Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)

Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)

Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)

Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)

Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)