­перь вот... кон­че­но, брат! Всё кон­че­но для меня! Я все­гда читал это сти­хо­тво­ре­ние с боль­шим успе­хом... гром ап­ло­дис­мен­тов! Ты... не зна­ешь, что такое ап­ло­дис­мен­ты... это, брат, как... водка!.. Бы­ва­ло, выйду, вста­ну вот так... (Ста­но­вит­ся в позу.) Вста­ну... и... (Мол­чит.) Ни­че­го не помню... ни слова... не помню! Лю­би­мое сти­хо­тво­ре­ние... плохо это, ста­рик?

Лука. Да уж чего хо­ро­ше­го, коли лю­би­мое забыл? В лю­би­мом — вся душа...

Актёр. Про­пил я душу, ста­рик... я, брат, погиб... А по­че­му — погиб? Веры у меня не было... Кон­чен я...

Лука. Ну, чего? Ты... ле­чись! От пьян­ства нынче лечат, слышь! Бес­плат­но, бра­ток, лечат... такая уж ле­чеб­ни­ца устро­е­на для пья­ниц... чтобы, зна­чит, даром их ле­чить... При­зна­ли, ви­дишь, что пья­ни­ца — тоже че­ло­век... и даже — рады, когда он ле­чить­ся же­ла­ет! Ну-⁠ка вот, валяй! Иди...

Актёр(за­дум­чи­во). Куда? Где это?

Лука. А это... в одном го­ро­де... как его? На­зва­ние у него эда­кое... Да я тебе город на­зо­ву!.. Ты толь­ко вот чего: ты пока го­товь­ся! Воз­дер­жись... возь­ми себя в руки и — терпи... А потом — вы­ле­чишь­ся... и начнёшь жить снова... хо­ро­шо, брат, снова-⁠то! Ну, решай... в два приёма...

Актёр (улы­ба­ясь). Снова... сна­ча­ла... Это — хо­ро­шо. Н-⁠да... Снова? (Смеётся.) Ну... да! Я могу?! Ведь могу, а?

Лука. А чего? Че­ло­век — всё может... лишь бы за­хо­тел...

Актёр (вдруг, как бы проснув­шись). Ты — чудак! Про­щай пока! (Сви­стит.) Ста­ри­чок... про­щай... (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич весь горел не­тер­пе­ни­ем; его же­ла­ния сбы­лись на­ко­нец. Речь зашла об одном из со­сед­них по­ме­щи­ков. «Дрянь, ари­сто­кра­тиш­ко», — рав­но­душ­но за­ме­тил Ба­за­ров, ко­то­рый встре­чал­ся с ним в Пе­тер­бур­ге.

— Поз­воль­те вас спро­сить, — начал Павел Пет­ро­вич, и губы его за­дро­жа­ли, — по вашим по­ня­ти­ям слова: «дрянь» и «ари­сто­крат» одно и то же озна­ча­ют?

— Я ска­зал: «ари­сто­кра­тиш­ко», — про­го­во­рил Ба­за­ров, ле­ни­во от­хле­бы­вая гло­ток чаю.

— Точно так-⁠с: но я по­ла­гаю, что вы та­ко­го же мне­ния об ари­сто­кра­тах, как и об ари­сто­кра­тиш­ках. Я счи­таю дол­гом объ­явить вам, что я этого мне­ния не раз­де­ляю. Смею ска­зать, меня все знают за че­ло­ве­ка ли­бе­раль­но­го и лю­бя­ще­го про­гресс; но имен­но по­то­му я ува­жаю ари­сто­кра­тов — на­сто­я­щих. Вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (при этих сло­вах Ба­за­ров под­нял глаза на Павла Пет­ро­ви­ча), вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — по­вто­рил он с оже­сто­че­ни­ем, — ан­глий­ских ари­сто­кра­тов. Они не усту­па­ют йоты от прав своих, и по­то­му они ува­жа­ют права дру­гих; они тре­бу­ют ис­пол­не­ния обя­зан­но­стей в от­но­ше­нии к ним, и по­то­му они сами ис­пол­ня­ют свои обя­зан­но­сти. Ари­сто­кра­тия дала сво­бо­ду Ан­глии и под­дер­жи­ва­ет ее.

— Слы­ха­ли мы эту песню много раз, — воз­ра­зил Ба­за­ров, — но что вы хо­ти­те этим до­ка­зать?

— Я эфтим хочу до­ка­зать, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (Павел Пет­ро­вич, когда сер­дил­ся, с на­ме­ре­ни­ем го­во­рил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хо­ро­шо знал, что по­доб­ных слов грам­ма­ти­ка не до­пус­ка­ет. В этой при­чу­де ска­зы­вал­ся оста­ток пре­да­ний Алек­сан­дров­ско­го вре­ме­ни. То­гдаш­ние тузы, в ред­ких слу­ча­ях, когда го­во­ри­ли на род­ном языке, упо­треб­ля­ли одни — эфто, дру­гие — эхто: мы, мол, ко­рен­ные ру­са­ки, и в то же время мы вель­мо­жи, ко­то­рым поз­во­ля­ет­ся пре­не­бре­гать школь­ны­ми пра­ви­ла­ми), я эфтим хочу до­ка­зать, что без чув­ства соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, без ува­же­ния к са­мо­му себе, — а в ари­сто­кра­те эти чув­ства раз­ви­ты, — нет ни­ка­ко­го проч­но­го ос­но­ва­ния об­ще­ствен­но­му... bien public, об­ще­ствен­но­му зда­нию. Лич­ность, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — вот глав­ное: че­ло­ве­че­ская лич­ность долж­на быть креп­ка, как скала, ибо на ней все стро­ит­ся. Я очень хо­ро­шо знаю, на­при­мер, что вы из­во­ли­те на­хо­дить смеш­ны­ми мои при­выч­ки, мой туа­лет, мою опрят­ность на­ко­нец, но это все про­ис­те­ка­ет из чув­ства са­мо­ува­же­ния, из чув­ства долга, да-⁠с, да-⁠с, долга. Я живу в де­рев­не, в глуши, но я не роняю себя, я ува­жаю в себе че­ло­ве­ка.

— Поз­воль­те, Павел Пет­ро­вич, — про­мол­вил Ба­за­ров, — вы вот ува­жа­е­те себя и си­ди­те сложа руки; какая ж от этого поль­за для bien public? Вы бы не ува­жа­ли себя и то же бы де­ла­ли.

Павел Пет­ро­вич по­блед­нел. 

— Это со­вер­шен­но дру­гой во­прос. Мне вовсе не при­хо­дит­ся объ­яс­нять вам те­перь, по­че­му я сижу сложа руки, как вы из­во­ли­те вы­ра­жать­ся. Я хочу толь­ко ска­зать, что ари­сто­кра­тизм — прин­сип, а без прин­си­пов жить в наше время могут одни без­нрав­ствен­ные или пу­стые люди. Я го­во­рил это Ар­ка­дию на дру­гой день его при­ез­да и по­вто­ряю те­перь вам. Не так ли, Ни­ко­лай?

Ни­ко­лай Пет­ро­вич кив­нул го­ло­вой.

— Ари­сто­кра­тизм, ли­бе­ра­лизм, про­гресс, прин­ци­пы, — го­во­рил между тем Ба­за­ров, — по­ду­ма­ешь, сколь­ко ино­стран­ных... и бес­по­лез­ных слов! Рус­ско­му че­ло­ве­ку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-⁠ва­ше­му? По­слу­шать вас, так мы на­хо­дим­ся вне че­ло­ве­че­ства, вне его за­ко­нов. По­ми­луй­те — ло­ги­ка ис­то­рии тре­бу­ет...

— Да на что нам эта ло­ги­ка? Мы и без нее об­хо­дим­ся.

— Как так?

— Да так же. Вы, я на­де­юсь, не нуж­да­е­тесь в ло­ги­ке для того, чтобы по­ло­жить себе кусок хлеба в рот, когда вы го­лод­ны. Куда нам до этих от­вле­чен­но­стей!

Павел Пет­ро­вич взмах­нул ру­ка­ми.

— Я вас не по­ни­маю после этого. Вы оскорб­ля­е­те рус­ский народ. Я не по­ни­маю, как можно не при­зна­вать прин­си­пов, пра­вил! В силу чего же вы дей­ству­е­те?

— Я уже го­во­рил вам, дя­дюш­ка, что мы не при­зна­ем ав­то­ри­те­тов, — вме­шал­ся Ар­ка­дий.

— Мы дей­ству­ем в силу того, что мы при­зна­ем по­лез­ным, — про­мол­вил Ба­за­ров. — В те­пе­реш­нее время по­лез­нее всего от­ри­ца­ние — мы от­ри­ца­ем.

— Все?

— Все.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­бла­го­да­рив Анну Пав­лов­ну за ее charmante soiree, гости стали рас­хо­дить­ся.

Пьер был не­ук­люж. Тол­стый, выше обык­но­вен­но­го роста, ши­ро­кий, с огром­ны­ми крас­ны­ми ру­ка­ми, он, как го­во­рит­ся, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед вы­хо­дом ска­зать что-⁠ни­будь осо­бен­но при­ят­ное. Кроме того, он был рас­се­ян. Вста­вая, он вме­сто своей шляпы за­хва­тил тре­уголь­ную шляпу с ге­не­раль­ским плю­ма­жем и дер­жал ее, дер­гая сул­тан, до тех пор, пока ге­не­рал не по­про­сил воз­вра­тить ее. Но вся его рас­се­ян­ность и не­уме­нье войти в салон и го­во­рить в нем вы­ку­па­лись вы­ра­же­ни­ем доб­ро­ду­шия, про­сто­ты и скром­но­сти. Анна Пав­лов­на по­вер­ну­лась к нему и, с хри­сти­ан­скою кро­то­стью вы­ра­жая про­ще­ние за его вы­ход­ку, кив­ну­ла ему и ска­за­ла:

— На­де­юсь уви­деть вас еще, но на­де­юсь тоже, что вы пе­ре­ме­ни­те свои мне­ния, мой милый мсье Пьер, — ска­за­ла она.

Когда она ска­за­ла ему это, он ни­че­го не от­ве­тил, толь­ко на­кло­нил­ся и по­ка­зал всем еще раз свою улыб­ку, ко­то­рая ни­че­го не го­во­ри­ла, разве толь­ко вот что: «Мне­ния мне­ни­я­ми, а вы ви­ди­те, какой я доб­рый и слав­ный малый». И все, и Анна Пав­лов­на не­воль­но по­чув­ство­ва­ли это.

Князь Ан­дрей вышел в пе­ред­нюю и, под­ста­вив плечи лакею, на­ки­ды­вав­ше­му ему плащ, рав­но­душ­но при­слу­ши­вал­ся к бол­тов­не своей жены с кня­зем Ип­по­ли­том, вы­шед­шим тоже в пе­ред­нюю. Князь Ип­по­лит стоял возле хо­ро­шень­кой бе­ре­мен­ной кня­ги­ни и упор­но смот­рел прямо на нее в лор­нет.

— Идите, Annette, вы про­сту­ди­тесь, — го­во­ри­ла ма­лень­кая кня­ги­ня, про­ща­ясь с Анной Пав­лов­ной. — C'est arrete, — при­ба­ви­ла она тихо.

Анна Пав­лов­на уже успе­ла пе­ре­го­во­рить с Лизой о сва­тов­стве, ко­то­рое она за­те­ва­ла между Ана­то­лем и зо­лов­кой ма­лень­кой кня­ги­ни.

— Я на­де­юсь на вас, милый друг, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на тоже тихо, — вы на­пи­ше­те к ней и ска­же­те мне, comment lе рёге envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из пе­ред­ней.

Князь Ип­по­лит по­до­шел к ма­лень­кой кня­ги­не и, близ­ко на­кло­няя к ней свое лицо, стал по­лу­ше­по­том что-⁠то го­во­рить ей.

Два лакея, один кня­ги­нин, дру­гой его, до­жи­да­ясь, когда они кон­чат го­во­рить, сто­я­ли с шалью и ре­дин­го­том и слу­ша­ли их, не­по­нят­ный им фран­цуз­ский говор с та­ки­ми ли­ца­ми, как будто они по­ни­ма­ли, что го­во­рит­ся, но не хо­те­ли по­ка­зы­вать этого. Кня­ги­ня, как все­гда, го­во­ри­ла улы­ба­ясь и слу­ша­ла сме­ясь.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­бла­го­да­рив Анну Пав­лов­ну за ее charmante soiree, гости стали рас­хо­дить­ся.

Пьер был не­ук­люж. Тол­стый, выше обык­но­вен­но­го роста, ши­ро­кий, с огром­ны­ми крас­ны­ми ру­ка­ми, он, как го­во­рит­ся, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед вы­хо­дом ска­зать что-⁠ни­будь осо­бен­но при­ят­ное. Кроме того, он был рас­се­ян. Вста­вая, он вме­сто своей шляпы за­хва­тил тре­уголь­ную шляпу с ге­не­раль­ским плю­ма­жем и дер­жал ее, дер­гая сул­тан, до тех пор, пока ге­не­рал не по­про­сил воз­вра­тить ее. Но вся его рас­се­ян­ность и не­уме­нье войти в салон и го­во­рить в нем вы­ку­па­лись вы­ра­же­ни­ем доб­ро­ду­шия, про­сто­ты и скром­но­сти. Анна Пав­лов­на по­вер­ну­лась к нему и, с хри­сти­ан­скою кро­то­стью вы­ра­жая про­ще­ние за его вы­ход­ку, кив­ну­ла ему и ска­за­ла:

— На­де­юсь уви­деть вас еще, но на­де­юсь тоже, что вы пе­ре­ме­ни­те свои мне­ния, мой милый мсье Пьер, — ска­за­ла она.

Когда она ска­за­ла ему это, он ни­че­го не от­ве­тил, толь­ко на­кло­нил­ся и по­ка­зал всем еще раз свою улыб­ку, ко­то­рая ни­че­го не го­во­ри­ла, разве толь­ко вот что: «Мне­ния мне­ни­я­ми, а вы ви­ди­те, какой я доб­рый и слав­ный малый». И все, и Анна Пав­лов­на не­воль­но по­чув­ство­ва­ли это.

Князь Ан­дрей вышел в пе­ред­нюю и, под­ста­вив плечи лакею, на­ки­ды­вав­ше­му ему плащ, рав­но­душ­но при­слу­ши­вал­ся к бол­тов­не своей жены с кня­зем Ип­по­ли­том, вы­шед­шим тоже в пе­ред­нюю. Князь Ип­по­лит стоял возле хо­ро­шень­кой бе­ре­мен­ной кня­ги­ни и упор­но смот­рел прямо на нее в лор­нет.

— Идите, Annette, вы про­сту­ди­тесь, — го­во­ри­ла ма­лень­кая кня­ги­ня, про­ща­ясь с Анной Пав­лов­ной. — C'est arrete, — при­ба­ви­ла она тихо.

Анна Пав­лов­на уже успе­ла пе­ре­го­во­рить с Лизой о сва­тов­стве, ко­то­рое она за­те­ва­ла между Ана­то­лем и зо­лов­кой ма­лень­кой кня­ги­ни.

— Я на­де­юсь на вас, милый друг, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на тоже тихо, — вы на­пи­ше­те к ней и ска­же­те мне, comment lе рёге envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из пе­ред­ней.

Князь Ип­по­лит по­до­шел к ма­лень­кой кня­ги­не и, близ­ко на­кло­няя к ней свое лицо, стал по­лу­ше­по­том что-⁠то го­во­рить ей.

Два лакея, один кня­ги­нин, дру­гой его, до­жи­да­ясь, когда они кон­чат го­во­рить, сто­я­ли с шалью и ре­дин­го­том и слу­ша­ли их, не­по­нят­ный им фран­цуз­ский говор с та­ки­ми ли­ца­ми, как будто они по­ни­ма­ли, что го­во­рит­ся, но не хо­те­ли по­ка­зы­вать этого. Кня­ги­ня, как все­гда, го­во­ри­ла улы­ба­ясь и слу­ша­ла сме­ясь.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич вышел, а Ба­за­ров по­сто­ял перед две­рью и вдруг вос­клик­нул: «Фу ты, черт! как кра­си­во и как глупо! Экую мы ко­ме­дию от­ло­ма­ли! Уче­ные со­ба­ки так на зад­них лапах тан­цу­ют. А от­ка­зать было не­воз­мож­но; ведь он меня, чего доб­ро­го, уда­рил бы, и тогда... (Ба­за­ров по­блед­нел при одной этой мысли; вся его гор­дость так и под­ня­лась на дыбы.) Тогда при­ш­лось бы за­ду­шить его, как ко­тен­ка». Он воз­вра­тил­ся к сво­е­му мик­ро­ско­пу, но серд­це у него рас­ше­ве­ли­лось, и спо­кой­ствие, не­об­хо­ди­мое для на­блю­де­ний, ис­чез­ло. «Он нас уви­дел се­год­ня, — думал он, — но не­уже­ли ж это он за брата так всту­пил­ся? Да и что за важ­ность по­це­луй? Тут что-⁠ни­будь дру­гое есть. Ба! да не влюб­лен ли он сам? Ра­зу­ме­ет­ся, влюб­лен; это ясно как день. Какой пе­ре­плет, по­ду­ма­ешь!.. Сквер­но! — решил он на­ко­нец, — сквер­но, с какой сто­ро­ны ни по­смот­ри. Во-⁠пер­вых, надо будет под­став­лять лоб и во вся­ком слу­чае уехать; а тут Ар­ка­дий... и эта божья ко­ров­ка, Ни­ко­лай Пет­ро­вич. Сквер­но, сквер­но».

День про­шел как-⁠то осо­бен­но тихо и вяло. Фе­неч­ки слов­но на свете не бы­ва­ло; она си­де­ла в своей ком­нат­ке, как мы­шо­нок в норке. Ни­ко­лай Пет­ро­вич имел вид оза­бо­чен­ный. Ему до­нес­ли, что в его пше­ни­це, на ко­то­рую он осо­бен­но на­де­ял­ся, по­ка­за­лась го­лов­ня. Павел Пет­ро­вич по­дав­лял всех, даже Про­ко­фьи­ча, своею ле­де­ня­щею веж­ли­во­стью. Ба­за­ров начал было пись­мо к отцу, да разо­рвал его и бро­сил под стол. «Умру, — по­ду­мал он, — узна­ют; да я не умру. Нет, я еще долго на свете ма­я­чить буду». Он велел Петру прий­ти к нему на сле­ду­ю­щий день чуть свет для важ­но­го дела; Петр во­об­ра­зил, что он хочет взять его с собой в Пе­тер­бург. Ба­за­ров лег позд­но, и всю ночь его му­чи­ли бес­по­ря­доч­ные сны... Один­цо­ва кру­жи­лась перед ним, она же была его мать, за ней хо­ди­ла ко­шеч­ка с чер­ны­ми уси­ка­ми, и эта ко­шеч­ка была Фе­неч­ка; а Павел Пет­ро­вич пред­став­лял­ся ему боль­шим лесом, с ко­то­рым он все-⁠таки дол­жен был драть­ся. Петр раз­бу­дил его в че­ты­ре часа; он тот­час одел­ся и вышел с ним.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На Ни­ко­ла­ев­ском мосту ему при­ш­лось еще раз впол­не оч­нуть­ся вслед­ствие од­но­го весь­ма не­при­ят­но­го для него слу­чая. Его плот­но хлест­нул кну­том по спине кучер одной ко­ляс­ки, за то что он чуть-⁠чуть не попал под ло­ша­дей, не­смот­ря на то что кучер раза три или че­ты­ре ему кри­чал. Удар кнута так разо­злил его, что он, от­ско­чив к пе­ри­лам (не­из­вест­но по­че­му он шел по самой се­ре­ди­не моста, где ездят, а не ходят), злоб­но за­скре­же­тал и за­щел­кал зу­ба­ми. Кру­гом, ра­зу­ме­ет­ся, раз­да­вал­ся смех.

— И за дело!

— Вы­жи­га какая-⁠ни­будь.

— Из­вест­но, пья­ным пред­ста­вит­ся да на­роч­но и лезет под ко­ле­са; а ты за него от­ве­чай.

— Тем про­мыш­ля­ют, по­чтен­ный, тем про­мыш­ля­ют...

Но в ту ми­ну­ту, как он стоял у перил и все еще бес­смыс­лен­но и злоб­но смот­рел вслед уда­ляв­шей­ся ко­ляс­ке, по­ти­рая спину, вдруг он по­чув­ство­вал, что кто-⁠то сует ему в руки день­ги. Он по­смот­рел: по­жи­лая куп­чи­ха, в го­лов­ке и коз­ло­вых баш­ма­ках, и с нею де­вуш­ка, в шляп­ке и с зе­ле­ным зон­ти­ком, ве­ро­ят­но дочь. «Прими, ба­тюш­ка, ради Хри­ста». Он взял и они про­шли мимо. Денег дву­гри­вен­ный. По пла­тью и по виду они очень могли при­нять его за ни­ще­го, за на­сто­я­ще­го со­би­ра­те­ля гро­шей на улице, а по­да­че це­ло­го дву­гри­вен­но­го он, на­вер­но, обя­зан был удару кнута, ко­то­рый их раз­жа­ло­бил.

Он зажал дву­гри­вен­ный в руку, про­шел шагов де­сять и обо­ро­тил­ся лицом к (1) ________, по на­прав­ле­нию двор­ца. Небо было без ма­лей­ше­го об­лач­ка, а вода почти го­лу­бая, что на (2) _________ так редко бы­ва­ет. Купол со­бо­ра, ко­то­рый ни с какой точки не об­ри­со­вы­ва­ет­ся лучше, как смот­ря на него от­сю­да, с моста, не до­хо­дя шагов два­дцать до ча­сов­ни, так и сиял, и сквозь чи­стый воз­дух можно было от­чет­ли­во раз­гля­деть даже каж­дое его укра­ше­ние. Боль от кнута утих­ла, и (3) _____________ забыл про удар; одна бес­по­кой­ная и не со­всем ясная мысль за­ни­ма­ла его те­перь ис­клю­чи­тель­но. Он стоял и смот­рел вдаль долго и при­сталь­но; это место было ему осо­бен­но зна­ко­мо. Когда он ходил в уни­вер­си­тет, то обык­но­вен­но, — чаще всего, воз­вра­ща­ясь домой, — слу­ча­лось ему, может быть раз сто, оста­нав­ли­вать­ся имен­но на этом же самом месте при­сталь­но вгля­ды­вать­ся в эту дей­стви­тель­но ве­ли­ко­леп­ную па­но­ра­му и каж­дый раз почти удив­лять­ся од­но­му не­яс­но­му и не­раз­ре­ши­мо­му сво­е­му впе­чат­ле­нию. Не­объ­яс­ни­мым хо­ло­дом веяло на него все­гда от этой ве­ли­ко­леп­ной па­но­ра­мы; духом немым и глу­хим полна была для него эта пыш­ная кар­ти­на... Ди­вил­ся он каж­дый раз сво­е­му угрю­мо­му и за­га­доч­но­му впе­чат­ле­нию и от­кла­ды­вал раз­гад­ку его, не до­ве­ряя себе, в бу­ду­щее. Те­перь вдруг резко вспом­нил он про эти преж­ние свои во­про­сы и не­до­уме­ния, по­ка­за­лось ему, что не не­ча­ян­но он вспом­нил те­перь про них. Уж одно то по­ка­за­лось ему дико и чудно, что он на том же самом месте оста­но­вил­ся, как пре­жде, как будто и дей­стви­тель­но во­об­ра­зил, что может о том же самом мыс­лить те­перь, как и пре­жде, и та­ки­ми же преж­ни­ми те­ма­ми и кар­ти­на­ми ин­те­ре­со­вать­ся, ка­ки­ми ин­те­ре­со­вал­ся... еще так не­дав­но. Даже чуть не смеш­но ему стало и в то же время сда­ви­ло грудь до боли. В какой-⁠то глу­би­не, внизу, где-⁠то чуть видно под но­га­ми, по­ка­за­лось ему те­перь все это преж­нее про­шлое, и преж­ние мысли, и преж­ние за­да­чи, и преж­ние темы, и преж­ние впе­чат­ле­ния, и вся эта па­но­ра­ма, и он сам, и все, все... Ка­за­лось, он уле­тал куда-⁠то вверх, и все ис­че­за­ло в гла­зах его... Сде­лав одно не­воль­ное дви­же­ние рукой, он вдруг ощу­тил в ку­ла­ке своем за­жа­тый дву­гри­вен­ный. Он раз­жал руку, при­сталь­но по­гля­дел на мо­нет­ку, раз­мах­нул­ся и бро­сил ее в воду; затем по­вер­нул­ся и пошел домой. Ему по­ка­за­лось, что он как будто нож­ни­ца­ми от­ре­зал себя сам от всех и всего в эту ми­ну­ту.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, всё, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на весёлого ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вывёрты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и всё более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись весёлые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­весёлого тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка-⁠то наш! Орёл! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Её огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо её тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздёрги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при её туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась всё более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Всё было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дёргала за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише развёрты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к её месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ему так ни­чтож­ны ка­за­лись в эту ми­ну­ту все ин­те­ре­сы, за­ни­мав­шие На­по­лео­на, так ме­ло­чен ка­зал­ся ему сам герой его, с этим мел­ким тще­сла­ви­ем и ра­до­стью по­бе­ды, в срав­не­нии с тем вы­со­ким, спра­вед­ли­вым и доб­рым небом, ко­то­рое он видел и понял, — что он не мог от­ве­чать ему.

Да и всё ка­за­лось так бес­по­лез­но и ни­чтож­но в срав­не­нии с тем стро­гим и ве­ли­че­ствен­ным стро­ем мысли, ко­то­рый вы­зы­ва­ли в нём ослаб­ле­ние сил от ис­тек­шей крови, стра­да­ние и близ­кое ожи­да­ние смер­ти. Глядя в глаза На­по­лео­ну, князь Ан­дрей думал о ни­чтож­но­сти ве­ли­чия, о ни­чтож­но­сти жизни, ко­то­рой никто не мог по­нять зна­че­ния, и о ещё боль­шем ни­что­же­стве смер­ти, смысл ко­то­рой никто не мог по­нять и объ­яс­нить из жи­ву­щих.

Им­пе­ра­тор, не до­ждав­шись от­ве­та, от­вер­нул­ся и, отъ­ез­жая, об­ра­тил­ся к од­но­му из на­чаль­ни­ков:

— Пусть по­за­бо­тят­ся об этих гос­по­дах и све­зут их в мой би­ву­ак; пус­кай мой док­тор Лар­рей осмот­рит их раны. До сви­да­ния, князь Реп­нин. — И он, тро­нув ло­шадь, га­ло­пом по­ехал даль­ше.

На лице его было си­я­нье са­мо­до­воль­ства и сча­стия.

Сол­да­ты, при­нес­шие князя Ан­дрея и сняв­шие с него по­пав­ший­ся им зо­ло­той об­ра­зок, на­ве­шен­ный на брата княж­ною Ма­рьею, уви­дав лас­ко­вость, с ко­то­рою об­ра­щал­ся им­пе­ра­тор с плен­ны­ми, по­спе­ши­ли воз­вра­тить об­ра­зок.

Князь Ан­дрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мун­ди­ра вдруг очу­тил­ся об­ра­зок на мел­кой зо­ло­той це­поч­ке.

«Хо­ро­шо бы это было, — по­ду­мал князь Ан­дрей, взгля­нув на этот об­ра­зок, ко­то­рый с таким чув­ством и бла­го­го­ве­ни­ем на­ве­си­ла на него сест­ра, — хо­ро­шо бы это было, ежели бы всё было так ясно и про­сто, как оно ка­жет­ся княж­не Марье. Как хо­ро­шо бы было знать, где ис­кать по­мо­щи в этой жизни и чего ждать после неё там, за гро­бом! Как бы счаст­лив и спо­ко­ен я был, ежели бы мог ска­зать те­перь: Гос­по­ди, по­ми­луй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила — не­опре­делённая, не­по­сти­жи­мая, к ко­то­рой я не толь­ко не могу об­ра­щать­ся, но ко­то­рой не могу вы­ра­зить сло­ва­ми, — ве­ли­кое всё или ни­че­го, — го­во­рил он сам себе, — или это тот Бог, ко­то­рый вот здесь зашит, в этой ла­дан­ке, княж­ной Ма­рьей? Ни­че­го, ни­че­го нет вер­но­го, кроме ни­что­же­ства всего того, что мне по­нят­но, и ве­ли­чия чего-⁠то не­по­нят­но­го, но важ­ней­ше­го!»

Но­сил­ки тро­ну­лись. При каж­дом толч­ке он опять чув­ство­вал не­вы­но­си­мую боль; ли­хо­ра­доч­ное со­сто­я­ние уси­ли­ва­лось, и он на­чи­нал бре­дить. Те меч­та­ния об отце, жене, сест­ре и бу­ду­щем сыне и неж­ность, ко­то­рую он ис­пы­ты­вал в ночь на­ка­ну­не сра­же­ния, фи­гу­ра ма­лень­ко­го, ни­чтож­но­го На­по­лео­на и над всем этим вы­со­кое небо — со­став­ля­ли глав­ное ос­но­ва­ние его го­ря­чеч­ных пред­став­ле­ний.

Тихая жизнь и спо­кой­ное се­мей­ное сча­стие в Лысых Горах пред­став­ля­лись ему. Он уже на­сла­ждал­ся этим сча­сти­ем, когда вдруг яв­лял­ся ма­лень­кий На­по­ле­он с своим без­участ­ным, огра­ни­чен­ным и счаст­ли­вым от не­сча­стия дру­гих взгля­дом, и на­чи­на­лись со­мне­ния, муки, и толь­ко небо обе­ща­ло успо­ко­е­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Поэт и меч­та­тель не оста­лись бы до­воль­ны даже общим видом этой скром­ной и не­за­тей­ли­вой мест­но­сти. Не уда­лось бы им там ви­деть ка­ко­го-⁠ни­будь ве­че­ра в швей­цар­ском или шот­ланд­ском вкусе, когда вся при­ро­да — и лес, и вода, и стены хижин, и пес­ча­ные холмы — всё горит точно баг­ро­вым за­ре­вом; когда по этому баг­ро­во­му фону резко от­те­ня­ет­ся еду­щая по пес­ча­ной из­ви­ли­стой до­ро­ге ка­валь­ка­да муж­чин, со­пут­ству­ю­щих какой-⁠ни­будь леди в про­гул­ках к угрю­мой раз­ва­ли­не и по­спе­ша­ю­щих в креп­кий замок, где их ожи­да­ет эпи­зод о войне двух роз, рас­ска­зан­ный дедом, дикая коза на ужин да про­пе­тая мо­ло­дою мисс под звуки лютни бал­ла­да — кар­ти­ны, ко­то­ры­ми так бо­га­то на­се­ли­ло наше во­об­ра­же­ние перо Валь­те­ра Скот­та.

Нет, этого ни­че­го не было в нашем краю.

Как всё тихо, всё сонно в трёх-⁠четырёх де­ре­вень­ках, со­став­ля­ю­щих этот уго­лок! Они ле­жа­ли не­да­ле­ко друг от друга и были как будто слу­чай­но бро­ше­ны ги­гант­ской рукой и рас­сы­па­лись в раз­ные сто­ро­ны, да так с тех пор и оста­лись.

Как одна изба по­па­ла на обрыв овра­га, так и висит там с не­за­па­мят­ных времён, стоя одной по­ло­ви­ной на воз­ду­хе и под­пи­ра­ясь тремя жер­дя­ми. Три-⁠че­ты­ре по­ко­ле­ния тихо и счаст­ли­во про­жи­ли в ней.

Ка­жет­ся, ку­ри­це страш­но бы войти в неё, а там живет с женой Они­сим Сус­лов, муж­чи­на со­лид­ный, ко­то­рый не уста­вит­ся во весь рост в своём жи­ли­ще. Не вся­кий и су­ме­ет войти в избу к Они­си­му; разве толь­ко что по­се­ти­тель упро­сит её стать к лесу задом, а к нему пе­ре­дом.

Крыль­цо ви­се­ло над овра­гом, и, чтоб по­пасть на крыль­цо ногой, надо было одной рукой ухва­тить­ся за траву, дру­гой за кров­лю избы и потом шаг­нуть прямо на крыль­цо.

Дру­гая изба при­ле­пи­лась к при­гор­ку, как ла­сточ­ки­но гнез­до; там три очу­ти­лись слу­чай­но рядом, а две стоят на самом дне овра­га.

Тихо и сонно всё в де­рев­не: без­молв­ные избы от­во­ре­ны на­стежь; не видно ни души; одни мухи ту­ча­ми ле­та­ют и жуж­жат в ду­хо­те. Войдя в избу, на­прас­но ста­нешь кли­кать гром­ко: мёртвое мол­ча­ние будет от­ве­том; в ред­кой избе отзовётся бо­лез­нен­ным сто­ном или глу­хим кашлем ста­ру­ха, до­жи­ва­ю­щая свой век на печи, или по­явит­ся из-⁠за пе­ре­го­род­ки босой длин­но­во­ло­сый трёхлет­ний ребёнок, в одной ру­ба­шон­ке, молча, при­сталь­но по­гля­дит на во­шед­ше­го и робко спря­чет­ся опять.

Та же глу­бо­кая ти­ши­на и мир лежат и на полях; толь­ко кое-⁠где, как му­ра­вей, го­мо­зит­ся на чёрной ниве па­ли­мый зноем па­харь, на­ле­гая на соху и об­ли­ва­ясь потом.

Ти­ши­на и не­воз­му­ти­мое спо­кой­ствие цар­ству­ют и в нра­вах людей в том краю. Ни гра­бе­жей, ни убийств, ни­ка­ких страш­ных слу­чай­но­стей не бы­ва­ло там; ни силь­ные стра­сти, ни от­важ­ные пред­при­я­тия не вол­но­ва­ли их.

И какие бы стра­сти и пред­при­я­тия могли вол­но­вать их? Вся­кий знал там са­мо­го себя. Оби­та­те­ли этого края да­ле­ко жили от дру­гих людей. Бли­жай­шие де­рев­ни и уезд­ный город были вер­стах в два­дца­ти пяти и трид­ца­ти.

Кре­стья­не в из­вест­ное время во­зи­ли хлеб на бли­жай­шую при­стань к Волге, ко­то­рая была их Кол­хи­дой и Гер­ку­ле­со­вы­ми стол­па­ми, да раз в год ез­ди­ли не­ко­то­рые на яр­мар­ку, и более ни­ка­ких сно­ше­ний ни с кем не имели.

Ин­те­ре­сы их были со­сре­до­то­че­ны на них самих, не пе­ре­кре­щи­ва­лись и не со­при­ка­са­лись ни с чьими.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жилец от­крыл глаза, вздрог­нул и узнал На­ста­сью.

— Чай-⁠то от хо­зяй­ки, что ль? — спро­сил он, мед­лен­но и с бо­лез­нен­ным видом при­под­ни­ма­ясь на софе.

— Како от хо­зяй­ки!

Она по­ста­ви­ла перед ним свой соб­ствен­ный над­трес­ну­тый чай­ник, с спи­тым уже чаем, и по­ло­жи­ла два жёлтых ку­соч­ка са­ха­ру.

— Вот, На­ста­сья, возь­ми, по­жа­луй­ста, — ска­зал он, по­ша­рив в кар­ма­не (он так и спал оде­тый) и вы­та­щив гор­сточ­ку меди, — сходи и купи мне сайку. Да возь­ми в кол­бас­ной хоть кол­ба­сы не­мно­го, по­де­шев­ле.

— Сайку я тебе сею ми­ну­тою при­не­су, а не хошь ли вме­сто кол­ба­сы-⁠то щей? Хо­ро­шие щи, вче­раш­ние. Ещё вчера тебе от­ста­ви­ла, да ты пришёл позд­но. Хо­ро­шие щи.

Когда щи были при­не­се­ны и он при­нял­ся за них, На­ста­сья усе­лась подле него на софе и стала бол­тать. Она была из де­ре­вен­ских баб и очень болт­ли­вая баба.

— Прас­ко­вья-⁠то Пав­лов­на в по­ли­цу на тебя хочет жа­лить­ся, — ска­за­ла она.

Он креп­ко по­мор­щил­ся.

— В по­ли­цию? Что ей надо?

— Денег не пла­тишь и с фа­те­ры не схо­дишь. Из­вест­но, что надо.

— Э, черта ещё этого не­до­ста­ва­ло, — бор­мо­тал он, скри­пя зу­ба­ми, — нет,

это мне те­перь... некста­ти... Дура она, — при­ба­вил он гром­ко. — Я се­год­ня к ней зайду, по­го­во­рю.

— Дура-⁠то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, ле­жишь как мешок, ни­че­го от тебя не ви­дать? Пре­жде, го­во­ришь, детей учить ходил, а те­перь пошто ни­че­го не де­ла­ешь?

— Я делаю... — не­хо­тя и су­ро­во про­го­во­рил Рас­коль­ни­ков.

— Что де­ла­ешь?

— Ра­бо­ту...

— Каку ра­бо­ту?

— Думаю, — серьёзно от­ве­чал он по­мол­чав.

На­ста­сья так и по­ка­ти­лась со смеху. Она была из смеш­ли­вых и, когда рас­сме­шат, сме­я­лась не­слыш­но, ко­лы­ха­ясь и тря­сясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж ста­но­ви­лось.

— Денег-⁠то много, что ль, на­ду­мал? — смог­ла она на­ко­нец вы­го­во­рить.

— Без сапог нель­зя детей учить. Да и на­пле­вать.

— А ты в ко­ло­дезь не плюй.

— За детей медью пла­тят. Что на ко­пей­ки сде­ла­ешь? — про­дол­жал он с не­охо­той, как бы от­ве­чая соб­ствен­ным мыс­лям.

— А тебе бы сразу весь ка­пи­тал?

Он стран­но по­смот­рел на неё.

— Да, весь ка­пи­тал, — твёрдо от­ве­чал он по­мол­чав.

— Ну, ты по­ма­лень­ку, а то ис­пу­жа­ешь; страш­но уж очин­на. За сай­кой-⁠то хо­дить али нет?

— Как хо­чешь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Под на­ве­сом сарая у круг­лых яслей сто­я­ли че­ты­ре осёдлан­ные ло­ша­ди. Из ам­ба­ра вышел под­ро­сток с же­лез­ной мерой, до­вер­ху на­сы­пан­ной овсом. Он мель­ком взгля­нул на Гри­го­рия, пошёл к за­ржав­шим ло­ша­дям. За углом ку­ре­ня раз­ли­ва­лась песня. Дро­жа­щий вы­со­кий те­но­рок вы­во­дил:

Гу­стой про­ку­рен­ный бас, по­вто­рив по­след­ние слова, со­мкнул­ся с те­но­ром, потом всту­пи­ли новые сла­жен­ные го­ло­са, и песня по­тек­ла ве­ли­ча­во, раз­доль­но и груст­но. Гри­го­рию не за­хо­те­лось своим по­яв­ле­ни­ем пре­ры­вать пе­сен­ни­ков; он тро­нул Про­хо­ра за рукав, шеп­нул:

— По­го­ди, не по­ка­зы­вай­ся, нехай до­иг­ра­ют.

— Это — не про­во­ды. Елан­ские так иг­ра­ют. Это они так за­пес­ня­чи­ва­ют. А здо­ро­во, черти, тянут! — одоб­ри­тель­но ото­звал­ся Про­хор и огорчённо сплю­нул: расчёт на то, чтобы вы­пить, судя по всему, не оправ­дал­ся.

Лас­ко­вый те­но­рок до конца рас­ска­зал в песне про участь опло­шав­ше­го на войне ка­за­ка:

Оча­ро­ван­ный пе­ни­ем, Гри­го­рий стоял, при­ва­лив­шись спи­ной к белёному фун­да­мен­ту ку­ре­ня, не слыша ни кон­ско­го ржа­ния, ни скри­па про­ез­жав­шей по про­ул­ку арбы...

За углом кто-⁠то из пе­сен­ни­ков, кон­чив песню, каш­ля­нул, ска­зал:

— Не так иг­ра­ли, как ото­рва­ли! Ну да ладно, как умеем, так и могём. А вы бы, ба­буш­ки, слу­жи­вым на до­ро­гу ишо чего-⁠ни­будь дали. Поели мы хо­ро­шо, спаси Хри­стос, да вот на до­ро­гу у нас с собой ни­ка­ких хар­чи­шек нету...

Гри­го­рий оч­нул­ся от раз­ду­мья, вышел из-⁠за угла. На ниж­ней сту­пень­ке крыль­ца си­де­ли чет­ве­ро мо­ло­дых ка­за­ков; окру­жив их плот­ной тол­пой, сто­я­ли на­бе­жав­шие из со­сед­них дво­ров бабы, ста­ру­хи, де­тиш­ки. Слу­ша­тель­ни­цы, всхли­пы­вая и смор­ка­ясь, вы­ти­ра­ли слёзы кон­чи­ка­ми плат­ков, одна из ста­рух — вы­со­кая и чер­но­гла­зая, со сле­да­ми стро­гой ико­но­пис­ной кра­со­ты на увяд­шем лице — про­тяж­но го­во­ри­ла, когда Гри­го­рий под­хо­дил к крыль­цу:

— Милые вы мои! До чего же вы хо­ро­шо да жа­лост­но поёте! И, не­бось, у каж­до­го из вас мать есть, и, не­бось, как вспом­нит про сына, что он на войне гиб­нет, так слезь­ми и обольётся... — Блес­нув на по­здо­ро­вав­ше­го­ся Гри­го­рия жёлтыми бел­ка­ми, она вдруг злоб­но ска­за­ла: — И таких цвет­ков ты, ваше бла­го­ро­дие, на смерть во­дишь? На войне гу­бишь?

— Нас самих, ба­буш­ка, губят, — хмуро от­ве­тил Гри­го­рий.

Ка­за­ки, смущённые при­хо­дом не­зна­ко­мо­го офи­це­ра, про­вор­но под­ня­лись, ото­дви­гая но­га­ми сто­яв­шие на сту­пень­ках та­рел­ки с остат­ка­ми пищи, оправ­ляя гим­настёрки, вин­то­воч­ные по­го­ны, пор­ту­пеи.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...От­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идет, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он все ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

...Вечер Анны Пав­лов­ны был пущен. Веретёна с раз­ных сто­рон рав­но­мер­но и не умол­кая шу­ме­ли. Кроме ma tante, около ко­то­рой си­де­ла толь­ко одна по­жи­лая дама с ис­пла­кан­ным, худым лицом, не­сколь­ко чужая в этом бле­стя­щем об­ще­стве, об­ще­ство раз­би­лось на три круж­ка. В одном, более муж­ском, цен­тром был аббат; в дру­гом, мо­ло­дом, — кра­са­ви­ца княж­на Элен, дочь князя Ва­си­лия, и хо­ро­шень­кая, ру­мя­ная, слиш­ком пол­ная по своей мо­ло­до­сти, ма­лень­кая кня­ги­ня Бол­кон­ская. В тре­тьем — Мор­те­мар и Анна Пав­лов­на.

Ви­конт был ми­ло­вид­ный, с мяг­ки­ми чер­та­ми и при­е­ма­ми, мо­ло­дой че­ло­век, оче­вид­но, счи­тав­ший себя зна­ме­ни­то­стью, но, по бла­го­вос­пи­тан­но­сти, скром­но предо­став­ляв­ший поль­зо­вать­ся собой тому об­ще­ству, в ко­то­ром он на­хо­дил­ся. Анна Пав­лов­на, оче­вид­но, уго­ща­ла им своих го­стей. Как хо­ро­ший метр­дотель по­да­ет как нечто сверхъ­есте­ствен­но-⁠пре­крас­ное тот кусок го­вя­ди­ны, ко­то­рый есть не за­хо­чет­ся, если уви­дать его в гряз­ной кухне, так в ны­неш­ний вечер Анна Пав­лов­на сер­ви­ро­ва­ла своим го­стям сна­ча­ла ви­кон­та, потом аб­ба­та, как что-⁠то сверхъ­есте­ствен­но-⁠утончённое.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В ка­мор­ку по­сту­ча­ли­ся.

Макар ушёл... Си­де­ла я.

Ждала, ждала, со­ску­чи­лась,

При­от­во­ри­ла дверь.

К крыль­цу ка­ре­ту по­да­ли.

«Сам едет?» — Гу­бер­на­тор­ша! —

От­ве­тил мне Макар

И бро­сил­ся на лест­ни­цу.

По лест­ни­це спус­ка­ла­ся

В со­бо­льей шубе ба­ры­ня,

Чи­нов­ни­чек при ней.

Не знала я, что де­ла­ла

(Да, видно, на­до­уми­ла

Вла­ды­чи­ца!)... Как бро­шусь я

Ей в ноги: «За­сту­пись!

Об­ма­ном, не по-⁠бо­же­ски

Кор­миль­ца и ро­ди­те­ля

У де­то­чек берут!»

— От­ку­да ты, го­лу­буш­ка? —

Впо­пад ли я от­ве­ти­ла —

Не знаю... Мука смерт­ная

Под серд­це по­до­шла...

Оч­ну­лась я, мо­лод­чи­ки,

В бо­га­той, свет­лой гор­ни­це.

Под по­ло­гом лежу;

Про­тив меня — кор­ми­ли­ца,

На­ряд­ная, в ко­кош­ни­ке,

С ребёноч­ком сидит:

«Чьё ди­тят­ко, кра­са­ви­ца?»

— Твоё! — По­ца­ло­ва­ла я

Ро­жо­ное дитя...

Как в ноги гу­бер­на­тор­ше

Я пала, как за­пла­ка­ла,

Как стала го­во­рить,

Ска­за­лась усталь дол­гая,

Ис­то­ма не­по­мер­ная,

Упе­ре­ди­лось вре­меч­ко —

При­ш­ла моя пора!

Спа­си­бо гу­бер­на­тор­ше,

Елене Алек­сан­дров­не,

Я столь­ко бла­го­дар­на ей,

Как ма­те­ри род­ной!

Сама кре­сти­ла маль­чи­ка

И имя Ли­о­доруш­ка —

Мла­ден­цу из­бра­ла... —

«А что же с мужем ста­ло­ся?»

— По­сла­ли в Клин на­роч­но­го,

Всю ис­ти­ну до­ве­да­ли, —

Фи­лип­пуш­ку спас­ли.

Елена Алек­сан­дров­на

Ко мне его, го­луб­чи­ка,

Сама — дай Бог ей сча­стие! —

За ручку под­ве­ла.

Добра была, умна была,

Кра­си­вая, здо­ро­вая.

А деток не дал Бог!

Пока у ней го­сти­ла я,

Всё время с Ли­о­доруш­кой

Но­си­лась, как с род­ным.

Весна уж на­чи­на­ла­ся,

Берёзка рас­пус­ка­ла­ся,

Как мы домой пошли...

Хо­ро­шо, свет­ло

В мире Бо­жи­ем!

Хо­ро­шо, легко,

Ясно на́ серд­це.

Мы идём, идём —

Оста­но­вим­ся,

На леса, луга

По­лю­бу­ем­ся,

По­лю­бу­ем­ся

Да по­слу­ша­ем,

Как шумят-⁠бегут

Воды веш­ние,

Как поёт-⁠зве­нит

Жа­во­ро­но­чек!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В ка­мор­ку по­сту­ча­ли­ся.

Макар ушёл... Си­де­ла я.

Ждала, ждала, со­ску­чи­лась,

При­от­во­ри­ла дверь.

К крыль­цу ка­ре­ту по­да­ли.

«Сам едет?» — Гу­бер­на­тор­ша! —

От­ве­тил мне Макар

И бро­сил­ся на лест­ни­цу.

По лест­ни­це спус­ка­ла­ся

В со­бо­льей шубе ба­ры­ня,

Чи­нов­ни­чек при ней.

Не знала я, что де­ла­ла

(Да, видно, на­до­уми­ла

Вла­ды­чи­ца!)... Как бро­шусь я

Ей в ноги: «За­сту­пись!

Об­ма­ном, не по-⁠бо­же­ски

Кор­миль­ца и ро­ди­те­ля

У де­то­чек берут!»

— От­ку­да ты, го­лу­буш­ка? —

Впо­пад ли я от­ве­ти­ла —

Не знаю... Мука смерт­ная

Под серд­це по­до­шла...

Оч­ну­лась я, мо­лод­чи­ки,

В бо­га­той, свет­лой гор­ни­це.

Под по­ло­гом лежу;

Про­тив меня — кор­ми­ли­ца,

На­ряд­ная, в ко­кош­ни­ке,

С ребёноч­ком сидит:

«Чьё ди­тят­ко, кра­са­ви­ца?»

— Твоё! — По­ца­ло­ва­ла я

Ро­жо­ное дитя...

Как в ноги гу­бер­на­тор­ше

Я пала, как за­пла­ка­ла,

Как стала го­во­рить,

Ска­за­лась усталь дол­гая,

Ис­то­ма не­по­мер­ная,

Упе­ре­ди­лось вре­меч­ко —

При­ш­ла моя пора!

Спа­си­бо гу­бер­на­тор­ше,

Елене Алек­сан­дров­не,

Я столь­ко бла­го­дар­на ей,

Как ма­те­ри род­ной!

Сама кре­сти­ла маль­чи­ка

И имя Ли­о­доруш­ка —

Мла­ден­цу из­бра­ла... —

«А что же с мужем ста­ло­ся?»

— По­сла­ли в Клин на­роч­но­го,

Всю ис­ти­ну до­ве­да­ли, —

Фи­лип­пуш­ку спас­ли.

Елена Алек­сан­дров­на

Ко мне его, го­луб­чи­ка,

Сама — дай Бог ей сча­стие! —

За ручку под­ве­ла.

Добра была, умна была,

Кра­си­вая, здо­ро­вая.

А деток не дал Бог!

Пока у ней го­сти­ла я,

Всё время с Ли­о­доруш­кой

Но­си­лась, как с род­ным.

Весна уж на­чи­на­ла­ся,

Берёзка рас­пус­ка­ла­ся,

Как мы домой пошли...

Хо­ро­шо, свет­ло

В мире Бо­жи­ем!

Хо­ро­шо, легко,

Ясно на́ серд­це.

Мы идём, идём —

Оста­но­вим­ся,

На леса, луга

По­лю­бу­ем­ся,

По­лю­бу­ем­ся

Да по­слу­ша­ем,

Как шумят-⁠бегут

Воды веш­ние,

Как поёт-⁠зве­нит

Жа­во­ро­но­чек!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...Пьер, не до­слу­шав речи тётушки о здо­ро­вье её ве­ли­че­ства, отошёл от неё. Анна Пав­лов­на ис­пу­ган­но оста­но­ви­ла его сло­ва­ми:

— Вы не зна­е­те аб­ба­та Морио? Он очень ин­те­рес­ный че­ло­век... — ска­за­ла она.

— Да, я слы­шал про его план веч­но­го мира, и это очень ин­те­рес­но, но едва ли воз­мож­но...

— Вы ду­ма­е­те?.. — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, чтобы ска­зать что-⁠ни­будь и вновь об­ра­тить­ся к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома, но Пьер сде­лал об­рат­ную не­учти­вость. Пре­жде он, не до­слу­шав слов со­бе­сед­ни­цы, ушёл; те­перь он оста­но­вил своим раз­го­во­ром со­бе­сед­ни­цу, ко­то­рой нужно было от него уйти. Он, на­гнув го­ло­ву и рас­ста­вив боль­шие ноги, стал до­ка­зы­вать Анне Пав­лов­не, по­че­му он по­ла­гал, что план аб­ба­та был хи­ме­ра.

— Мы после по­го­во­рим, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, улы­ба­ясь.

И, от­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идёт, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он всё ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...Пьер, не до­слу­шав речи тётушки о здо­ро­вье её ве­ли­че­ства, отошёл от неё. Анна Пав­лов­на ис­пу­ган­но оста­но­ви­ла его сло­ва­ми:

— Вы не зна­е­те аб­ба­та Морио? Он очень ин­те­рес­ный че­ло­век... — ска­за­ла она.

— Да, я слы­шал про его план веч­но­го мира, и это очень ин­те­рес­но, но едва ли воз­мож­но...

— Вы ду­ма­е­те?.. — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, чтобы ска­зать что-⁠ни­будь и вновь об­ра­тить­ся к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома, но Пьер сде­лал об­рат­ную не­учти­вость. Пре­жде он, не до­слу­шав слов со­бе­сед­ни­цы, ушёл; те­перь он оста­но­вил своим раз­го­во­ром со­бе­сед­ни­цу, ко­то­рой нужно было от него уйти. Он, на­гнув го­ло­ву и рас­ста­вив боль­шие ноги, стал до­ка­зы­вать Анне Пав­лов­не, по­че­му он по­ла­гал, что план аб­ба­та был хи­ме­ра.

— Мы после по­го­во­рим, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, улы­ба­ясь.

И, от­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идёт, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он всё ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С этого дня ору­дий­ный гул зву­чал не пе­ре­ста­вая чет­ве­ро суток. Осо­бен­но слыш­но было зо­ря­ми. Но когда дул се­ве­ро-⁠во­сточ­ный ветер, гром отдалённых боёв слы­шал­ся и среди дня. На гум­нах на ми­ну­ту при­оста­нав­ли­ва­лась ра­бо­та, бабы кре­сти­лись, тя­же­ло взды­ха­ли, вспо­ми­ная род­ных, шепча мо­лит­вы, а потом снова на­чи­на­ли глухо по­гро­мы­хи­вать на токах ка­мен­ные катки, по­ну­ка­ли ло­ша­дей и быков маль­чиш­ки-⁠по­го­ны­чи, гре­ме­ли ве­ял­ки, тру­до­вой день всту­пал в свои не­отъ­ем­ле­мые права. Конец ав­гу­ста был по­го­жий и сухой на диво. По ху­то­ру ветер носил мя­кин­ную пыль, слад­ко пахло об­мо­ло­чен­ной ржа­ной со­ло­мой, солн­це грело не­ми­ло­серд­но, но во всём уже чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние недалёкой осени. На вы­го­не туск­ло бе­ле­ла от­цвет­шая сизая по­лынь, вер­хуш­ки то­по­лей за Доном по­жел­те­ли, в садах резче стал запах ан­то­нов­ки, по-⁠осен­не­му про­яс­ни­лись далёкие го­ри­зон­ты, и на опу­стев­ших полях уже по­ка­за­лись пер­вые ста­ни­цы пролётных жу­рав­лей.

По Гет­ман­ско­му шляху изо дня в день тя­ну­лись с за­па­да на во­сток обозы, под­во­зив­шие к пе­ре­пра­вам через Дон бо­е­вые при­па­сы, в об­дон­ских ху­то­рах по­яви­лись бе­жен­цы. Они рас­ска­зы­ва­ли, что ка­за­ки от­сту­па­ют с боями; не­ко­то­рые уве­ря­ли, будто от­ступ­ле­ние это со­вер­ша­ет­ся пред­на­ме­рен­но, для того чтобы за­ма­нить крас­ных, а потом окру­жить их и уни­что­жить. Кое-⁠кто из та­тар­цев по­ти­хонь­ку начал со­би­рать­ся к отъ­ез­ду. Под­карм­ли­ва­ли быков и ло­ша­дей, но­ча­ми за­ры­ва­ли в ямы хлеб, сун­ду­ки с наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством. За­молк­ший было ору­дий­ный гул 5 сен­тяб­ря воз­об­но­вил­ся с новой силой и те­перь зву­чал уже отчётливо и гроз­но. Бои шли вер­стах в со­ро­ка от Дона, по на­прав­ле­нию на се­ве­ро-⁠во­сток от Та­тар­ско­го. Через день за­гре­ме­ло и вверх по те­че­нию на за­па­де. Фронт не­от­вра­ти­мо по­дви­гал­ся к Дону.

Ильи­нич­на, знав­шая о том, что боль­шин­ство ху­то­рян со­би­ра­ют­ся от­сту­пать, пред­ло­жи­ла Ду­няш­ке уехать. Она ис­пы­ты­ва­ла чув­ство рас­те­рян­но­сти и не­до­уме­ния и не знала, как ей быть с хо­зяй­ством, с домом; надо ли всё это бро­сать и уез­жать вме­сте с лю­дь­ми или оста­вать­ся дома. Перед отъ­ез­дом на фронт Пан­те­лей Про­ко­фье­вич го­во­рил о мо­лоть­бе, о зяби, о скоте, но ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, как им быть, если фронт при­бли­зит­ся к Та­тар­ско­му. На вся­кий слу­чай Ильи­нич­на ре­ши­ла так: от­пра­вить с кем-⁠ни­будь из ху­тор­ных Ду­няш­ку с детьми и наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством, а самой оста­вать­ся, даже в том слу­чае, если крас­ные зай­мут хутор.

В ночь на 17 сен­тяб­ря не­ожи­дан­но явил­ся домой Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. Он пришёл пеш­ком из-⁠под Ка­зан­ской ста­ни­цы, из­му­чен­ный, злой. От­дох­нув с пол­ча­са, сел за стол и начал есть так, как Ильи­нич­на ещё за всю свою жизнь не ви­де­ла; по­лу­ведёрный чугун пост­ных щей слов­но за себя кинул, а потом на­ва­лил­ся на пшённую кашу. Ильи­нич­на от изум­ле­ния ру­ка­ми всплес­ну­ла:

— Гос­по­ди, да как уж ты ешь, Про­ко­фич! Как, скажи, ты три дня не ел!

— А ты ду­ма­ла — ел, ста­рая дура! Трое суток в ак­ку­рат ма­ко­вой ро­син­ки во рту не было!

— Да что же, вас там не кор­мят, что ли?

— Черти бы их так кор­ми­ли! — мур­лы­ча по-⁠ко­ша­чьи, с на­би­тым ртом, от­ве­чал Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. — Что спро­мыс­лишь — то и по­ло­па­ешь, а я во­ро­вать ишо не обу­чил­ся. Это мо­ло­дым добро, у них со­ве­сти-⁠то и на семак [две ко­пей­ки] не оста­ло­ся... Они за эту про­кля­тую войну так руки на во­ров­стве на­би­ли, что я ужа­хал­ся-⁠ужа­хал­ся, да и пе­ре­стал. Всё, что уви­дят, — берут, тянут, во­ло­кут... Не война, а страсть Гос­под­ня!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Когда за­иг­ра­ла му­зы­ка, На­та­ша вошла в го­сти­ную и, по­дой­дя прямо к Пьеру, сме­ясь гла­за­ми и крас­нея, ска­за­ла:

— Мама ве­ле­ла вас про­сить тан­це­вать.

— Я боюсь спу­тать фи­гу­ры, — ска­зал Пьер, — но ежели вы хо­ти­те быть моим учи­те­лем...

И он подал свою тол­стую руку, низко опус­кая ее, то­нень­кой де­воч­ке. Пока рас­ста­нав­ли­ва­лись пары и стро­и­ли му­зы­кан­ты, Пьер сел с своей ма­лень­кой дамой. На­та­ша была со­вер­шен­но счаст­ли­ва: она тан­це­ва­ла с боль­шим, с при­е­хав­шим из‑⁠за гра­ни­цы. Она си­де­ла на виду у всех и раз­го­ва­ри­ва­ла с ним, как боль­шая. У нее в руке был веер, ко­то­рый ей дала по­дер­жать одна ба­рыш­ня. И, при­няв самую свет­скую позу (Бог знает, где и когда она этому на­учи­лась), она, об­ма­хи­ва­ясь ве­е­ром и улы­ба­ясь через веер, го­во­ри­ла с своим ка­ва­ле­ром.

— Ка­ко­ва? Ка­ко­ва? Смот­ри­те, смот­ри­те, — ска­за­ла ста­рая гра­фи­ня, про­хо­дя через залу и ука­зы­вая на На­та­шу.

На­та­ша по­крас­не­ла и за­сме­я­лась.

— Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут уди­ви­тель­но­го?

В се­ре­ди­не тре­тье­го эко­се­за за­ше­ве­ли­лись сту­лья в го­сти­ной, где иг­ра­ли граф и Марья Дмит­ри­ев­на, и боль­шая часть по­чет­ных го­стей и ста­рич­ки, по­тя­ги­ва­ясь после дол­го­го си­де­ния и укла­ды­вая в кар­ма­ны бу­маж­ни­ки и ко­шель­ки, вы­хо­ди­ли в двери залы. Впе­ре­ди шла Марья Дмит­ри­ев­на с гра­фом — оба с ве­се­лы­ми ли­ца­ми. Граф с шут­ли­вою веж­ли­во­стью, как‑⁠то по‑⁠ба­лет­но­му, подал округ­лен­ную руку Марье Дмит­ри­ев­не. Он вы­пря­мил­ся, и лицо его оза­ри­лось осо­бен­ною мо­ло­дец­ки‑⁠хит­рою улыб­кой, и как толь­ко до­тан­це­ва­ли по­след­нюю фи­гу­ру эко­се­за, он уда­рил в ла­до­ши му­зы­кан­там и за­кри­чал на хоры, об­ра­ща­ясь к пер­вой скрип­ке:

— Семен! Да­ни­лу Ку­по­ра зна­ешь?

Это был лю­би­мый танец графа, тан­цо­ван­ный им еще в мо­ло­до­сти. (Да­ни­ло Купор была соб­ствен­но одна фи­гу­ра ан­гле­за.)

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, все, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на ве­се­ло­го ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вы­вер­ты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и все более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись ве­се­лые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­ве­се­ло­го тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка‑⁠то наш! Орел! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Ее огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо ее тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздер­ги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, все более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при ее туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась все более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Все было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дер­га­ла за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише раз­вер­ты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к ее месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дви­же­ния его, когда он был даже встре­во­жен, сдер­жи­ва­лись также мяг­ко­стью и не лишённою сво­е­го рода гра­ции ленью. Если на лицо на­бе­га­ла из души туча за­бо­ты, взгляд ту­ма­нил­ся, на лбу яв­ля­лись склад­ки, на­чи­на­лась игра со­мне­ний, пе­ча­ли, ис­пу­га; но редко тре­во­га эта за­сты­ва­ла в форме опре­делённой идеи, ещё реже пре­вра­ща­лась в на­ме­ре­ние. Вся тре­во­га раз­ре­ша­лась вздо­хом и за­ми­ра­ла в апа­тии или в дре­мо­те.

Как шел до­маш­ний ко­стюм Об­ло­мо­ва к по­кой­ным чер­там лица его и к из­не­жен­но­му телу! На нём был халат из пер­сид­ской ма­те­рии, на­сто­я­щий во­сточ­ный халат, без ма­лей­ше­го на­ме­ка на Ев­ро­пу, без ки­стей, без бар­ха­та, без талии, весь­ма по­ме­сти­тель­ный, так что и Об­ло­мов мог два­жды за­вер­нуть­ся в него. Ру­ка­ва, по не­из­мен­ной ази­ат­ской моде, шли от паль­цев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утра­тил свою пер­во­на­чаль­ную све­жесть и ме­ста­ми за­ме­нил свой пер­во­быт­ный, есте­ствен­ный лоск дру­гим, бла­го­при­об­ре­тен­ным, но всё ещё со­хра­нял яр­кость во­сточ­ной крас­ки и проч­ность ткани.

Халат имел в гла­зах Об­ло­мо­ва тьму не­оце­нен­ных до­сто­инств: он мягок, гибок; тело не чув­ству­ет его на себе; он, как по­слуш­ный раб, по­ко­ря­ет­ся са­мо­ма­лей­ше­му дви­же­нию тела.

Об­ло­мов все­гда ходил дома без гал­сту­ка и без жи­ле­та, по­то­му что любил про­стор и при­во­лье. Туфли на нём были длин­ные, мяг­кие и ши­ро­кие; когда он, не глядя, опус­кал ноги с по­сте­ли на пол, то не­пре­мен­но по­па­дал в них сразу.

Ле­жа­нье у Ильи Ильи­ча не было ни не­об­хо­ди­мо­стью, как у боль­но­го или как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый хочет спать, ни слу­чай­но­стью, как у того, кто устал, ни на­сла­жде­ни­ем, как у лен­тяя: это было его нор­маль­ным со­сто­я­ни­ем. Когда он был дома — а он был почти все­гда дома, — он всё лежал, и всё по­сто­ян­но в одной ком­на­те, где мы его нашли, слу­жив­шей ему спаль­ней, ка­би­не­том и при­ем­ной. У него было ещё три ком­на­ты, но он редко туда за­гля­ды­вал, утром разве, и то не вся­кий день, когда че­ло­век мёл ка­би­нет его, чего вся­кий день не де­ла­лось. В тех ком­на­тах ме­бель за­кры­та была чех­ла­ми, шторы спу­ще­ны.

Ком­на­та, где лежал Илья Ильич, с пер­во­го взгля­да ка­за­лась пре­крас­но убран­ною. Там сто­я­ло бюро крас­но­го де­ре­ва, два ди­ва­на, оби­тые шел­ко­вою ма­те­ри­ею, кра­си­вые ширмы с вы­ши­ты­ми не­бы­ва­лы­ми в при­ро­де пти­ца­ми и пло­да­ми. Были там шёлко­вые за­на­ве­сы, ковры, не­сколь­ко кар­тин, брон­за, фар­фор и мно­же­ство кра­си­вых ме­ло­чей.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю. 

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю. 

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Счаст­ли­вое рас­по­ло­же­ние духа на­чаль­ства после смот­ра пе­ре­шло и к сол­да­там. Рота шла ве­се­ло. Со всех сто­рон пе­ре­го­ва­ри­ва­лись сол­дат­ские го­ло­са.

— Как же ска­зы­ва­ли, Ку­ту­зов кри­вой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кри­вой.

— Не... брат, гла­за­стей тебя, и са­по­ги и подвёртки, все огля­дел...

— Как он, бра­тец ты мой, гля­нет на ноги мне... ну! думаю...

— А дру­гой-то, ав­стри­як, с ним был, слов­но мелом вы­ма­зан. Как мука, белый! Я чай, как аму­ни­цию чи­стят!

— А что, Фе­де­шоу!.. ска­зы­вал он, что ли, когда стра­же­нье начнётся? ты ближе стоял? Го­во­ри­ли всё, в Бру­но­ве сам Бу­на­парт стоит.

— Бу­на­парт стоит! ишь врёт, дура! Чего не знает! Те­перь прус­сак бун­ту­ет. Ав­стри­як его, зна­чит, усми­ря­ет. Как он за­ми­рит­ся, тогда и с Бу­на­пар­том война от­кро­ет­ся. А то, го­во­рит, в Бру­но­ве Бу­на­парт стоит! То-⁠то и видно, что дурак, ты слу­шай боль­ше.

— Вишь, черти квар­ти­рье­ры! Пятая рота, гляди, уже в де­рев­ню за­во­ра­чи­ва­ет, они кашу сва­рят, а мы ещё до места не дойдём.

— Дай су­ха­ри­ка-⁠то, чёрт.

— А та­ба­ку-⁠то вчера дал? То-⁠то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

— Хоть бы при­вал сде­ла­ли, а то ещё вёрст пять пропрём не емши.

— То-⁠то любо было, как немцы нам ко­ляс­ки по­да­ва­ли. Едешь, знай: важно!

— А здесь, бра­тец, народ вовсе огол­те­лый пошёл. Там всё как будто поляк был, всё рус­ской ко­ро­ны; а нынче, брат, сплош­ной немец пошёл.

— Пе­сен­ни­ки, вперёд! — по­слы­шал­ся крик ка­пи­та­на.

И перед роту с раз­ных рядов вы­бе­жа­ло че­ло­век два­дцать. Ба­ра­бан­щик-⁠за­пе­ва­ло обер­нул­ся лицом к пе­сен­ни­кам, и, мах­нув рукой, за­тя­нул про­тяж­ную сол­дат­скую песню, на­чи­нав­шу­ю­ся: «Не заря ли, сол­ныш­ко за­ни­ма­ло­ся...» и кон­чав­шу­ю­ся сло­ва­ми «То-⁠то, брат­цы, будет слава нам с Ка­мен­ски­им-⁠отцом...» Песня эта была сло­же­на в Тур­ции и пе­лась те­перь в Ав­стрии, толь­ко с тем из­ме­не­ни­ем, что на место «Ка­мен­ски­им-⁠отцом» встав­ля­ли слова: «Ку­ту­зо­вым-⁠отцом».

Ото­рвав по-⁠сол­дат­ски эти по­след­ние слова и мах­нув ру­ка­ми, как будто он бро­сал что-⁠то на землю, ба­ра­бан­щик, сухой и кра­си­вый сол­дат лет со­ро­ка, стро­го огля­нул сол­дат-⁠пе­сен­ни­ков и за­жму­рил­ся. Потом, убе­див­шись, что все глаза устрем­ле­ны на него, он как будто бе­реж­но при­под­нял обе­и­ми ру­ка­ми какую-⁠то не­ви­ди­мую дра­го­цен­ную вещь над го­ло­вой, по­дер­жал её так не­сколь­ко се­кунд и вдруг от­ча­ян­но бро­сил её: Ах вы, сени мои, сени!

«Сени новые мои...», — под­хва­ти­ли два­дцать го­ло­сов, и ло­жеч­ник, не­смот­ря на тя­жесть аму­ни­ции, резко вы­ско­чил вперёд и пошёл задом перед ротой, по­ше­ве­ли­вая пле­ча­ми и угро­жая кому-⁠то лож­ка­ми. Сол­да­ты, в такт песни раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, шли про­стор­ным шагом, не­воль­но по­па­дая в ногу. Сзади роты по­слы­ша­лись звуки колёс, по­хрус­ки­ва­нье рес­сор и топот ло­ша­дей. Ку­ту­зов со сви­той воз­вра­щал­ся в город.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Счаст­ли­вое рас­по­ло­же­ние духа на­чаль­ства после смот­ра пе­ре­шло и к сол­да­там. Рота шла ве­се­ло. Со всех сто­рон пе­ре­го­ва­ри­ва­лись сол­дат­ские го­ло­са.

— Как же ска­зы­ва­ли, Ку­ту­зов кри­вой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кри­вой.

— Не... брат, гла­за­стей тебя, и са­по­ги и подвёртки, все огля­дел...

— Как он, бра­тец ты мой, гля­нет на ноги мне... ну! думаю...

— А дру­гой-то, ав­стри­як, с ним был, слов­но мелом вы­ма­зан. Как мука, белый! Я чай, как аму­ни­цию чи­стят!

— А что, Фе­де­шоу!.. ска­зы­вал он, что ли, когда стра­же­нье начнётся? ты ближе стоял? Го­во­ри­ли всё, в Бру­но­ве сам Бу­на­парт стоит.

— Бу­на­парт стоит! ишь врёт, дура! Чего не знает! Те­перь прус­сак бун­ту­ет. Ав­стри­як его, зна­чит, усми­ря­ет. Как он за­ми­рит­ся, тогда и с Бу­на­пар­том война от­кро­ет­ся. А то, го­во­рит, в Бру­но­ве Бу­на­парт стоит! То-⁠то и видно, что дурак, ты слу­шай боль­ше.

— Вишь, черти квар­ти­рье­ры! Пятая рота, гляди, уже в де­рев­ню за­во­ра­чи­ва­ет, они кашу сва­рят, а мы ещё до места не дойдём.

— Дай су­ха­ри­ка-⁠то, чёрт.

— А та­ба­ку-⁠то вчера дал? То-⁠то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

— Хоть бы при­вал сде­ла­ли, а то ещё вёрст пять пропрём не емши.

— То-⁠то любо было, как немцы нам ко­ляс­ки по­да­ва­ли. Едешь, знай: важно!

— А здесь, бра­тец, народ вовсе огол­те­лый пошёл. Там всё как будто поляк был, всё рус­ской ко­ро­ны; а нынче, брат, сплош­ной немец пошёл.

— Пе­сен­ни­ки, вперёд! — по­слы­шал­ся крик ка­пи­та­на.

И перед роту с раз­ных рядов вы­бе­жа­ло че­ло­век два­дцать. Ба­ра­бан­щик-⁠за­пе­ва­ло обер­нул­ся лицом к пе­сен­ни­кам, и, мах­нув рукой, за­тя­нул про­тяж­ную сол­дат­скую песню, на­чи­нав­шу­ю­ся: «Не заря ли, сол­ныш­ко за­ни­ма­ло­ся...» и кон­чав­шу­ю­ся сло­ва­ми «То-⁠то, брат­цы, будет слава нам с Ка­мен­ски­им-⁠отцом...» Песня эта была сло­же­на в Тур­ции и пе­лась те­перь в Ав­стрии, толь­ко с тем из­ме­не­ни­ем, что на место «Ка­мен­ски­им-⁠отцом» встав­ля­ли слова: «Ку­ту­зо­вым-⁠отцом».

Ото­рвав по-⁠сол­дат­ски эти по­след­ние слова и мах­нув ру­ка­ми, как будто он бро­сал что-⁠то на землю, ба­ра­бан­щик, сухой и кра­си­вый сол­дат лет со­ро­ка, стро­го огля­нул сол­дат-⁠пе­сен­ни­ков и за­жму­рил­ся. Потом, убе­див­шись, что все глаза устрем­ле­ны на него, он как будто бе­реж­но при­под­нял обе­и­ми ру­ка­ми какую-⁠то не­ви­ди­мую дра­го­цен­ную вещь над го­ло­вой, по­дер­жал её так не­сколь­ко се­кунд и вдруг от­ча­ян­но бро­сил её: Ах вы, сени мои, сени!

«Сени новые мои...», — под­хва­ти­ли два­дцать го­ло­сов, и ло­жеч­ник, не­смот­ря на тя­жесть аму­ни­ции, резко вы­ско­чил вперёд и пошёл задом перед ротой, по­ше­ве­ли­вая пле­ча­ми и угро­жая кому-⁠то лож­ка­ми. Сол­да­ты, в такт песни раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, шли про­стор­ным шагом, не­воль­но по­па­дая в ногу. Сзади роты по­слы­ша­лись звуки колёс, по­хрус­ки­ва­нье рес­сор и топот ло­ша­дей. Ку­ту­зов со сви­той воз­вра­щал­ся в город.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Счаст­ли­вое рас­по­ло­же­ние духа на­чаль­ства после смот­ра пе­ре­шло и к сол­да­там. Рота шла ве­се­ло. Со всех сто­рон пе­ре­го­ва­ри­ва­лись сол­дат­ские го­ло­са.

— Как же ска­зы­ва­ли, Ку­ту­зов кри­вой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кри­вой.

— Не... брат, гла­за­стей тебя, и са­по­ги и подвёртки, все огля­дел...

— Как он, бра­тец ты мой, гля­нет на ноги мне... ну! думаю...

— А дру­гой-то, ав­стри­як, с ним был, слов­но мелом вы­ма­зан. Как мука, белый! Я чай, как аму­ни­цию чи­стят!

— А что, Фе­де­шоу!.. ска­зы­вал он, что ли, когда стра­же­нье начнётся? ты ближе стоял? Го­во­ри­ли всё, в Бру­но­ве сам Бу­на­парт стоит.

— Бу­на­парт стоит! ишь врёт, дура! Чего не знает! Те­перь прус­сак бун­ту­ет. Ав­стри­як его, зна­чит, усми­ря­ет. Как он за­ми­рит­ся, тогда и с Бу­на­пар­том война от­кро­ет­ся. А то, го­во­рит, в Бру­но­ве Бу­на­парт стоит! То-⁠то и видно, что дурак, ты слу­шай боль­ше.

— Вишь, черти квар­ти­рье­ры! Пятая рота, гляди, уже в де­рев­ню за­во­ра­чи­ва­ет, они кашу сва­рят, а мы ещё до места не дойдём.

— Дай су­ха­ри­ка-⁠то, чёрт.

— А та­ба­ку-⁠то вчера дал? То-⁠то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

— Хоть бы при­вал сде­ла­ли, а то ещё вёрст пять пропрём не емши.

— То-⁠то любо было, как немцы нам ко­ляс­ки по­да­ва­ли. Едешь, знай: важно!

— А здесь, бра­тец, народ вовсе огол­те­лый пошёл. Там всё как будто поляк был, всё рус­ской ко­ро­ны; а нынче, брат, сплош­ной немец пошёл.

— Пе­сен­ни­ки, вперёд! — по­слы­шал­ся крик ка­пи­та­на.

И перед роту с раз­ных рядов вы­бе­жа­ло че­ло­век два­дцать. Ба­ра­бан­щик-⁠за­пе­ва­ло обер­нул­ся лицом к пе­сен­ни­кам, и, мах­нув рукой, за­тя­нул про­тяж­ную сол­дат­скую песню, на­чи­нав­шу­ю­ся: «Не заря ли, сол­ныш­ко за­ни­ма­ло­ся...» и кон­чав­шу­ю­ся сло­ва­ми «То-⁠то, брат­цы, будет слава нам с Ка­мен­ски­им-⁠отцом...» Песня эта была сло­же­на в Тур­ции и пе­лась те­перь в Ав­стрии, толь­ко с тем из­ме­не­ни­ем, что на место «Ка­мен­ски­им-⁠отцом» встав­ля­ли слова: «Ку­ту­зо­вым-⁠отцом».

Ото­рвав по-⁠сол­дат­ски эти по­след­ние слова и мах­нув ру­ка­ми, как будто он бро­сал что-⁠то на землю, ба­ра­бан­щик, сухой и кра­си­вый сол­дат лет со­ро­ка, стро­го огля­нул сол­дат-⁠пе­сен­ни­ков и за­жму­рил­ся. Потом, убе­див­шись, что все глаза устрем­ле­ны на него, он как будто бе­реж­но при­под­нял обе­и­ми ру­ка­ми какую-⁠то не­ви­ди­мую дра­го­цен­ную вещь над го­ло­вой, по­дер­жал её так не­сколь­ко се­кунд и вдруг от­ча­ян­но бро­сил её: Ах вы, сени мои, сени!

«Сени новые мои...», — под­хва­ти­ли два­дцать го­ло­сов, и ло­жеч­ник, не­смот­ря на тя­жесть аму­ни­ции, резко вы­ско­чил вперёд и пошёл задом перед ротой, по­ше­ве­ли­вая пле­ча­ми и угро­жая кому-⁠то лож­ка­ми. Сол­да­ты, в такт песни раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, шли про­стор­ным шагом, не­воль­но по­па­дая в ногу. Сзади роты по­слы­ша­лись звуки колёс, по­хрус­ки­ва­нье рес­сор и топот ло­ша­дей. Ку­ту­зов со сви­той воз­вра­щал­ся в город.

...До­ло­хов боль­ной лежал у ма­те­ри, страст­но и нежно лю­бив­шей его. Ста­руш­ка Марья Ива­нов­на, по­лю­бив­шая Ро­сто­ва за его друж­бу к Феде, часто го­во­ри­ла ему про сво­е­го сына.

— Да, граф, он слиш­ком бла­го­ро­ден и чист душою, — го­ва­ри­ва­ла она, — для на­ше­го ны­неш­не­го, раз­вращённого света. Доб­ро­де­те­ли никто не любит, она всем глаза колет. Ну, ска­жи­те, граф, спра­вед­ли­во это, чест­но это со сто­ро­ны Без­ухо­ва? А Федя по сво­е­му бла­го­род­ству любил его, и те­перь ни­ко­гда ни­че­го дур­но­го про него не го­во­рит. В Пе­тер­бур­ге эти ша­ло­сти с квар­таль­ным, там что-⁠то шу­ти­ли, ведь они вме­сте де­ла­ли? Что ж, Без­ухо­ву ни­че­го, а Федя всё на своих пле­чах перенёс! Ведь что он перенёс! По­ло­жим, воз­вра­ти­ли, да ведь как же и не воз­вра­тить? Я думаю, таких, как он, храб­ре­цов и сынов оте­че­ства не много там было. Что ж, те­перь — эта дуэль. Есть ли чув­ства, честь у этих людей! Зная, что он един­ствен­ный сын, вы­звать на дуэль и стре­лять так прямо! Хо­ро­шо, что Бог по­ми­ло­вал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет ин­три­ги? Что ж, коли он так рев­нив, — я по­ни­маю, — ведь он пре­жде мог дать по­чув­ство­вать, а то ведь год про­дол­жа­лось. И что же, вы­звал на дуэль, по­ла­гая, что Федя не будет драть­ся, по­то­му что он ему дол­жен. Какая ни­зость! Какая га­дость! Я знаю, вы Федю по­ня­ли, мой милый граф, от­то­го-⁠то я вас душой люблю, верь­те мне. Его ред­кие по­ни­ма­ют. Это такая вы­со­кая, не­бес­ная душа...

Сам До­ло­хов часто во время сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния го­во­рил Ро­сто­ву такие слова, ко­то­рых никак нель­зя было ожи­дать от него.

— Меня счи­та­ют злым че­ло­ве­ком, я знаю, — го­ва­ри­вал он, — и пус­кай. Я ни­ко­го знать не хочу, кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а осталь­ных пе­ре­дав­лю всех, коли ста­нут на до­ро­ге. У меня есть обо­жа­е­мая, не­оценённая мать, два-⁠три друга, ты в том числе, а на осталь­ных я об­ра­щаю вни­ма­ние толь­ко на­столь­ко, на­сколь­ко они по­лез­ны или вред­ны. И все почти вред­ны, в осо­бен­но­сти жен­щи­ны. Да, душа моя, — про­дол­жал он, — муж­чин я встре­чал лю­бя­щих, бла­го­род­ных,

воз­вы­шен­ных; но жен­щин, кроме про­даж­ных тва­рей — гра­финь или ку­ха­рок,

всё равно, — я не встре­чал ещё. Я не встре­чал ещё той не­бес­ной чи­сто­ты, пре­дан­но­сти, ко­то­рых я ищу в жен­щи­не. Ежели бы я нашёл такую жен­щи­ну, я бы жизнь отдал за неё. А эти!.. — Он сде­лал пре­зри­тель­ный жест. — И ве­ришь ли мне, ежели я ещё до­ро­жу жиз­нью, то до­ро­жу толь­ко по­то­му, что на­де­юсь ещё встре­тить такое не­бес­ное су­ще­ство, ко­то­рое бы воз­ро­ди­ло, очи­сти­ло и воз­вы­си­ло меня. Но ты не по­ни­ма­ешь этого.

— Нет, я очень по­ни­маю, — от­ве­чал Ро­стов, на­хо­див­ший­ся под вли­я­ни­ем сво­е­го но­во­го друга.

...До­ло­хов боль­ной лежал у ма­те­ри, страст­но и нежно лю­бив­шей его. Ста­руш­ка Марья Ива­нов­на, по­лю­бив­шая Ро­сто­ва за его друж­бу к Феде, часто го­во­ри­ла ему про сво­е­го сына.

— Да, граф, он слиш­ком бла­го­ро­ден и чист душою, — го­ва­ри­ва­ла она, — для на­ше­го ны­неш­не­го, раз­вращённого света. Доб­ро­де­те­ли никто не любит, она всем глаза колет. Ну, ска­жи­те, граф, спра­вед­ли­во это, чест­но это со сто­ро­ны Без­ухо­ва? А Федя по сво­е­му бла­го­род­ству любил его, и те­перь ни­ко­гда ни­че­го дур­но­го про него не го­во­рит. В Пе­тер­бур­ге эти ша­ло­сти с квар­таль­ным, там что-⁠то шу­ти­ли, ведь они вме­сте де­ла­ли? Что ж, Без­ухо­ву ни­че­го, а Федя всё на своих пле­чах перенёс! Ведь что он перенёс! По­ло­жим, воз­вра­ти­ли, да ведь как же и не воз­вра­тить? Я думаю, таких, как он, храб­ре­цов и сынов оте­че­ства не много там было. Что ж, те­перь — эта дуэль. Есть ли чув­ства, честь у этих людей! Зная, что он един­ствен­ный сын, вы­звать на дуэль и стре­лять так прямо! Хо­ро­шо, что Бог по­ми­ло­вал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет ин­три­ги? Что ж, коли он так рев­нив, — я по­ни­маю, — ведь он пре­жде мог дать по­чув­ство­вать, а то ведь год про­дол­жа­лось. И что же, вы­звал на дуэль, по­ла­гая, что Федя не будет драть­ся, по­то­му что он ему дол­жен. Какая ни­зость! Какая га­дость! Я знаю, вы Федю по­ня­ли, мой милый граф, от­то­го-⁠то я вас душой люблю, верь­те мне. Его ред­кие по­ни­ма­ют. Это такая вы­со­кая, не­бес­ная душа...

Сам До­ло­хов часто во время сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния го­во­рил Ро­сто­ву такие слова, ко­то­рых никак нель­зя было ожи­дать от него.

— Меня счи­та­ют злым че­ло­ве­ком, я знаю, — го­ва­ри­вал он, — и пус­кай. Я ни­ко­го знать не хочу, кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а осталь­ных пе­ре­дав­лю всех, коли ста­нут на до­ро­ге. У меня есть обо­жа­е­мая, не­оценённая мать, два-⁠три друга, ты в том числе, а на осталь­ных я об­ра­щаю вни­ма­ние толь­ко на­столь­ко, на­сколь­ко они по­лез­ны или вред­ны. И все почти вред­ны, в осо­бен­но­сти жен­щи­ны. Да, душа моя, — про­дол­жал он, — муж­чин я встре­чал лю­бя­щих, бла­го­род­ных,

воз­вы­шен­ных; но жен­щин, кроме про­даж­ных тва­рей — гра­финь или ку­ха­рок,

всё равно, — я не встре­чал ещё. Я не встре­чал ещё той не­бес­ной чи­сто­ты, пре­дан­но­сти, ко­то­рых я ищу в жен­щи­не. Ежели бы я нашёл такую жен­щи­ну, я бы жизнь отдал за неё. А эти!.. — Он сде­лал пре­зри­тель­ный жест. — И ве­ришь ли мне, ежели я ещё до­ро­жу жиз­нью, то до­ро­жу толь­ко по­то­му, что на­де­юсь ещё встре­тить такое не­бес­ное су­ще­ство, ко­то­рое бы воз­ро­ди­ло, очи­сти­ло и воз­вы­си­ло меня. Но ты не по­ни­ма­ешь этого.

— Нет, я очень по­ни­маю, — от­ве­чал Ро­стов, на­хо­див­ший­ся под вли­я­ни­ем сво­е­го но­во­го друга.