Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-⁠то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю.

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!

Ка­те­ри­на. Для меня, ма­мень­ка, все одно, что род­ная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ка­ба­но­ва. Ты бы, ка­жет­ся, могла и по­мол­чать, коли тебя не спра­ши­ва­ют. Не за­сту­пай­ся, ма­туш­ка, не обижу, не­бось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не за­бы­вай! Что ты вы­ско­чи­ла в гла­зах-⁠то по­юлить! Чтобы ви­де­ли, что ли, как ты мужа лю­бишь? Так знаем, знаем, в гла­зах-⁠то ты это всем до­ка­зы­ва­ешь.

Вар­ва­ра (про себя). Нашла место на­став­ле­ния чи­тать.

Ка­те­ри­на. Ты про меня, ма­мень­ка, на­прас­но это го­во­ришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ни­че­го я из себя не до­ка­зы­ваю.

Ка­ба­но­ва. Да я об тебе и го­во­рить не хо­те­ла; а так, к слову при­ш­лось.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич весь горел не­тер­пе­ни­ем; его же­ла­ния сбы­лись на­ко­нец. Речь зашла об одном из со­сед­них по­ме­щи­ков. «Дрянь, ари­сто­кра­тиш­ко», — рав­но­душ­но за­ме­тил Ба­за­ров, ко­то­рый встре­чал­ся с ним в Пе­тер­бур­ге.

— Поз­воль­те вас спро­сить, — начал Павел Пет­ро­вич, и губы его за­дро­жа­ли, — по вашим по­ня­ти­ям слова: «дрянь» и «ари­сто­крат» одно и то же озна­ча­ют?

— Я ска­зал: «ари­сто­кра­тиш­ко», — про­го­во­рил Ба­за­ров, ле­ни­во от­хле­бы­вая гло­ток чаю.

— Точно так-⁠с: но я по­ла­гаю, что вы та­ко­го же мне­ния об ари­сто­кра­тах, как и об ари­сто­кра­тиш­ках. Я счи­таю дол­гом объ­явить вам, что я этого мне­ния не раз­де­ляю. Смею ска­зать, меня все знают за че­ло­ве­ка ли­бе­раль­но­го и лю­бя­ще­го про­гресс; но имен­но по­то­му я ува­жаю ари­сто­кра­тов — на­сто­я­щих. Вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (при этих сло­вах Ба­за­ров под­нял глаза на Павла Пет­ро­ви­ча), вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — по­вто­рил он с оже­сто­че­ни­ем, — ан­глий­ских ари­сто­кра­тов. Они не усту­па­ют йоты от прав своих, и по­то­му они ува­жа­ют права дру­гих; они тре­бу­ют ис­пол­не­ния обя­зан­но­стей в от­но­ше­нии к ним, и по­то­му они сами ис­пол­ня­ют свои обя­зан­но­сти. Ари­сто­кра­тия дала сво­бо­ду Ан­глии и под­дер­жи­ва­ет ее.

— Слы­ха­ли мы эту песню много раз, — воз­ра­зил Ба­за­ров, — но что вы хо­ти­те этим до­ка­зать?

— Я эфтим хочу до­ка­зать, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (Павел Пет­ро­вич, когда сер­дил­ся, с на­ме­ре­ни­ем го­во­рил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хо­ро­шо знал, что по­доб­ных слов грам­ма­ти­ка не до­пус­ка­ет. В этой при­чу­де ска­зы­вал­ся оста­ток пре­да­ний Алек­сан­дров­ско­го вре­ме­ни. То­гдаш­ние тузы, в ред­ких слу­ча­ях, когда го­во­ри­ли на род­ном языке, упо­треб­ля­ли одни — эфто, дру­гие — эхто: мы, мол, ко­рен­ные ру­са­ки, и в то же время мы вель­мо­жи, ко­то­рым поз­во­ля­ет­ся пре­не­бре­гать школь­ны­ми пра­ви­ла­ми), я эфтим хочу до­ка­зать, что без чув­ства соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, без ува­же­ния к са­мо­му себе, — а в ари­сто­кра­те эти чув­ства раз­ви­ты, — нет ни­ка­ко­го проч­но­го ос­но­ва­ния об­ще­ствен­но­му... bien public, об­ще­ствен­но­му зда­нию. Лич­ность, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — вот глав­ное: че­ло­ве­че­ская лич­ность долж­на быть креп­ка, как скала, ибо на ней все стро­ит­ся. Я очень хо­ро­шо знаю, на­при­мер, что вы из­во­ли­те на­хо­дить смеш­ны­ми мои при­выч­ки, мой туа­лет, мою опрят­ность на­ко­нец, но это все про­ис­те­ка­ет из чув­ства са­мо­ува­же­ния, из чув­ства долга, да-⁠с, да-⁠с, долга. Я живу в де­рев­не, в глуши, но я не роняю себя, я ува­жаю в себе че­ло­ве­ка.

— Поз­воль­те, Павел Пет­ро­вич, — про­мол­вил Ба­за­ров, — вы вот ува­жа­е­те себя и си­ди­те сложа руки; какая ж от этого поль­за для bien public? Вы бы не ува­жа­ли себя и то же бы де­ла­ли.

Павел Пет­ро­вич по­блед­нел. 

— Это со­вер­шен­но дру­гой во­прос. Мне вовсе не при­хо­дит­ся объ­яс­нять вам те­перь, по­че­му я сижу сложа руки, как вы из­во­ли­те вы­ра­жать­ся. Я хочу толь­ко ска­зать, что ари­сто­кра­тизм — прин­сип, а без прин­си­пов жить в наше время могут одни без­нрав­ствен­ные или пу­стые люди. Я го­во­рил это Ар­ка­дию на дру­гой день его при­ез­да и по­вто­ряю те­перь вам. Не так ли, Ни­ко­лай?

Ни­ко­лай Пет­ро­вич кив­нул го­ло­вой.

— Ари­сто­кра­тизм, ли­бе­ра­лизм, про­гресс, прин­ци­пы, — го­во­рил между тем Ба­за­ров, — по­ду­ма­ешь, сколь­ко ино­стран­ных... и бес­по­лез­ных слов! Рус­ско­му че­ло­ве­ку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-⁠ва­ше­му? По­слу­шать вас, так мы на­хо­дим­ся вне че­ло­ве­че­ства, вне его за­ко­нов. По­ми­луй­те — ло­ги­ка ис­то­рии тре­бу­ет...

— Да на что нам эта ло­ги­ка? Мы и без нее об­хо­дим­ся.

— Как так?

— Да так же. Вы, я на­де­юсь, не нуж­да­е­тесь в ло­ги­ке для того, чтобы по­ло­жить себе кусок хлеба в рот, когда вы го­лод­ны. Куда нам до этих от­вле­чен­но­стей!

Павел Пет­ро­вич взмах­нул ру­ка­ми.

— Я вас не по­ни­маю после этого. Вы оскорб­ля­е­те рус­ский народ. Я не по­ни­маю, как можно не при­зна­вать прин­си­пов, пра­вил! В силу чего же вы дей­ству­е­те?

— Я уже го­во­рил вам, дя­дюш­ка, что мы не при­зна­ем ав­то­ри­те­тов, — вме­шал­ся Ар­ка­дий.

— Мы дей­ству­ем в силу того, что мы при­зна­ем по­лез­ным, — про­мол­вил Ба­за­ров. — В те­пе­реш­нее время по­лез­нее всего от­ри­ца­ние — мы от­ри­ца­ем.

— Все?

— Все.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

За ужи­ном раз­го­ва­ри­ва­ли мало. Осо­бен­но Ба­за­ров почти ни­че­го не го­во­рил, но ел много. Ни­ко­лай Пет­ро­вич рас­ска­зы­вал раз­ные слу­чаи из своей, как он вы­ра­жал­ся фер­мер­ской жизни, тол­ко­вал о пред­сто­я­щих пра­ви­тель­ствен­ных мерах, о ко­ми­те­тах, о де­пу­та­тах, о не­об­хо­ди­мо­сти за­во­дить ма­ши­ны и т. д. Павел Пет­ро­вич мед­лен­но по­ха­жи­вал взад и впе­ред по сто­ло­вой (он ни­ко­гда не ужи­нал), из­ред­ка от­хле­бы­вая из рюмки, на­пол­нен­ной крас­ным вином, и еще реже про­из­но­ся какое-⁠ни­будь за­ме­ча­ние или ско­рее вос­кли­ца­ние, вроде «а! эге! гм!». Ар­ка­дий со­об­щил не­сколь­ко пе­тер­бург­ских но­во­стей, но он ощу­щал не­боль­шую не­лов­кость, ту не­лов­кость, ко­то­рая обык­но­вен­но овла­де­ва­ет мо­ло­дым че­ло­ве­ком, когда он толь­ко что пе­ре­стал быть ре­бен­ком и воз­вра­тил­ся в место, где при­вык­ли ви­деть и счи­тать его ре­бен­ком. Он без нужды рас­тя­ги­вал свою речь, из­бе­гал слова «па­па­ша» и даже раз за­ме­нил его сло­вом «отец», про­из­не­сен­ным, прав­да, сквозь зубы; с из­лиш­нею раз­вяз­но­стью налил себе в ста­кан го­раз­до боль­ше вина, чем са­мо­му хо­те­лось, и выпил все вино. Про­ко­фьич не спус­кал с него глаз и толь­ко гу­ба­ми по­же­вы­вал. После ужина все тот­час разо­шлись.

— А чу­да­ко­ват у тебя дядя, — го­во­рил Ар­ка­дию Ба­за­ров, сидя в ха­ла­те возле его по­сте­ли и на­са­сы­вая ко­рот­кую тру­боч­ку. — Ще­голь­ство какое в де­рев­не, по­ду­ма­ешь! Ногти-⁠то, ногти, хоть на вы­став­ку по­сы­лай!

— Да ведь ты не зна­ешь, — от­ве­тил Ар­ка­дий, — ведь он львом был в свое время. Я когда-ни­будь рас­ска­жу тебе его ис­то­рию. Ведь он кра­сав­цем был, го­ло­ву кру­жил жен­щи­нам.

— Да, вот что! По ста­рой, зна­чит, па­мя­ти. Пле­нять-⁠то здесь, жаль, не­ко­го. Я все смот­рел: эта­кие у него уди­ви­тель­ные во­рот­нич­ки, точно ка­мен­ные, и под­бо­ро­док так ак­ку­рат­но вы­брит. Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич, ведь это смеш­но?

— По­жа­луй; толь­ко он, право, хо­ро­ший че­ло­век.

— Ар­ха­и­че­ское яв­ле­ние! А отец у тебя слав­ный малый. Стихи он на­прас­но чи­та­ет и в хо­зяй­стве вряд ли смыс­лит, но он доб­ряк.

— Отец у меня зо­ло­той че­ло­век.

— За­ме­тил ли ты, что он ро­бе­ет?

Ар­ка­дий кач­нул го­ло­вою, как будто он сам не робел.

— Уди­ви­тель­ное дело, — про­дол­жал Ба­за­ров, — эти ста­рень­кие ро­ман­ти­ки! Разо­вьют в себе нерв­ную си­сте­му до раз­дра­же­ния... ну, рав­но­ве­сие и на­ру­ше­но. Од­на­ко про­щай! В моей ком­на­те ан­глий­ский ру­ко­мой­ник, а дверь не за­пи­ра­ет­ся. Все-⁠таки это по­ощ­рять надо — ан­глий­ские ру­ко­мой­ни­ки, то есть про­гресс!

Ба­за­ров ушел, а Ар­ка­ди­ем овла­де­ло ра­дост­ное чув­ство. Слад­ко за­сы­пать в ро­ди­мом доме, на зна­ко­мой по­сте­ле, под оде­я­лом, над ко­то­рым тру­ди­лись лю­би­мые руки, быть может руки ня­нюш­ки, те лас­ко­вые, доб­рые и не­уто­ми­мые руки. Ар­ка­дий вспом­нил Его­ров­ну, и вздох­нул, и по­же­лал ей цар­ствия не­бес­но­го... О себе он не мо­лил­ся.

И он и Ба­за­ров за­сну­ли скоро, но дру­гие лица в доме долго еще не спали. Воз­вра­ще­ние сына взвол­но­ва­ло Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча. Он лег в по­стель, но не за­га­сил свеч­ки и, под­пер­ши рукою го­ло­ву, думал дол­гие думы. Брат его сидел да­ле­ко за пол­ночь в своем ка­би­не­те, на ши­ро­ком гамбсо­вом крес­ле, перед ка­ми­ном, в ко­то­ром слабо тлел ка­мен­ный уголь. Павел Пет­ро­вич не раз­дел­ся, толь­ко ки­тай­ские крас­ные туфли без зад­ков сме­ни­ли на его ногах ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки. Он дер­жал в руках по­след­ний нумер Galignani, но он не читал; он гля­дел при­сталь­но в камин, где, то за­ми­рая, то вспы­хи­вая, вздра­ги­ва­ло го­лу­бо­ва­тое пламя... Бог знает, где бро­ди­ли его мысли, но не в одном толь­ко про­шед­шем бро­ди­ли они: вы­ра­же­ние его лица было со­сре­до­то­чен­но и угрю­мо, чего не бы­ва­ет, когда че­ло­век занят од­ни­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу, и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять, или про­чие, ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те <...> А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-⁠то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше сте­пен­ство. Ну, что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь, Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой.Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю, а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, иного; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были.

Дикой. Какие такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри!

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А? го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти вот слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные! при­слу­шай­те-⁠ка, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Про­чи­тай­те от­ры­вок и от­веть­те на во­про­сы после тек­ста.

— Что это? опять об­ни­ма­е­тесь? — раз­дал­ся сзади их голос Павла Пет­ро­ви­ча.

Отец и сын оди­на­ко­во об­ра­до­ва­лись по­яв­ле­нию его в эту ми­ну­ту; бы­ва­ют по­ло­же­ния тро­га­тель­ные, из ко­то­рых все-⁠таки хо­чет­ся по­ско­рее выйти.

— Чему ж ты удив­ля­ешь­ся? — ве­се­ло за­го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич. — В кои-⁠то веки до­ждал­ся я Ар­ка­ши... Я со вче­раш­не­го дня и на­смот­реть­ся на него не успел.

— Я вовсе не удив­ля­юсь, — за­ме­тил Павел Пет­ро­вич, — я даже сам не прочь с ним об­нять­ся.

Ар­ка­дий по­до­шел к дяде и снова по­чув­ство­вал на щеках своих при­кос­но­ве­ние его ду­ши­стых усов. Павел Пет­ро­вич при­сел к столу. На нем был изящ­ный утрен­ний, в ан­глий­ском вкусе, ко­стюм; на го­ло­ве кра­со­ва­лась ма­лень­кая феска. Эта феска и не­бреж­но по­вя­зан­ный гал­сту­чек на­ме­ка­ли на сво­бо­ду де­ре­вен­ской жизни; но тугие во­рот­нич­ки ру­баш­ки, прав­да не белой, а пест­рень­кой, как оно и сле­ду­ет для утрен­не­го туа­ле­та, с обыч­ною не­умо­ли­мо­стью упи­ра­лась в вы­бри­тый под­бо­ро­док.

— Где же новый твой при­я­тель? — спро­сил он Ар­ка­дия.

— Его дома нет; он обык­но­вен­но вста­ет рано и от­прав­ля­ет­ся куда-⁠ни­будь. Глав­ное, не надо об­ра­щать на него вни­ма­ния: он це­ре­мо­ний не любит.

— Да, это за­мет­но. — Павел Пет­ро­вич начал, не то­ро­пясь, на­ма­зы­вать масло на хлеб. — Долго он у нас про­го­стит?

— Как при­дет­ся. Он за­ехал сюда по до­ро­ге к отцу.

— А отец его где живет?

— В нашей же гу­бер­нии, верст во­семь­де­сят от­сю­да. У него там не­боль­шое име­ньи­це. Он был пре­жде пол­ко­вым док­то­ром.

— Тэ-⁠тэ-⁠тэ-⁠тэ... То-⁠то я все себя спра­ши­вал: где слы­шал я эту фа­ми­лию: Ба­за­ров?.. Ни­ко­лай, пом­нит­ся, в ба­тюш­ки­ной ди­ви­зии был ле­карь Ба­за­ров?

— Ка­жет­ся, был.

— Точно, точно. Так этот ле­карь его отец. Гм! — Павел Пет­ро­вич повел усами. — Ну, а сам гос­по­дин Ба­за­ров, соб­ствен­но, что такое? — спро­сил он с рас­ста­нов­кой.

— Что такое Ба­за­ров? — Ар­ка­дий усмех­нул­ся. — Хо­ти­те, дя­дюш­ка, я вам скажу, что он, соб­ствен­но, такое?

— Сде­лай одол­же­ние, пле­мян­ни­чек.

— Он ____________________.

— Как? — спро­сил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, а Павел Пет­ро­вич под­нял на воз­дух нож с кус­ком масла на конце лез­вия и остал­ся не­по­дви­жен.

— Он _______________, — по­вто­рил Ар­ка­дий.

— _________________, — про­го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич. — Это от ла­тин­ско­го nihil, ни­че­го, сколь­ко я могу су­дить; стало быть, это слово озна­ча­ет че­ло­ве­ка, ко­то­рый... ко­то­рый ни­че­го не при­зна­ет?

— Скажи: ко­то­рый ни­че­го не ува­жа­ет, — под­хва­тил Павел Пет­ро­вич и снова при­нял­ся за масло.

— Ко­то­рый ко всему от­но­сит­ся с кри­ти­че­ской точки зре­ния, — за­ме­тил Ар­ка­дий.

— А это не все равно? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Нет, не все равно. _____________ — это че­ло­век, ко­то­рый не скло­ня­ет­ся ни перед ка­ки­ми ав­то­ри­те­та­ми, ко­то­рый не при­ни­ма­ет ни од­но­го прин­ци­па на веру, каким бы ува­же­ни­ем ни был окру­жен этот прин­цип.

— И что ж, это хо­ро­шо? — пе­ре­бил Павел Пет­ро­вич.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Буб­нов. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

Сатин. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Буб­нов. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

Сатин. Ну и что же?

Буб­нов. И боль­ше ни­че­го...

Сатин. Ты это к чему?

Буб­нов. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит: сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

Сатин. А... кости у меня болят!

Актёр (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

Сатин. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Буб­нов. У меня всего две ко­пей­ки...

Актёр. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

Сатин. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

Клещ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

Сатин. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

Анна. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

Клещ. Что же я сде­лаю?

Буб­нов. Дверь в сени от­во­ри...

Клещ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Буб­нов (спо­кой­но). Мне от­во­рять не надо... твоя жена про­сит...

Клещ (угрю­мо). Мало ли кто чего по­про­сил бы...

Сатин. Гудит у меня го­ло­ва... эх! И зачем люди бьют друг друга по баш­кам?

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ко­стылёв (осто­рож­но по­дви­га­ясь к двери в ком­на­ту Пепла). Сколь­ко ты у меня за два-⁠то рубля в месяц места за­ни­ма­ешь! Кро­вать... сам си­дишь... н-⁠да! На пять цел­ко­вых места, ей-⁠богу! Надо будет на­ки­нуть на тебя пол­тин­ни­чек...

Клещ. Ты петлю на меня на­кинь да за­да­ви... Из­дох­нешь скоро, а всё о пол­тин­ни­ках ду­ма­ешь.

Ко­стылёв. Зачем тебя да­вить? Кому от этого поль­за? Гос­подь с тобой, живи, знай, в свое удо­воль­ствие... А я на тебя пол­тин­ку на­ки­ну, — мас­ли­ца в лам­па­ду куплю... и будет перед свя­той ико­ной жерт­ва моя го­реть... И за меня жерт­ва пой­дет, в воз­да­я­ние гре­хов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о гре­хах своих не ду­ма­ешь... ну вот.. Эх, Ан­дрюш­ка, злой ты че­ло­век! Жена твоя за­чах­ла от тво­е­го зло­дей­ства... никто тебя не любит, не ува­жа­ет... ра­бо­та твоя скри­пу­чая, бес­по­кой­ная для всех...

Клещ (кри­чит). Ты что меня... тра­вить при­шел?

Ко­стылёв (вздрог­нув). Эк ты, ба­тюш­ка.

Актёр (вхо­дит). Уса­дил бабу в сенях, за­ку­тал...

Ко­стылёв. Экой ты доб­рый, брат! Хо­ро­шо это... это зачтётся все тебе...

Актёр. Когда?

Ко­стылёв. На том свете, бра­тик... там всё, вся­кое де­я­ние наше усчи­ты­ва­ют...

Актёр. А ты бы вот здесь на­гра­дил меня за доб­ро­ту...

Ко­стылёв. Это как же я могу?

Актер. Ско­сти по­ло­ви­ну долга...

Ко­стылёв. Хе-⁠хе! Ты всё шу­тишь, ми­ла­чок, всё иг­ра­ешь... Разве доб­ро­ту серд­ца с день­га­ми можно рав­нять? Доб­ро­та — она пре­вы­ше всех благ. А долг твой мне — это так и есть долг! Зна­чит, дол­жен ты его мне воз­ме­стить... Доб­ро­та твоя мне, стар­цу, без­воз­мезд­но долж­на быть ока­за­на...

Актёр. Шель­ма ты, ста­рец... (Ухо­дит в кухню.)

Ко­стылёв (Са­ти­ну). Скри­пун-⁠то? Убе­жал, хе-⁠хе! Не любит он меня...

Сатин. Кто тебя — кроме чёрта — любит...

Ко­стылёв (по­сме­и­ва­ясь). Экой ты ру­га­тель! А я вас всех люблю... я по­ни­маю, бра­тия вы моя не­счаст­ная, ни­ку­дыш­ная, про­па­щая...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин! — го­во­ри­ли ему. — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того, — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь! — кри­ча­ли ему. — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты, — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!» — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин (при­под­ни­ма­ясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Буб­нов. А тебе не всё равно?..

Сатин. По­ло­жим — так... А за что били?

Буб­нов. В карты играл?

Сатин. Играл...

Буб­нов. За это и били...

Сатин. М-⁠мер­зав­цы...

Актёр (вы­со­вы­вая го­ло­ву с печи). Од­на­ж­ды тебя со­всем убьют... до смер­ти... Сатин. А ты — бол­ван.

Актёр. По­че­му?

Сатин. По­то­му что — два­жды убить нель­зя.

Актёр (по­мол­чав). Не по­ни­маю... по­че­му — нель­зя?

Клещ. А ты сле­зай с печи-⁠то да уби­рай квар­ти­ру... чего не­жишь­ся?

Актёр. Это дело не твоё...

Клещ. А вот Ва­си­ли­са придёт — она тебе по­ка­жет, чьё дело...

Актёр. К чёрту Ва­си­ли­су! Се­год­ня Ба­ро­но­ва оче­редь уби­рать­ся... Барон! Барон (вы­хо­дя из кухни). Мне не­ко­гда уби­рать­ся... я на базар иду с Квашнёй. Актёр. Это меня не ка­са­ет­ся... иди хоть на ка­тор­гу... а пол мести твоя оче­редь... я за дру­гих не стану ра­бо­тать...

Барон. Ну, чёрт с тобой! Настёнка под­метёт... Эй ты, ро­ко­вая лю­бовь! Оч­нись! (От­ни­ма­ет книгу у Насти.)

Настя (вста­вая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озор­ник! А ещё — барин... Барон (от­да­вая книгу). Настя! Под­ме­ти пол за меня — ладно?

Настя (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

Кваш­ня (в двери из кухни — Ба­ро­ну). А ты — иди! Убе­рут­ся без тебя... Актёр! Тебя про­сят, — ты и сде­лай... не пе­ре­ло­мишь­ся, чай!

Актёр. Ну... все­гда я... не по­ни­маю...

Барон (вы­но­сит из кухни на ко­ро­мыс­ле кор­зи­ны. В них — кор­ча­ги, по­кры­тые тряп­ка­ми). Се­год­ня что-⁠то тя­же­ло...

Сатин< Сто­и­ло тебе ро­дить­ся ба­ро­ном...

Кваш­ня (Актёру). Ты смот­ри же — под­ме­ти! (Вы­хо­дит в сени, про­пу­стив вперёд себя Ба­ро­на.)

Актёр (сле­зая с печи). Мне вред­но ды­шать пылью. (С гор­до­стью). Мой ор­га­низм отрав­лен ал­ко­го­лем... (За­ду­мы­ва­ет­ся, сидя на нарах.)

Сатин. Ор­га­низм... ор­га­нон...

Анна. Ан­дрей Мит­рич...

Клещ. Что ещё?

Анна. Там пель­ме­ни мне оста­ви­ла Кваш­ня... возь­ми, поешь.

Клещ (под­хо­дя к ней). А ты — не бу­дешь?

Анна. Не хочу... На что мне есть? Ты — ра­бот­ник... тебе — надо...

Клещ. Бо­ишь­ся? Не бойся... может, ещё...

Анна. Иди, кушай! Тя­же­ло мне... видно, скоро уж...

Клещ (от­хо­дя). Ни­че­го... может — вста­нешь... бы­ва­ет! (Ухо­дит в кухню.) Актёр (гром­ко, как бы вдруг проснув­шись). Вчера, в ле­чеб­ни­це, док­тор ска­зал мне: ваш, го­во­рит, ор­га­низм — со­вер­шен­но отрав­лен ал­ко­го­лем... Сатин (улы­ба­ясь). Ор­га­нон...

Актёр (на­стой­чи­во). Не ор­га­нон, а ор-⁠га-⁠ни-⁠зм...

Сатин. Си­камбр...

Актёр (машет на него рукой). Э, вздор! Я го­во­рю — серьёзно... да. Если ор­га­низм — отрав­лен... зна­чит, — мне вред­но мести пол... ды­шать пылью... Сатин. Мак­ро­био­ти­ка... ха!

Буб­нов. Ты чего бор­мо­чешь?

Сатин. Слова... А то ещё есть — транс-⁠сце­ден­таль­ный...

Буб­нов. Это что?

Сатин. Не знаю... забыл...

Буб­нов. А к чему го­во­ришь?

Сатин. Так... На­до­е­ли мне, брат, все че­ло­ве­че­ские слова... все наши слова — на­до­е­ли! Каж­дое из них слы­шал я... на­вер­ное, ты­ся­чу раз...

Актёр. В драме «Гам­лет» го­во­рит­ся: «Слова, слова, слова!» Хо­ро­шая вещь... Я играл в ней мо­гиль­щи­ка...

Клещ (вы­хо­дя из кухни). Ты с мет­лой иг­рать скоро бу­дешь?

Актёр. Не твоё дело (Уда­ря­ет себя в грудь рукой.) «Офе­лия! О... по­мя­ни меня в твоих мо­лит­вах!..»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин (при­под­ни­ма­ясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Буб­нов. А тебе не всё равно?..

Сатин. По­ло­жим — так... А за что били?

Буб­нов. В карты играл?

Сатин. Играл...

Буб­нов. За это и били...

Сатин. М-⁠мер­зав­цы...

Актёр (вы­со­вы­вая го­ло­ву с печи). Од­на­ж­ды тебя со­всем убьют... до смер­ти... Сатин. А ты — бол­ван.

Актёр. По­че­му?

Сатин. По­то­му что — два­жды убить нель­зя.

Актёр (по­мол­чав). Не по­ни­маю... по­че­му — нель­зя?

Клещ. А ты сле­зай с печи-⁠то да уби­рай квар­ти­ру... чего не­жишь­ся?

Актёр. Это дело не твоё...

Клещ. А вот Ва­си­ли­са придёт — она тебе по­ка­жет, чьё дело...

Актёр. К чёрту Ва­си­ли­су! Се­год­ня Ба­ро­но­ва оче­редь уби­рать­ся... Барон! Барон (вы­хо­дя из кухни). Мне не­ко­гда уби­рать­ся... я на базар иду с Квашнёй. Актёр. Это меня не ка­са­ет­ся... иди хоть на ка­тор­гу... а пол мести твоя оче­редь... я за дру­гих не стану ра­бо­тать...

Барон. Ну, чёрт с тобой! Настёнка под­метёт... Эй ты, ро­ко­вая лю­бовь! Оч­нись! (От­ни­ма­ет книгу у Насти.)

Настя (вста­вая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озор­ник! А ещё — барин... Барон (от­да­вая книгу). Настя! Под­ме­ти пол за меня — ладно?

Настя (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

Кваш­ня (в двери из кухни — Ба­ро­ну). А ты — иди! Убе­рут­ся без тебя... Актёр! Тебя про­сят, — ты и сде­лай... не пе­ре­ло­мишь­ся, чай!

Актёр. Ну... все­гда я... не по­ни­маю...

Барон (вы­но­сит из кухни на ко­ро­мыс­ле кор­зи­ны. В них — кор­ча­ги, по­кры­тые тряп­ка­ми). Се­год­ня что-⁠то тя­же­ло...

Сатин< Сто­и­ло тебе ро­дить­ся ба­ро­ном...

Кваш­ня (Актёру). Ты смот­ри же — под­ме­ти! (Вы­хо­дит в сени, про­пу­стив вперёд себя Ба­ро­на.)

Актёр (сле­зая с печи). Мне вред­но ды­шать пылью. (С гор­до­стью). Мой ор­га­низм отрав­лен ал­ко­го­лем... (За­ду­мы­ва­ет­ся, сидя на нарах.)

Сатин. Ор­га­низм... ор­га­нон...

Анна. Ан­дрей Мит­рич...

Клещ. Что ещё?

Анна. Там пель­ме­ни мне оста­ви­ла Кваш­ня... возь­ми, поешь.

Клещ (под­хо­дя к ней). А ты — не бу­дешь?

Анна. Не хочу... На что мне есть? Ты — ра­бот­ник... тебе — надо...

Клещ. Бо­ишь­ся? Не бойся... может, ещё...

Анна. Иди, кушай! Тя­же­ло мне... видно, скоро уж...

Клещ (от­хо­дя). Ни­че­го... может — вста­нешь... бы­ва­ет! (Ухо­дит в кухню.) Актёр (гром­ко, как бы вдруг проснув­шись). Вчера, в ле­чеб­ни­це, док­тор ска­зал мне: ваш, го­во­рит, ор­га­низм — со­вер­шен­но отрав­лен ал­ко­го­лем... Сатин (улы­ба­ясь). Ор­га­нон...

Актёр (на­стой­чи­во). Не ор­га­нон, а ор-⁠га-⁠ни-⁠зм...

Сатин. Си­камбр...

Актёр (машет на него рукой). Э, вздор! Я го­во­рю — серьёзно... да. Если ор­га­низм — отрав­лен... зна­чит, — мне вред­но мести пол... ды­шать пылью... Сатин. Мак­ро­био­ти­ка... ха!

Буб­нов. Ты чего бор­мо­чешь?

Сатин. Слова... А то ещё есть — транс-⁠сце­ден­таль­ный...

Буб­нов. Это что?

Сатин. Не знаю... забыл...

Буб­нов. А к чему го­во­ришь?

Сатин. Так... На­до­е­ли мне, брат, все че­ло­ве­че­ские слова... все наши слова — на­до­е­ли! Каж­дое из них слы­шал я... на­вер­ное, ты­ся­чу раз...

Актёр. В драме «Гам­лет» го­во­рит­ся: «Слова, слова, слова!» Хо­ро­шая вещь... Я играл в ней мо­гиль­щи­ка...

Клещ (вы­хо­дя из кухни). Ты с мет­лой иг­рать скоро бу­дешь?

Актёр. Не твоё дело (Уда­ря­ет себя в грудь рукой.) «Офе­лия! О... по­мя­ни меня в твоих мо­лит­вах!..»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот как мы с тобой, — го­во­рил в тот же день после обеда Ни­ко­лай Пет­ро­вич сво­е­му брату, сидя у него в ка­би­не­те, — в от­став­ные люди по­па­ли, пе­сен­ка наша спета. Что ж? Может быть, Ба­за­ров и прав; но мне, при­зна­юсь, одно боль­но: я на­де­ял­ся имен­но те­перь тесно и дру­же­ски сой­тись с Ар­ка­ди­ем, а вы­хо­дит, что я остал­ся на­за­ди, он ушёл вперёд, и по­нять мы друг друга не можем.

— Да по­че­му он ушёл вперёд? И чем он от нас так уж очень от­ли­ча­ет­ся? — с не­тер­пе­ни­ем вос­клик­нул Павел Пет­ро­вич. — Это всё ему в го­ло­ву си­ньор этот вбил, ни­ги­лист этот. Не­на­ви­жу я этого ле­ка­риш­ку; по-⁠моему, он про­сто шар­ла­тан; я уве­рен, что со всеми сво­и­ми ля­гуш­ка­ми он и в фи­зи­ке не­да­ле­ко ушёл.

— Нет, брат, ты этого не го­во­ри: Ба­за­ров умён и знающ.

— И са­мо­лю­бие какое про­тив­ное, — пе­ре­бил опять Павел Пет­ро­вич.

— Да, — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — он са­мо­лю­бив. Но без этого, видно, нель­зя; толь­ко вот чего я в толк не возь­му. Ка­жет­ся, я всё делаю, чтобы не от­стать от века: кре­стьян устро­ил, ферму завел, так что даже меня во всей гу­бер­нии крас­ным ве­ли­ча­ют; читаю, учусь, во­об­ще ста­ра­юсь стать в уро­вень с со­вре­мен­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми, — а они го­во­рят, что пе­сен­ка моя спета. Да что, брат, я сам на­чи­наю ду­мать, что она точно спета.

— Это по­че­му?

— А вот по­че­му. Се­год­ня я сижу да читаю Пуш­ки­на... пом­нит­ся, «Цы­га­не» мне по­па­лись... Вдруг Ар­ка­дий под­хо­дит ко мне и молча, с эта­ким лас­ко­вым со­жа­ле­ни­ем на лице, ти­хонь­ко, как у ребёнка, отнял у меня книгу и по­ло­жил пе­ре­до мной дру­гую, не­мец­кую... улыб­нул­ся, и ушёл, и Пуш­ки­на унёс.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

— Вот эту.

И Ни­ко­лай Пет­ро­вич вынул из зад­не­го кар­ма­на сюр­ту­ка пре­сло­ву­тую бро­шю­ру Бюх­не­ра, де­вя­то­го из­да­ния. Павел Пет­ро­вич по­вер­тел её в руках.

— Гм! — про­мы­чал он. — Ар­ка­дий Ни­ко­ла­е­вич за­бо­тит­ся о твоём вос­пи­та­нии. Что ж, ты про­бо­вал чи­тать?

— Про­бо­вал.

— Ну и что же?

— Либо я глуп, либо это всё — вздор. Долж­но быть, я глуп.

— Да ты по-⁠не­мец­ки не забыл? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Я по-⁠не­мец­ки по­ни­маю.

Павел Пет­ро­вич опять по­вер­тел книгу в руках и ис­под­ло­бья взгля­нул на брата. Оба по­мол­ча­ли.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— ...Нил Пав­лыч, а Нил Пав­лыч! как его, джентль­ме­на-⁠то, о ко­то­ром со­об­щи­ли да­ве­ча, за­стре­лил­ся-⁠то на Пе­тер­бург­ской?

— Свид­ри­гай­лов, — сипло и без­участ­но от­ве­тил кто-⁠то из дру­гой ком­на­ты.

Рас­коль­ни­ков вздрог­нул.

— Свид­ри­гай­лов! Свид­ри­гай­лов за­стре­лил­ся! — вскри­чал он.

— Как! Вы зна­е­те Свид­ри­гай­ло­ва?

— Да... знаю... Он не­дав­но при­е­хал...

— Ну да, не­дав­но при­е­хал, жены ли­шил­ся, че­ло­век по­ве­де­ния забубённого, и вдруг за­стре­лил­ся, и так скан­даль­но, что пред­ста­вить нель­зя... оста­вил в своей за­пис­ной книж­ке не­сколь­ко слов, что он уми­ра­ет в здра­вом рас­суд­ке и про­сит ни­ко­го не ви­нить в его смер­ти. Этот день­ги, го­во­рят, имел.

Вы как же из­во­ли­те знать?

— Я... зна­ком... моя сест­ра жила у них в доме гу­вер­нант­кой...

— Ба, ба, ба... Да вы нам, стало быть, мо­же­те о нём со­об­щить. А вы и не по­до­зре­ва­ли?

— Я вчера его видел... он... пил вино... я ни­че­го не знал.

Рас­коль­ни­ков чув­ство­вал, что на него как бы что-⁠то упало и его при­да­ви­ло.

— Вы опять как будто по­блед­не­ли. У нас здесь такой спёртый дух...

— Да, мне пора-⁠с, — про­бор­мо­тал Рас­коль­ни­ков, — из­ви­ни­те, обес­по­ко­ил...

— О, по­ми­луй­те, сколь­ко угод­но! Удо­воль­ствие до­ста­ви­ли, и я рад за­явить...

Илья Пет­ро­вич даже руку про­тя­нул.

— Я хотел толь­ко... я к За­ме­то­ву...

— По­ни­маю, по­ни­маю, и до­ста­ви­ли удо­воль­ствие.

— Я... очень рад... до сви­да­ния-⁠с... — улы­бал­ся Рас­коль­ни­ков.

Он вышел, он ка­чал­ся. Го­ло­ва его кру­жи­лась. Он не чув­ство­вал, стоит ли он на ногах. Он стал схо­дить с лест­ни­цы, упи­ра­ясь пра­вою рукой об стену. Ему по­ка­за­лось, что какой-⁠то двор­ник, с книж­кой в руке, толк­нул его, взби­ра­ясь нав­стре­чу ему в кон­то­ру, что какая-⁠то со­ба­чон­ка за­ли­ва­лась-⁠лаяла где-⁠то в ниж­нем этаже и что какая-⁠то жен­щи­на бро­си­ла в неё скал­кой и за­кри­ча­ла. Он сошёл вниз и вышел во двор. Тут на дворе, не­да­ле­ко от вы­хо­да, сто­я­ла блед­ная, вся по­мерт­вев­шая, Соня и дико, дико на него по­смот­ре­ла. Он оста­но­вил­ся перед нею. Что-⁠то боль­ное и из­му­чен­ное вы­ра­зи­лось в лице её, что-⁠то от­ча­ян­ное. Она всплес­ну­ла ру­ка­ми. Без­об­раз­ная, по­те­рян­ная улыб­ка вы­да­ви­лась на его устах. Он по­сто­ял, усмех­нул­ся и по­во­ро­тил на­верх, опять в кон­то­ру.

Илья Пет­ро­вич усел­ся и рылся в каких-⁠то бу­ма­гах. Перед ним стоял тот самый мужик, ко­то­рый толь­ко что толк­нул Рас­коль­ни­ко­ва, взби­ра­ясь по лест­ни­це.

— А-⁠а-⁠а? Вы опять! Оста­ви­ли что-⁠ни­будь?.. Но что с вами?

Рас­коль­ни­ков с по­блед­нев­ши­ми гу­ба­ми, с не­по­движ­ным взгля­дом тихо при­бли­зил­ся к нему, подошёл к са­мо­му столу, упёрся в него рукой, хотел что-⁠то ска­зать, но не мог; слы­ша­лись лишь какие-⁠то бес­связ­ные звуки.

— С вами дурно, стул! Вот, сядь­те на стул, са­ди­тесь! Воды!

Рас­коль­ни­ков опу­стил­ся на стул, но не спус­кал глаз с лица весь­ма не­при­ят­но удивлённого Ильи Пет­ро­ви­ча. Оба с ми­ну­ту смот­ре­ли друг на друга и ждали. При­нес­ли воды.

— Это я... — начал было Рас­коль­ни­ков.

— Вы­пей­те воды.

Рас­коль­ни­ков отвёл рукой воду и тихо, с рас­ста­нов­ка­ми, но внят­но про­го­во­рил:

Это я убил тогда ста­ру­ху-⁠чи­нов­ни­цу и сест­ру её Ли­за­ве­ту то­по­ром и огра­бил.

Илья Пет­ро­вич рас­крыл рот. Со всех сто­рон сбе­жа­лись.

Рас­коль­ни­ков по­вто­рил своё по­ка­за­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— ...Нил Пав­лыч, а Нил Пав­лыч! как его, джентль­ме­на-⁠то, о ко­то­ром со­об­щи­ли да­ве­ча, за­стре­лил­ся-⁠то на Пе­тер­бург­ской?

— Свид­ри­гай­лов, — сипло и без­участ­но от­ве­тил кто-⁠то из дру­гой ком­на­ты.

Рас­коль­ни­ков вздрог­нул.

— Свид­ри­гай­лов! Свид­ри­гай­лов за­стре­лил­ся! — вскри­чал он.

— Как! Вы зна­е­те Свид­ри­гай­ло­ва?

— Да... знаю... Он не­дав­но при­е­хал...

— Ну да, не­дав­но при­е­хал, жены ли­шил­ся, че­ло­век по­ве­де­ния забубённого, и вдруг за­стре­лил­ся, и так скан­даль­но, что пред­ста­вить нель­зя... оста­вил в своей за­пис­ной книж­ке не­сколь­ко слов, что он уми­ра­ет в здра­вом рас­суд­ке и про­сит ни­ко­го не ви­нить в его смер­ти. Этот день­ги, го­во­рят, имел.

Вы как же из­во­ли­те знать?

— Я... зна­ком... моя сест­ра жила у них в доме гу­вер­нант­кой...

— Ба, ба, ба... Да вы нам, стало быть, мо­же­те о нём со­об­щить. А вы и не по­до­зре­ва­ли?

— Я вчера его видел... он... пил вино... я ни­че­го не знал.

Рас­коль­ни­ков чув­ство­вал, что на него как бы что-⁠то упало и его при­да­ви­ло.

— Вы опять как будто по­блед­не­ли. У нас здесь такой спёртый дух...

— Да, мне пора-⁠с, — про­бор­мо­тал Рас­коль­ни­ков, — из­ви­ни­те, обес­по­ко­ил...

— О, по­ми­луй­те, сколь­ко угод­но! Удо­воль­ствие до­ста­ви­ли, и я рад за­явить...

Илья Пет­ро­вич даже руку про­тя­нул.

— Я хотел толь­ко... я к За­ме­то­ву...

— По­ни­маю, по­ни­маю, и до­ста­ви­ли удо­воль­ствие.

— Я... очень рад... до сви­да­ния-⁠с... — улы­бал­ся Рас­коль­ни­ков.

Он вышел, он ка­чал­ся. Го­ло­ва его кру­жи­лась. Он не чув­ство­вал, стоит ли он на ногах. Он стал схо­дить с лест­ни­цы, упи­ра­ясь пра­вою рукой об стену. Ему по­ка­за­лось, что какой-⁠то двор­ник, с книж­кой в руке, толк­нул его, взби­ра­ясь нав­стре­чу ему в кон­то­ру, что какая-⁠то со­ба­чон­ка за­ли­ва­лась-⁠лаяла где-⁠то в ниж­нем этаже и что какая-⁠то жен­щи­на бро­си­ла в неё скал­кой и за­кри­ча­ла. Он сошёл вниз и вышел во двор. Тут на дворе, не­да­ле­ко от вы­хо­да, сто­я­ла блед­ная, вся по­мерт­вев­шая, Соня и дико, дико на него по­смот­ре­ла. Он оста­но­вил­ся перед нею. Что-⁠то боль­ное и из­му­чен­ное вы­ра­зи­лось в лице её, что-⁠то от­ча­ян­ное. Она всплес­ну­ла ру­ка­ми. Без­об­раз­ная, по­те­рян­ная улыб­ка вы­да­ви­лась на его устах. Он по­сто­ял, усмех­нул­ся и по­во­ро­тил на­верх, опять в кон­то­ру.

Илья Пет­ро­вич усел­ся и рылся в каких-⁠то бу­ма­гах. Перед ним стоял тот самый мужик, ко­то­рый толь­ко что толк­нул Рас­коль­ни­ко­ва, взби­ра­ясь по лест­ни­це.

— А-⁠а-⁠а? Вы опять! Оста­ви­ли что-⁠ни­будь?.. Но что с вами?

Рас­коль­ни­ков с по­блед­нев­ши­ми гу­ба­ми, с не­по­движ­ным взгля­дом тихо при­бли­зил­ся к нему, подошёл к са­мо­му столу, упёрся в него рукой, хотел что-⁠то ска­зать, но не мог; слы­ша­лись лишь какие-⁠то бес­связ­ные звуки.

— С вами дурно, стул! Вот, сядь­те на стул, са­ди­тесь! Воды!

Рас­коль­ни­ков опу­стил­ся на стул, но не спус­кал глаз с лица весь­ма не­при­ят­но удивлённого Ильи Пет­ро­ви­ча. Оба с ми­ну­ту смот­ре­ли друг на друга и ждали. При­нес­ли воды.

— Это я... — начал было Рас­коль­ни­ков.

— Вы­пей­те воды.

Рас­коль­ни­ков отвёл рукой воду и тихо, с рас­ста­нов­ка­ми, но внят­но про­го­во­рил:

Это я убил тогда ста­ру­ху-⁠чи­нов­ни­цу и сест­ру её Ли­за­ве­ту то­по­ром и огра­бил.

Илья Пет­ро­вич рас­крыл рот. Со всех сто­рон сбе­жа­лись.

Рас­коль­ни­ков по­вто­рил своё по­ка­за­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ло­па­хин. Пришёл поезд, слава Богу. Ко­то­рый час?

Ду­ня­ша. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже свет­ло.

Ло­па­хин. На сколь­ко же это опоз­дал поезд? Часа на два, по край­ней мере. (Зе­ва­ет и по­тя­ги­ва­ет­ся.) Я-⁠то хорош, ка­ко­го ду­ра­ка сва­лял! На­роч­но при­е­хал сюда, чтобы на стан­ции встре­тить, и вдруг про­спал... Сидя уснул. До­са­да... Хоть бы ты меня раз­бу­ди­ла.

Ду­ня­ша. Я ду­ма­ла, что вы уеха­ли. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Вот, ка­жет­ся, уже едут.

Ло­па­хин. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Нет... Багаж по­лу­чить, то да сё...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на про­жи­ла за гра­ни­цей пять лет, не знаю, какая она те­перь стала... Хо­ро­ший она че­ло­век. Лёгкий, про­стой че­ло­век. Помню, когда я был маль­чон­ком лет пят­на­дца­ти, отец мой по­кой­ный — он тогда здесь на де­рев­не в лавке тор­го­вал — уда­рил меня по лицу ку­ла­ком, кровь пошла из носу... Мы тогда вме­сте при­шли зачем-⁠то во двор, и он вы­пив­ши был. Лю­бовь Ан­дре­ев­на, как сей­час помню, ещё мо­ло­день­кая, такая ху­день­кая, под­ве­ла меня к ру­ко­мой­ни­ку, вот в этой самой ком­на­те, в дет­ской. «Не плачь, го­во­рит, му­жи­чок, до сва­дьбы заживёт...»

Му­жи­чок... Отец мой, прав­да, мужик был, а я вот в белой жи­лет­ке, жёлтых баш­ма­ках. Со сви­ным рылом в ка­лаш­ный ряд... Толь­ко что вот бо­га­тый, денег много, а ежели по­ду­мать и разо­брать­ся, то мужик му­жи­ком... (Пе­ре­ли­сты­ва­ет книгу.) Читал вот книгу и ни­че­го не понял. Читал и за­снул.

Ду­ня­ша. А со­ба­ки всю ночь не спали, чуют, что хо­зя­е­ва едут.

Ло­па­хин. Что ты, Ду­ня­ша, такая...

Ду­ня­ша. Руки тря­сут­ся. Я в об­мо­рок упаду.

Ло­па­хин. Очень уж ты неж­ная, Ду­ня­ша. И оде­ва­ешь­ся, как ба­рыш­ня, и причёска тоже. Так нель­зя. Надо себя пом­нить.

Епи­хо­дов. (Под­ни­ма­ет букет.) Вот са­дов­ник при­слал, го­во­рит, в сто­ло­вой по­ста­вить. (Отдаёт Ду­ня­ше букет.)

Ло­па­хин. И квасу мне при­несёшь.

Ду­ня­ша. Слу­шаю. (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Н а с т я (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

Н а т а ш а (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Н а с т я. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Б у б н о в. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Б а р о н. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Н а с т я. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Б у б н о в (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Б а р о н (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Н а с т я (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну). Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лёжа кофей пил...

Л у к а. А вы — по­го­ди-ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чём дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Б у б н о в. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Б а р о н. Ну — даль­ше!

Н а т а ш а. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Н а с т я (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в отдалённую му­зы­ку). И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьётся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — всё равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет).

Н а т а ш а (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Б у б н о в (хо­хо­чет). Ах... чер­то­ва кукла! а?

Б а р о н (тоже сме­ет­ся). Дедка! Ты ду­ма­ешь — это прав­да? Это все из книж­ки «Ро­ко­вая лю­бовь»... Все это — ерун­да! Брось ее!..

Н а т а ш а. А тебе что? Ты! Молчи уж... коли бог убил...

Н а с т я (ярост­но). Про­па­щая душа! Пу­стой че­ло­век! Где у тебя — душа?

Л у к а (берет Настю за руку). Уйдем, милая! ни­че­го... не сер­дись! Я — знаю... Я — верю! Твоя прав­да, а не ихняя... Коли ты ве­ришь, была у тебя на­сто­я­щая лю­бовь... зна­чит — была она! Была! А на него — не сер­дись, на со­жи­те­ля-⁠то... Он... может, и впрямь из за­ви­сти сме­ет­ся... у него, может, вовсе не было на­сто­я­ще­го-⁠то... ни­че­го не было! Пой­дем-⁠ка!..

<...>

Н а т а ш а. Доб­рый ты, де­душ­ка... От­че­го ты — такой доб­рый?

Л у к а. Доб­рый, го­во­ришь? Ну... и ладно, коли так... да!

За крас­ной сте­ной тихо зву­чит гар­мо­ни­ка и песня.

Надо, де­вуш­ка, кому-⁠ни­будь и доб­рым быть... жа­леть людей надо! Хри­стос-⁠от всех жалел и нам так велел... Я те скажу — во­вре­мя че­ло­ве­ка по­жа­леть... хо­ро­шо бы­ва­ет! Вот, при­мер­но, слу­жил я сто­ро­жем на даче... у ин­же­не­ра од­но­го под Том­ском го­ро­дом... Ну, ладно! В лесу дача сто­я­ла, место — глу­хое... а зима была, и — один я, на даче-⁠то... Слав­но — хо­ро­шо! Толь­ко раз — слышу — лезут!

Н а т а ш а. Воры?

Л у к а. Они. Лезут, зна­чит, да!.. Взял я ру­жьиш­ко, вышел... Гляжу — двое... от­кры­ва­ют окно — и так за­ня­лись делом, что меня и не видят. Я им кричу: ах вы!.. пошли прочь!.. А они, зна­чит, на меня с то­по­ром... Я их упре­ждаю — от­стань­те, мол! А то сей­час — стре­лю!.. Да ру­жьиш­ко-⁠то то на од­но­го, то на дру­го­го и на­во­жу. Они — на ко­лен­ки пали: де­скать, — пусти! Ну, а я уж того... осер­дил­ся... за топор-то, зна­ешь! Го­во­рю — я вас, лешие, про­го­нял, не шли... а те­перь, го­во­рю, ломай ветки один ко­то­рый-⁠ни­будь! На­ло­ма­ли они. Те­перь, при­ка­зы­ваю, один — ло­жись, а дру­гой пори его! Так они, по моему при­ка­зу, и вы­по­ро­ли друж­ка друж­ку. А как вы­по­ро­лись они... и го­во­рят мне — де­душ­ка, го­во­рят, дай хлеб­ца Хри­ста ради! Идем, го­во­рят, не жрам­ши. Вот те и воры, милая (сме­ет­ся)... вот те и с то­по­ром! Да... Хо­ро­шие му­жи­ки оба... Я го­во­рю им: вы бы, лешие, прямо бы хлеба про­си­ли. А они — на­до­е­ло, го­во­рят... про­сишь-⁠про­сишь, а никто не дает... обид­но!.. Так они у меня всю зиму и жили.