Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С этого дня ору­дий­ный гул зву­чал не пе­ре­ста­вая чет­ве­ро суток. Осо­бен­но слыш­но было зо­ря­ми. Но когда дул се­ве­ро-⁠во­сточ­ный ветер, гром отдалённых боёв слы­шал­ся и среди дня. На гум­нах на ми­ну­ту при­оста­нав­ли­ва­лась ра­бо­та, бабы кре­сти­лись, тя­же­ло взды­ха­ли, вспо­ми­ная род­ных, шепча мо­лит­вы, а потом снова на­чи­на­ли глухо по­гро­мы­хи­вать на токах ка­мен­ные катки, по­ну­ка­ли ло­ша­дей и быков маль­чиш­ки-⁠по­го­ны­чи, гре­ме­ли ве­ял­ки, тру­до­вой день всту­пал в свои не­отъ­ем­ле­мые права. Конец ав­гу­ста был по­го­жий и сухой на диво. По ху­то­ру ветер носил мя­кин­ную пыль, слад­ко пахло об­мо­ло­чен­ной ржа­ной со­ло­мой, солн­це грело не­ми­ло­серд­но, но во всём уже чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние недалёкой осени. На вы­го­не туск­ло бе­ле­ла от­цвет­шая сизая по­лынь, вер­хуш­ки то­по­лей за Доном по­жел­те­ли, в садах резче стал запах ан­то­нов­ки, по-⁠осен­не­му про­яс­ни­лись далёкие го­ри­зон­ты, и на опу­стев­ших полях уже по­ка­за­лись пер­вые ста­ни­цы пролётных жу­рав­лей.

По Гет­ман­ско­му шляху изо дня в день тя­ну­лись с за­па­да на во­сток обозы, под­во­зив­шие к пе­ре­пра­вам через Дон бо­е­вые при­па­сы, в об­дон­ских ху­то­рах по­яви­лись бе­жен­цы. Они рас­ска­зы­ва­ли, что ка­за­ки от­сту­па­ют с боями; не­ко­то­рые уве­ря­ли, будто от­ступ­ле­ние это со­вер­ша­ет­ся пред­на­ме­рен­но, для того чтобы за­ма­нить крас­ных, а потом окру­жить их и уни­что­жить. Кое-⁠кто из та­тар­цев по­ти­хонь­ку начал со­би­рать­ся к отъ­ез­ду. Под­карм­ли­ва­ли быков и ло­ша­дей, но­ча­ми за­ры­ва­ли в ямы хлеб, сун­ду­ки с наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством. За­молк­ший было ору­дий­ный гул 5 сен­тяб­ря воз­об­но­вил­ся с новой силой и те­перь зву­чал уже отчётливо и гроз­но. Бои шли вер­стах в со­ро­ка от Дона, по на­прав­ле­нию на се­ве­ро-⁠во­сток от Та­тар­ско­го. Через день за­гре­ме­ло и вверх по те­че­нию на за­па­де. Фронт не­от­вра­ти­мо по­дви­гал­ся к Дону.

Ильи­нич­на, знав­шая о том, что боль­шин­ство ху­то­рян со­би­ра­ют­ся от­сту­пать, пред­ло­жи­ла Ду­няш­ке уехать. Она ис­пы­ты­ва­ла чув­ство рас­те­рян­но­сти и не­до­уме­ния и не знала, как ей быть с хо­зяй­ством, с домом; надо ли всё это бро­сать и уез­жать вме­сте с лю­дь­ми или оста­вать­ся дома. Перед отъ­ез­дом на фронт Пан­те­лей Про­ко­фье­вич го­во­рил о мо­лоть­бе, о зяби, о скоте, но ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, как им быть, если фронт при­бли­зит­ся к Та­тар­ско­му. На вся­кий слу­чай Ильи­нич­на ре­ши­ла так: от­пра­вить с кем-⁠ни­будь из ху­тор­ных Ду­няш­ку с детьми и наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством, а самой оста­вать­ся, даже в том слу­чае, если крас­ные зай­мут хутор.

В ночь на 17 сен­тяб­ря не­ожи­дан­но явил­ся домой Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. Он пришёл пеш­ком из-⁠под Ка­зан­ской ста­ни­цы, из­му­чен­ный, злой. От­дох­нув с пол­ча­са, сел за стол и начал есть так, как Ильи­нич­на ещё за всю свою жизнь не ви­де­ла; по­лу­ведёрный чугун пост­ных щей слов­но за себя кинул, а потом на­ва­лил­ся на пшённую кашу. Ильи­нич­на от изум­ле­ния ру­ка­ми всплес­ну­ла:

— Гос­по­ди, да как уж ты ешь, Про­ко­фич! Как, скажи, ты три дня не ел!

— А ты ду­ма­ла — ел, ста­рая дура! Трое суток в ак­ку­рат ма­ко­вой ро­син­ки во рту не было!

— Да что же, вас там не кор­мят, что ли?

— Черти бы их так кор­ми­ли! — мур­лы­ча по-⁠ко­ша­чьи, с на­би­тым ртом, от­ве­чал Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. — Что спро­мыс­лишь — то и по­ло­па­ешь, а я во­ро­вать ишо не обу­чил­ся. Это мо­ло­дым добро, у них со­ве­сти-⁠то и на семак [две ко­пей­ки] не оста­ло­ся... Они за эту про­кля­тую войну так руки на во­ров­стве на­би­ли, что я ужа­хал­ся-⁠ужа­хал­ся, да и пе­ре­стал. Всё, что уви­дят, — берут, тянут, во­ло­кут... Не война, а страсть Гос­под­ня!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса, прон­зи­тель­но брун­жа, за­чер­ти­ла воду, за ней косым зе­ле­но­ва­тым по­лот­ном вста­ва­ла вода. Пан­те­лей Про­ко­фье­вич пе­ре­би­рал об­руб­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми дер­жак чер­па­ла.

— За­вер­ни его на воду! Держи, а то пилой рубанёт!

— Не­бось!

Боль­шой из­жел­та-⁠крас­ный сазан под­нял­ся на по­верх­ность, вспе­нил воду и, угнув тупую ло­ба­стую го­ло­ву, опять ша­рах­нул­ся вглубь.

— Давит, аж рука за­не­ме­ла... Нет, по­го­ди!

— Держи, Гриш­ка!

— Держу-⁠у-⁠у!

— Гляди под бар­кас не пущай!.. Гляди!

Пе­ре­во­дя дух, подвёл Гри­го­рий к бар­ка­су ле­жав­ше­го на боку са­за­на. Ста­рик су­нул­ся было с чер­па­лом, но сазан, на­пря­гая по­след­ние силы, вновь ушёл в глу­би­ну.

— Го­ло­ву его поды­май! Нехай глот­нет ветру, он по­смир­не­ет.

Вы­во­див, Гри­го­рий снова под­тя­нул к бар­ка­су из­му­чен­но­го са­за­на. Зевая ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, тот ткнул­ся носом в шер­ша­вый борт и стал, пе­ре­ли­вая ше­ве­ля­ще­е­ся оран­же­вое зо­ло­то плав­ни­ков.

— От­во­е­вал­ся! — кряк­нул Пан­те­лей Про­ко­фье­вич, под­де­вая его чер­па­ком.

По­си­де­ли ещё с пол­ча­са. Сти­хал са­за­ний бой.

— Сма­ты­вай, Гриш­ка. Долж­но, по­след­не­го за­пряг­ли, ишо не дождёмся.

Со­бра­лись. Гри­го­рий от­толк­нул­ся от бе­ре­га. Про­еха­ли по­ло­ви­ну пути. По лицу отца Гри­го­рий видел, что хочет тот что-⁠то ска­зать, но ста­рик молча по­гля­ды­вал на размётан­ные под горой дворы ху­то­ра.

— Ты, Гри­го­рий, вот что... — не­ре­ши­тель­но начал он, те­ре­бя за­вяз­ки ле­жав­ше­го под но­га­ми мешка, — при­ме­чаю, ты, никак, с Ак­си­ньей Аста­хо­вой...

Гри­го­рий густо по­крас­нел, от­вер­нул­ся. Во­рот­ник ру­ба­хи, вре­за­ясь в му­ску­ли­стую прижжённую солн­це­гре­вом шею, вы­да­вил белую по­лос­ку.

— Ты гляди, па­рень, — уже жёстко и зло про­дол­жал ста­рик, — я с тобой не так за­гу­та­рю. Сте­пан нам сосед, и с его бабой не доз­во­лю ба­ло­вать. Тут дело могет до греха взыг­рать, а я наперёд упре­ждаю: при­ме­чу — за­по­рю!

Пан­те­лей Про­ко­фье­вич ссу­чил паль­цы в уз­ло­ва­тый кулак, — жмуря вы­пук­лые глаза, гля­дел, как с лица сына сли­ва­ла кровь.

— На­го­во­ры, — глухо, как из воды, бурк­нул Гри­го­рий и прямо в си­не­ва­тую пе­ре­но­си­цу по­гля­дел отцу.

— Ты по­мал­ки­вай.

— Мало что люди гу­та­рют...

— Цыц, сукин сын!

Гри­го­рий слёг над веслом. Бар­кас за­хо­дил скач­ка­ми. За­ви­туш­ка­ми за­пля­са­ла лю­лю­ка­ю­щая за кор­мой вода.

До при­ста­ни мол­ча­ли оба. Уже подъ­ез­жая к бе­ре­гу, отец на­пом­нил:

— Гляди не за­будь, а нет — с но­неш­не­го дня при­крыть все иг­ри­ща. Чтоб с базу ни шагу. Так-⁠то!

Про­мол­чал Гри­го­рий. При­мы­кая бар­кас, спро­сил:

— Рыбу бабам от­дать?

— По­не­си куп­цам про­дай, — по­мяг­чел ста­рик, — на табак раз­живёшься.

По­ку­сы­вая губы, шёл Гри­го­рий по­за­ди отца. «Вы­ку­си, батя, хоть стре­но­жен­ный, уйду ноне на иг­ри­ще», — думал, злоб­но об­гры­зая гла­за­ми кру­той от­цов­ский за­ты­лок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (вы­хо­дя из кухни). Ну, обыг­ра­ли та­та­ри­на? Во­доч­ку пить пойдёте?

Барон. Идём с нами!

Сатин. По­смот­реть бы, каков ты есть пья­ный!

Лука. Не лучше трез­во­го-⁠то...

Актёр. Идем, ста­рик... я тебе про­де­кла­ми­рую куп­ле­ты...

Лука. Чего это?

Актёр. Стихи, — по­ни­ма­ешь?

Лука. Стихи-⁠и! А на что они мне, стихи-⁠то?..

Актёр. Это — смеш­но... А ино­гда — груст­но...

Сатин. Ну, куп­ле­тист, идёшь? (Ухо­дит с Ба­ро­ном.)

Актёр. Иду... я до­го­ню! Вот, на­при­мер, ста­рик, из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния... на­ча­ло я забыл... забыл! (По­ти­ра­ет лоб.)

Буб­нов. Го­то­во! Про­па­ла твоя дамка... ходи!

Мед­ве­дев. Не туда я пошёл... по­стре­ли её!

Актёр. Рань­ше, когда мой ор­га­низм не был отрав­лен ал­ко­го­лем, у меня, ста­рик, была хо­ро­шая па­мять... А те­перь вот... кон­че­но, брат! Всё кон­че­но для меня! Я все­гда читал это сти­хо­тво­ре­ние с боль­шим успе­хом... гром ап­ло­дис­мен­тов! Ты... не зна­ешь, что такое ап­ло­дис­мен­ты... это, брат, как... водка!.. Бы­ва­ло, выйду, вста­ну вот так... (Ста­но­вит­ся в позу.) Вста­ну... и... (Мол­чит.) Ни­че­го не помню... ни слова... не помню! Лю­би­мое сти­хо­тво­ре­ние... плохо это, ста­рик?

Лука. Да уж чего хо­ро­ше­го, коли лю­би­мое забыл? В лю­би­мом — вся душа...

Актёр. Про­пил я душу, ста­рик... я, брат, погиб... А по­че­му — погиб? Веры у меня не было... Кон­чен я...

Лука. Ну, чего? Ты... ле­чись! От пьян­ства нынче лечат, слышь! Бес­плат­но, бра­ток, лечат... такая уж ле­чеб­ни­ца устро­е­на для пья­ниц... чтобы, зна­чит, даром их ле­чить... При­зна­ли, ви­дишь, что пья­ни­ца — тоже че­ло­век... и даже — рады, когда он ле­чить­ся же­ла­ет! Ну-⁠ка вот, валяй! Иди...

Актёр(за­дум­чи­во). Куда? Где это?

Лука. А это... в одном го­ро­де... как его? На­зва­ние у него эда­кое... Да я тебе город на­зо­ву!.. Ты толь­ко вот чего: ты пока го­товь­ся! Воз­дер­жись... возь­ми себя в руки и — терпи... А потом — вы­ле­чишь­ся... и начнёшь жить снова... хо­ро­шо, брат, снова-⁠то! Ну, решай... в два приёма...

Актёр (улы­ба­ясь). Снова... сна­ча­ла... Это — хо­ро­шо. Н-⁠да... Снова? (Смеётся.) Ну... да! Я могу?! Ведь могу, а?

Лука. А чего? Че­ло­век — всё может... лишь бы за­хо­тел...

Актёр (вдруг, как бы проснув­шись). Ты — чудак! Про­щай пока! (Сви­стит.) Ста­ри­чок... про­щай... (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жена Про­ко­фия умер­ла ве­че­ром этого же дня. Не­до­но­шен­но­го ре­бен­ка, сжа­лив­шись, взяла бабка, Про­ко­фье­ва мать.

Его об­ло­жи­ли па­ре­ны­ми от­ру­бя­ми, поили ко­бы­льим мо­ло­ком и через месяц, убе­див­шись в том, что смуг­лый тур­ко­ва­тый маль­чо­нок вы­жи­вет, по­нес­ли в цер­ковь, окре­сти­ли. На­зва­ли по деду Пан­те­ле­ем. Про­ко­фий вер­нул­ся с ка­тор­ги через две­на­дцать лет. Под­стри­жен­ная рыжая с про­се­дью бо­ро­да и обыч­ная рус­ская одеж­да де­ла­ла его чужим, не­по­хо­жим на ка­за­ка. Он взял сына и стал на хо­зяй­ство.

Пан­те­лей рос ис­чер­на-⁠смуг­лым, бе­до­вым. Схож был на мать лицом и под­бо­ри­стой фи­гу­рой. Женил его Про­ко­фий на ка­зач­ке — до­че­ри со­се­да.

С тех пор и пошла ту­рец­кая кровь скре­щи­вать­ся с ка­за­чьей. От­сю­да и по­ве­лись в ху­то­ре гор­бо­но­сые, ди­ко­ва­то-⁠кра­си­вые ка­за­ки Ме­ле­хо­вы, а по-⁠улич­но­му — Турки.

По­хо­ро­нив отца, въел­ся Пан­те­лей в хо­зяй­ство: за­но­во по­крыл дом, при­ре­зал к усадь­бе с пол­де­ся­ти­ны гу­ле­вой земли, вы­стро­ил новые сараи и амбар под же­стью. Кро­вель­щик по хо­зяй­ско­му за­ка­зу вы­ре­зал из об­рез­ков пару же­стя­ных пе­ту­хов, укре­пил их на крыше ам­ба­ра. Ве­се­ли­ли они ме­ле­хов­ский баз бес­печ­ным своим видом, при­да­вая и ему вид са­мо­до­воль­ный и за­жи­точ­ный.

Под уклон спол­зав­ших год­ков за­кря­жи­стел Пан­те­лей Про­ко­фье­вич: раз­дал­ся в ши­ри­ну, чуть ссу­ту­лил­ся, но все же вы­гля­дел ста­ри­ком склад­ным. Был сух в кости, хром (в мо­ло­до­сти на им­пе­ра­тор­ском смот­ру на скач­ках сло­мал левую ногу), носил в левом ухе се­реб­ря­ную по­лу­ме­ся­цем серь­гу, до ста­ро­сти не сли­ня­ли на нем во­ро­ной масти бо­ро­да и во­ло­сы, в гневе до­хо­дил до бес­па­мят­ства и, как видно, этим рань­ше вре­ме­ни со­ста­рил свою когда-⁠то кра­си­вую, а те­перь сплошь опу­тан­ную па­у­ти­ной мор­щин, до­род­ную жену.

Стар­ший, уже же­на­тый сын его, Петро, на­по­ми­нал мать: не­боль­шой, кур­но­сый, в буй­ной по­ви­те­ли пше­нич­но­го цвета волос, ка­ре­гла­зый; а млад­ший, Гри­го­рий, в отца попер: на пол­го­ло­вы выше Петра, хоть на шесть лет мо­ло­же, такой же, как у бати, вис­лый кор­шу­ня­чий нос, в чуть косых про­ре­зях под­си­нен­ные мин­да­ли­ны го­ря­чих глаз, ост­рые плиты скул об­тя­ну­ты ко­рич­не­вой ру­мя­не­ю­щей кожей. Так же су­ту­лил­ся Гри­го­рий, как и отец, даже в улыб­ке было у обоих общее, зве­ро­ва­тое.

Ду­няш­ка — от­цо­ва сла­бость — длин­но­ру­кий, боль­шегла­зый под­ро­сток, да Пет­ро­ва жена Дарья с малым дитем — вот и вся ме­ле­хов­ская семья.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

«Пу­стырь» — за­со­рен­ное раз­ным хла­мом и за­рос­шее бу­рья­ном дво­ро­вое место. В глу­би­не его — вы­со­кий кир­пич­ный бранд­мау­ер. Он за­кры­ва­ет небо. Около него — кусты бу­зи­ны. На­пра­во — тем­ная, бре­вен­ча­тая стена какой-⁠то на­двор­ной по­строй­ки: сарая или ко­нюш­ни. А на­ле­во — серая, по­кры­тая остат­ка­ми шту­ка­тур­ки стена того дома, в ко­то­ром по­ме­ща­ет­ся ноч­леж­ка Ко­сты­ле­вых. Она стоит наи­скось, так что ее зад­ний угол вы­хо­дит почти на сре­ди­ну пу­сты­ря. Между ею и крас­ной сте­ной — узкий про­ход. В серой стене два окна: одно — в уро­вень с зем­лей, дру­гое — ар­ши­на на два выше и ближе к бранд­мау­е­ру. У этой стены лежат роз­валь­ни квер­ху по­ло­зья­ми и об­ру­бок брев­на, дли­ною ар­ши­на в че­ты­ре. На­пра­во у стены — куча ста­рых досок, брусьев. Вечер, за­хо­дит солн­це, осве­щая бранд­мау­ер крас­но­ва­тым све­том. Ран­няя весна, не­дав­но стаял снег. Чер­ные сучья бу­зи­ны еще без почек. На брев­не сидят рядом На­та­ша и Настя. На дров­нях — Лука и Барон. Клещ лежит на куче де­ре­ва у пра­вой стены. В окне у земли — рожа Буб­но­ва.

Настя (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый, как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

На­та­ша (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Настя. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Буб­нов. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Барон. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Настя. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Буб­нов (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Барон (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Настя (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну.) Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лежа кофей пил...

Лука. А вы — по­го­ди-⁠ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чем дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Буб­нов. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Барон. Ну — даль­ше! 

На­та­ша. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Настя (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в от­да­лен­ную му­зы­ку.) И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьет­ся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — все равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет.)

На­та­ша (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (за­дум­чи­во, Буб­но­ву). Вот... ты го­во­ришь — прав­да... Она, прав­да-⁠то, — не все­гда по не­ду­гу че­ло­ве­ку... не все­гда прав­дой душу вы­ле­чишь... Был, при­мер­но, такой слу­чай: знал я од­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый в пра­вед­ную землю верил...

Буб­нов. Во что-⁠о?

Лука. В пра­вед­ную землю. Долж­на, го­во­рил, быть на свете пра­вед­ная земля... в той, де­скать, земле — осо­бые люди на­се­ля­ют... хо­ро­шие люди! друг друж­ку они ува­жа­ют, друг друж­ке — зав­ся­ко-⁠про­сто — по­мо­га­ют... и все у них слав­но-⁠хо­ро­шо! И вот че­ло­век все со­би­рал­ся идти... пра­вед­ную эту землю ис­кать. Был он — бед­ный, жил — плохо... и, когда при­хо­ди­лось ему так уж труд­но, что хоть ло­жись да по­ми­рай, — духа он не терял, а все, бы­ва­ло, усме­хал­ся толь­ко да вы­ска­зы­вал: «Ни­че­го! по­терп­лю! Еще не­сколь­ко — пожду... а потом — брошу всю эту жизнь и — уйду в пра­вед­ную землю...» Одна у него ра­дость была — земля эта...

Пепел. Ну? Пошел?

Буб­нов. Куда? Хо-⁠хо!

Лука. И вот в это место — в Си­би­ри дело-⁠то было — при­сла­ли ссыль­но­го, уче­но­го... с кни­га­ми, с пла­на­ми он, уче­ный-⁠то, и со вся­ки­ми шту­ка­ми... Че­ло­век и го­во­рит уче­но­му: «По­ка­жи ты мне, сде­лай ми­лость, где лежит пра­вед­ная земля и как туда до­ро­га?» Сей­час это уче­ный книги рас­крыл, планы раз­ло­жил... гля­дел-⁠гля­дел — нет нигде пра­вед­ной земли! Все верно, все земли по­ка­за­ны, а пра­вед­ной — нет!..

Пепел (не­гром­ко). Ну? Нету?

На­та­ша. По­го­ди ты... ну, де­душ­ка?

Лука. Че­ло­век — не верит... Долж­на, го­во­рит, быть... ищи лучше! А то, го­во­рит, книги и планы твои — ни к чему, если пра­вед­ной земли нет... Уче­ный — в обиду. Мои, го­во­рит, планы самые вер­ные, а пра­вед­ной земли вовсе нигде нет. Ну, тут и че­ло­век рас­сер­дил­ся — как так? Жил-⁠жил, тер­пел-⁠тер­пел и все верил — есть! а по пла­нам вы­хо­дит — нету! Гра­беж!.. И го­во­рит он уче­но­му: «Ах ты... сво­лочь эда­кой! Под­лец ты, а не уче­ный...» Да в ухо ему — раз! Да еще!.. (По­мол­чав.) А после того пошел домой — и уда­вил­ся!..

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Актер (оста­нав­ли­ва­ет­ся, не за­тво­ряя двери, на по­ро­ге и, при­дер­жи­ва­ясь ру­ка­ми за ко­ся­ки, кри­чит). Ста­рик, эй! Ты где? Я — вспом­нил... слу­шай.

Актер. Ста­рик!..

На­та­ша (сме­ет­ся). Чу­че­ло! На­ли­зал­ся...

Актер (обо­ра­чи­ва­ясь к ней). А-а, это ты? А — где ста­ри­чок... милый ста­ри­каш­ка? Здесь, по-⁠ви­ди­мо­му, — ни­ко­го нет... На­та­ша, про­щай! Про­щай... да!

На­та­ша (входя). Не здо­ро­вал­ся, а про­ща­ешь­ся...

Актер (за­го­ра­жи­ва­ет ей до­ро­гу). Я — уез­жаю, ухожу... На­ста­нет весна — и меня боль­ше нет...

На­та­ша. Пусти-⁠ка... куда это ты?

Актер. Ис­кать город... ле­чить­ся... Ты — тоже уходи... Офе­лия... иди в мо­на­стырь... По­ни­ма­ешь — есть ле­чеб­ни­ца для ор­га­низ­мов... для пья­ниц... Пре­вос­ход­ная ле­чеб­ни­ца... Мра­мор... мра­мор­ный пол! Свет... чи­сто­та, пища... все — даром! И мра­мор­ный пол, да! Я ее найду, вы­ле­чусь и... снова буду... Я на пути к воз­рож­де­нью... как ска­зал... ко­роль... Лир! На­та­ша... по сцене мое имя Сверч­ков- За­волж­ский... никто этого не знает, никто! Нет у меня здесь имени... По­ни­ма­ешь ли ты, как это обид­но — по­те­рять имя? Даже со­ба­ки имеют клич­ки...

Актер. Без имени — нет че­ло­ве­ка...

На­та­ша. Гляди... го­луб­чик... по­мер­ла ведь...

Актер (качая го­ло­вой). Не может быть...

На­та­ша (от­сту­пая). Ей-⁠богу... смот­ри...

Буб­нов (в двери). Чего смот­реть?

На­та­ша. Анна-⁠то... по­мер­ла!

Буб­нов. Каш­лять пе­ре­ста­ла, зна­чит. (Идет к по­сте­ли Анны, смот­рит, идет на свое место.) Надо Клещу ска­зать... это — его дело... 

Актер. Я иду... скажу... по­те­ря­ла имя!.. (Ухо­дит.) На­та­ша (по­сре­ди ком­на­ты). Вот и я... когда-⁠ни­будь так же... в под­ва­ле... за­би­тая...

Буб­нов (рас­сти­лая на своих нарах какое-⁠то тря­пье). Чего? Ты чего бор­мо­чешь?

На­та­ша. Так... про себя...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Буб­нов. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

Сатин. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Буб­нов. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

Сатин. Ну и что же?

Буб­нов. И боль­ше ни­че­го...

Сатин. Ты это к чему?

Буб­нов. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит: сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

Сатин. А... кости у меня болят!

Актёр (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

Сатин. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Буб­нов. У меня всего две ко­пей­ки...

Актёр. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

Сатин. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

Клещ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

Сатин. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

Анна. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

Клещ. Что же я сде­лаю?

Буб­нов. Дверь в сени от­во­ри...

Клещ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Буб­нов (спо­кой­но). Мне от­во­рять не надо... твоя жена про­сит...

Клещ (угрю­мо). Мало ли кто чего по­про­сил бы...

Сатин. Гудит у меня го­ло­ва... эх! И зачем люди бьют друг друга по баш­кам?

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ко­стылёв (осто­рож­но по­дви­га­ясь к двери в ком­на­ту Пепла). Сколь­ко ты у меня за два-⁠то рубля в месяц места за­ни­ма­ешь! Кро­вать... сам си­дишь... н-⁠да! На пять цел­ко­вых места, ей-⁠богу! Надо будет на­ки­нуть на тебя пол­тин­ни­чек...

Клещ. Ты петлю на меня на­кинь да за­да­ви... Из­дох­нешь скоро, а всё о пол­тин­ни­ках ду­ма­ешь.

Ко­стылёв. Зачем тебя да­вить? Кому от этого поль­за? Гос­подь с тобой, живи, знай, в свое удо­воль­ствие... А я на тебя пол­тин­ку на­ки­ну, — мас­ли­ца в лам­па­ду куплю... и будет перед свя­той ико­ной жерт­ва моя го­реть... И за меня жерт­ва пой­дет, в воз­да­я­ние гре­хов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о гре­хах своих не ду­ма­ешь... ну вот.. Эх, Ан­дрюш­ка, злой ты че­ло­век! Жена твоя за­чах­ла от тво­е­го зло­дей­ства... никто тебя не любит, не ува­жа­ет... ра­бо­та твоя скри­пу­чая, бес­по­кой­ная для всех...

Клещ (кри­чит). Ты что меня... тра­вить при­шел?

Ко­стылёв (вздрог­нув). Эк ты, ба­тюш­ка.

Актёр (вхо­дит). Уса­дил бабу в сенях, за­ку­тал...

Ко­стылёв. Экой ты доб­рый, брат! Хо­ро­шо это... это зачтётся все тебе...

Актёр. Когда?

Ко­стылёв. На том свете, бра­тик... там всё, вся­кое де­я­ние наше усчи­ты­ва­ют...

Актёр. А ты бы вот здесь на­гра­дил меня за доб­ро­ту...

Ко­стылёв. Это как же я могу?

Актер. Ско­сти по­ло­ви­ну долга...

Ко­стылёв. Хе-⁠хе! Ты всё шу­тишь, ми­ла­чок, всё иг­ра­ешь... Разве доб­ро­ту серд­ца с день­га­ми можно рав­нять? Доб­ро­та — она пре­вы­ше всех благ. А долг твой мне — это так и есть долг! Зна­чит, дол­жен ты его мне воз­ме­стить... Доб­ро­та твоя мне, стар­цу, без­воз­мезд­но долж­на быть ока­за­на...

Актёр. Шель­ма ты, ста­рец... (Ухо­дит в кухню.)

Ко­стылёв (Са­ти­ну). Скри­пун-⁠то? Убе­жал, хе-⁠хе! Не любит он меня...

Сатин. Кто тебя — кроме чёрта — любит...

Ко­стылёв (по­сме­и­ва­ясь). Экой ты ру­га­тель! А я вас всех люблю... я по­ни­маю, бра­тия вы моя не­счаст­ная, ни­ку­дыш­ная, про­па­щая...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин (при­под­ни­ма­ясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Буб­нов. А тебе не всё равно?..

Сатин. По­ло­жим — так... А за что били?

Буб­нов. В карты играл?

Сатин. Играл...

Буб­нов. За это и били...

Сатин. М-⁠мер­зав­цы...

Актёр (вы­со­вы­вая го­ло­ву с печи). Од­на­ж­ды тебя со­всем убьют... до смер­ти... Сатин. А ты — бол­ван.

Актёр. По­че­му?

Сатин. По­то­му что — два­жды убить нель­зя.

Актёр (по­мол­чав). Не по­ни­маю... по­че­му — нель­зя?

Клещ. А ты сле­зай с печи-⁠то да уби­рай квар­ти­ру... чего не­жишь­ся?

Актёр. Это дело не твоё...

Клещ. А вот Ва­си­ли­са придёт — она тебе по­ка­жет, чьё дело...

Актёр. К чёрту Ва­си­ли­су! Се­год­ня Ба­ро­но­ва оче­редь уби­рать­ся... Барон! Барон (вы­хо­дя из кухни). Мне не­ко­гда уби­рать­ся... я на базар иду с Квашнёй. Актёр. Это меня не ка­са­ет­ся... иди хоть на ка­тор­гу... а пол мести твоя оче­редь... я за дру­гих не стану ра­бо­тать...

Барон. Ну, чёрт с тобой! Настёнка под­метёт... Эй ты, ро­ко­вая лю­бовь! Оч­нись! (От­ни­ма­ет книгу у Насти.)

Настя (вста­вая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озор­ник! А ещё — барин... Барон (от­да­вая книгу). Настя! Под­ме­ти пол за меня — ладно?

Настя (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

Кваш­ня (в двери из кухни — Ба­ро­ну). А ты — иди! Убе­рут­ся без тебя... Актёр! Тебя про­сят, — ты и сде­лай... не пе­ре­ло­мишь­ся, чай!

Актёр. Ну... все­гда я... не по­ни­маю...

Барон (вы­но­сит из кухни на ко­ро­мыс­ле кор­зи­ны. В них — кор­ча­ги, по­кры­тые тряп­ка­ми). Се­год­ня что-⁠то тя­же­ло...

Сатин< Сто­и­ло тебе ро­дить­ся ба­ро­ном...

Кваш­ня (Актёру). Ты смот­ри же — под­ме­ти! (Вы­хо­дит в сени, про­пу­стив вперёд себя Ба­ро­на.)

Актёр (сле­зая с печи). Мне вред­но ды­шать пылью. (С гор­до­стью). Мой ор­га­низм отрав­лен ал­ко­го­лем... (За­ду­мы­ва­ет­ся, сидя на нарах.)

Сатин. Ор­га­низм... ор­га­нон...

Анна. Ан­дрей Мит­рич...

Клещ. Что ещё?

Анна. Там пель­ме­ни мне оста­ви­ла Кваш­ня... возь­ми, поешь.

Клещ (под­хо­дя к ней). А ты — не бу­дешь?

Анна. Не хочу... На что мне есть? Ты — ра­бот­ник... тебе — надо...

Клещ. Бо­ишь­ся? Не бойся... может, ещё...

Анна. Иди, кушай! Тя­же­ло мне... видно, скоро уж...

Клещ (от­хо­дя). Ни­че­го... может — вста­нешь... бы­ва­ет! (Ухо­дит в кухню.) Актёр (гром­ко, как бы вдруг проснув­шись). Вчера, в ле­чеб­ни­це, док­тор ска­зал мне: ваш, го­во­рит, ор­га­низм — со­вер­шен­но отрав­лен ал­ко­го­лем... Сатин (улы­ба­ясь). Ор­га­нон...

Актёр (на­стой­чи­во). Не ор­га­нон, а ор-⁠га-⁠ни-⁠зм...

Сатин. Си­камбр...

Актёр (машет на него рукой). Э, вздор! Я го­во­рю — серьёзно... да. Если ор­га­низм — отрав­лен... зна­чит, — мне вред­но мести пол... ды­шать пылью... Сатин. Мак­ро­био­ти­ка... ха!

Буб­нов. Ты чего бор­мо­чешь?

Сатин. Слова... А то ещё есть — транс-⁠сце­ден­таль­ный...

Буб­нов. Это что?

Сатин. Не знаю... забыл...

Буб­нов. А к чему го­во­ришь?

Сатин. Так... На­до­е­ли мне, брат, все че­ло­ве­че­ские слова... все наши слова — на­до­е­ли! Каж­дое из них слы­шал я... на­вер­ное, ты­ся­чу раз...

Актёр. В драме «Гам­лет» го­во­рит­ся: «Слова, слова, слова!» Хо­ро­шая вещь... Я играл в ней мо­гиль­щи­ка...

Клещ (вы­хо­дя из кухни). Ты с мет­лой иг­рать скоро бу­дешь?

Актёр. Не твоё дело (Уда­ря­ет себя в грудь рукой.) «Офе­лия! О... по­мя­ни меня в твоих мо­лит­вах!..»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Под на­ве­сом сарая у круг­лых яслей сто­я­ли че­ты­ре осёдлан­ные ло­ша­ди. Из ам­ба­ра вышел под­ро­сток с же­лез­ной мерой, до­вер­ху на­сы­пан­ной овсом. Он мель­ком взгля­нул на Гри­го­рия, пошёл к за­ржав­шим ло­ша­дям. За углом ку­ре­ня раз­ли­ва­лась песня. Дро­жа­щий вы­со­кий те­но­рок вы­во­дил:

Гу­стой про­ку­рен­ный бас, по­вто­рив по­след­ние слова, со­мкнул­ся с те­но­ром, потом всту­пи­ли новые сла­жен­ные го­ло­са, и песня по­тек­ла ве­ли­ча­во, раз­доль­но и груст­но. Гри­го­рию не за­хо­те­лось своим по­яв­ле­ни­ем пре­ры­вать пе­сен­ни­ков; он тро­нул Про­хо­ра за рукав, шеп­нул:

— По­го­ди, не по­ка­зы­вай­ся, нехай до­иг­ра­ют.

— Это — не про­во­ды. Елан­ские так иг­ра­ют. Это они так за­пес­ня­чи­ва­ют. А здо­ро­во, черти, тянут! — одоб­ри­тель­но ото­звал­ся Про­хор и огорчённо сплю­нул: расчёт на то, чтобы вы­пить, судя по всему, не оправ­дал­ся.

Лас­ко­вый те­но­рок до конца рас­ска­зал в песне про участь опло­шав­ше­го на войне ка­за­ка:

Оча­ро­ван­ный пе­ни­ем, Гри­го­рий стоял, при­ва­лив­шись спи­ной к белёному фун­да­мен­ту ку­ре­ня, не слыша ни кон­ско­го ржа­ния, ни скри­па про­ез­жав­шей по про­ул­ку арбы...

За углом кто-⁠то из пе­сен­ни­ков, кон­чив песню, каш­ля­нул, ска­зал:

— Не так иг­ра­ли, как ото­рва­ли! Ну да ладно, как умеем, так и могём. А вы бы, ба­буш­ки, слу­жи­вым на до­ро­гу ишо чего-⁠ни­будь дали. Поели мы хо­ро­шо, спаси Хри­стос, да вот на до­ро­гу у нас с собой ни­ка­ких хар­чи­шек нету...

Гри­го­рий оч­нул­ся от раз­ду­мья, вышел из-⁠за угла. На ниж­ней сту­пень­ке крыль­ца си­де­ли чет­ве­ро мо­ло­дых ка­за­ков; окру­жив их плот­ной тол­пой, сто­я­ли на­бе­жав­шие из со­сед­них дво­ров бабы, ста­ру­хи, де­тиш­ки. Слу­ша­тель­ни­цы, всхли­пы­вая и смор­ка­ясь, вы­ти­ра­ли слёзы кон­чи­ка­ми плат­ков, одна из ста­рух — вы­со­кая и чер­но­гла­зая, со сле­да­ми стро­гой ико­но­пис­ной кра­со­ты на увяд­шем лице — про­тяж­но го­во­ри­ла, когда Гри­го­рий под­хо­дил к крыль­цу:

— Милые вы мои! До чего же вы хо­ро­шо да жа­лост­но поёте! И, не­бось, у каж­до­го из вас мать есть, и, не­бось, как вспом­нит про сына, что он на войне гиб­нет, так слезь­ми и обольётся... — Блес­нув на по­здо­ро­вав­ше­го­ся Гри­го­рия жёлтыми бел­ка­ми, она вдруг злоб­но ска­за­ла: — И таких цвет­ков ты, ваше бла­го­ро­дие, на смерть во­дишь? На войне гу­бишь?

— Нас самих, ба­буш­ка, губят, — хмуро от­ве­тил Гри­го­рий.

Ка­за­ки, смущённые при­хо­дом не­зна­ко­мо­го офи­це­ра, про­вор­но под­ня­лись, ото­дви­гая но­га­ми сто­яв­шие на сту­пень­ках та­рел­ки с остат­ка­ми пищи, оправ­ляя гим­настёрки, вин­то­воч­ные по­го­ны, пор­ту­пеи.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ме­ле­хов­ский двор — на самом краю ху­то­ра. Во­рот­ца со ско­ти­нье­го база ведут на север к Дону. Кру­той вось­ми­са­жен­ный спуск меж зам­ше­лых в про­зе­ле­ни ме­ло­вых глыб, и вот берег: пер­ла­мут­ро­вая рос­сыпь ра­ку­шек, серая из­ло­ми­стая кайма на­це­ло­ван­ной вол­на­ми галь­ки и даль­ше — пе­ре­ки­па­ю­щее под вет­ром воронёной рябью стре­мя Дона. На во­сток, за крас­но­та­лом гу­мен­ных плет­ней, — Гет­ман­ский шлях, по­лын­ная про­седь, ис­топ­тан­ный кон­ски­ми ко­пы­та­ми бурый, жи­ву­що́й при­до­рож­ник, ча­со­вен­ка на раз­вил­ке; за ней — задёрну­тая те­ку­чим ма­ре­вом степь. С юга — ме­ло­вая хреб­ти­на горы. На запад — улица, про­ни­зы­ва­ю­щая пло­щадь, бе­гу­щая к зай­ми­щу.

В пред­по­след­нюю ту­рец­кую кам­па­нию вер­нул­ся в хутор казак Ме­ле­хов Про­ко­фий. Из Ту­рет­чи­ны привёл он жену — ма­лень­кую, за­ку­тан­ную в шаль жен­щи­ну. Она пря­та­ла лицо, редко по­ка­зы­вая тос­ку­ю­щие оди­ча­лые глаза. Пахла шёлко­вая шаль далёкими не­ве­до­мы­ми за­па­ха­ми, ра­дуж­ные узоры её пи­та­ли бабью за­висть. Плен­ная тур­чан­ка сто­ро­ни­лась род­ных Про­ко­фия, и ста­рик Ме­ле­хов вско­ре от­де­лил сына. В ку­рень его не ходил до смер­ти, не за­бы­вая обиды.

Про­ко­фий об­стро­ил­ся скоро: плот­ни­ки сру­би­ли ку­рень, сам при­го­ро­дил базы для ско­ти­ны и к осени увёл на новое хо­зяй­ство сгорб­лен­ную ино­зем­ку-⁠жену. Шёл с ней за арбой с иму­ще­ством по ху­то­ру — вы­сы­па­ли на улицу все, от мала до ве­ли­ка. Ка­за­ки сдер­жан­но по­сме­и­ва­лись в бо­ро­ды, го­ло­си­сто пе­ре­кли­ка­лись бабы, орда не­мы­тых ка­за­чат улю­лю­ка­ла Про­ко­фию вслед, но он, рас­пах­нув чек­мень, шел мед­лен­но, как по па­хот­ной бо­роз­де, сжи­мал в чёрной ла­до­ни хруп­кую кисть же­ни­ной руки, не­по­кор­но нёс белёсо-⁠чу­ба­тую го­ло­ву, — лишь под ску­ла­ми у него пухли и ка­та­лись жел­ва­ки да про­меж ка­мен­ных, по все­гдаш­ней не­по­движ­но­сти, бро­вей про­сту­пил пот.

С той поры редко ви­де­ли его в ху­то­ре, не бывал он и на май­да­не. Жил в своём ку­ре­не, на от­ши­бе у Дона, би­рю­ком. Гу­та­ри­ли про него по ху­то­ру чудно́е. Ре­бя­тиш­ки, пас­шие за про­го­ном телят, рас­ска­зы­ва­ли, будто ви­де­ли они, как Про­ко­фий ве­че­ра­ми, когда вянут зори, на руках носил жену до Та­тар­ско­го ажник кур­га­на. Сажал её там на ма­куш­ке кур­га­на, спи­ной к ис­то­чен­но­му сто­ле­ти­я­ми нозд­ре­ва­то­му камню, са­дил­ся с ней рядом, и так по­дол­гу гля­де­ли они в степь. Гля­де­ли до тех пор, пока ис­ту­ха­ла заря, а потом Про­ко­фий кутал жену в зипун и на руках от­но­сил домой. Хутор те­рял­ся в до­гад­ках, подыс­ки­вая объ­яс­не­ние таким ди­ко­вин­ным по­ступ­кам...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лю­дь­ми овла­де­ли от­ча­я­ние и гнев. Они ис­ка­ли ви­нов­ни­ка сво­е­го не­сча­стия, — ко­неч­но же, это был Ле­вин­сон!.. Если бы они могли сей­час ви­деть его все разом, они об­ру­ши­лись бы на него со всей силой сво­е­го стра­ха, — пус­кай он вы­во­дит их от­сю­да, если он сумел их за­ве­сти!..

И вдруг он дей­стви­тель­но по­явил­ся среди них, в самом цен­тре люд­ско­го ме­си­ва, под­няв в руке за­жжен­ный факел, осве­щав­ший его мерт­вен­но-⁠блед­ное бо­ро­да­тое лицо со стис­ну­ты­ми зу­ба­ми, с боль­ши­ми го­ря­щи­ми круг­лы­ми гла­за­ми, ко­то­ры­ми он быст­ро пе­ре­бе­гал с од­но­го лица на дру­гое. И в на­сту­пив­шей ти­ши­не, в ко­то­рую вры­ва­лись толь­ко звуки смер­тель­ной игры, разыг­рав­шей­ся там, на опуш­ке леса, — его нерв­ный, тон­кий, рез­кий, охрип­ший голос про­зву­чал слыш­но для всех:

— Кто там рас­стра­и­ва­ет ряды?.. Назад!.. Толь­ко дев­чон­кам можно впа­дать в па­ни­ку... Мол­чать! — взвизг­нул он вдруг, по-⁠вол­чьи щелк­нув зу­ба­ми, вы­хва­тив мау­зер, и про­те­сту­ю­щие воз­гла­сы мгно­вен­но за­сты­ли на губах.

— Слу­шать мою ко­ман­ду! Мы будем га­тить бо­ло­то — дру­го­го вы­хо­да нет у нас...

— Бо­ри­сов (это был новый ко­ман­дир 3-⁠го взво­да), оставь по­во­ды­рей и иди на под­мо­гу Ба­кла­но­ву! Скажи ему, чтобы дер­жал­ся до тех пор, пока не дам при­ка­за от­сту­пать... Куб­рак! Вы­де­лить трех че­ло­век для связи с Ба­кла­но­вым...Слу­шай­те все! При­вя­жи­те ло­ша­дей! Два от­де­ле­ния — за лоз­ня­ком! Не жа­леть шашек... Все осталь­ные — в рас­по­ря­же­ние Куб­ра­ка. Слу­шать его бес­пре­ко­слов­но. Куб­рак, за мной!.. — Он по­вер­нул­ся к людям спи­ной и, со­гнув­шись, пошел к тря­си­не, держа над го­ло­вой ды­мя­щее смо­лье.

И при­тих­шая, при­дав­лен­ная, сбив­ша­я­ся в кучу масса людей, толь­ко что в от­ча­я­нии взды­мав­шая руки, го­то­вая уби­вать и пла­кать, вдруг при­ш­ла в не­че­ло­ве­че­ски быст­рое, по­слуш­ное ярост­ное дви­же­ние. В не­сколь­ко мгно­ве­ний ло­ша­ди были при­вя­за­ны, стук­ну­ли то­по­ры, за­тре­щал оль­хов­ник под уда­ра­ми са­бель, взвод Бо­ри­со­ва по­бе­жал во тьму, гремя ору­жи­ем и чав­кая са­по­га­ми, нав­стре­чу ему уже та­щи­ли пер­вые охап­ки мок­ро­го лоз­ня­ка... Слы­шал­ся гро­хот па­да­ю­ще­го де­ре­ва, и гро­мад­ная, вет­ви­стая, сви­стя­щая ма­хи­на шле­па­лась во что-⁠то мяг­кое и ги­бель­ное, и видно было при свете за­жжен­но­го смо­лья, как темно-⁠зе­ле­ная, по­рос­шая ряс­кой, по­верх­ность взду­ва­лась упру­ги­ми вол­на­ми, по­доб­но телу ис­по­лин­ско­го удава.

Там, цеп­ля­ясь за сучья, — осве­щен­ные дым­ным пла­ме­нем, вы­хва­ты­вав­шим из тем­но­ты ис­ка­жен­ные лица, со­гну­тые спины, чу­до­вищ­ные на­гро­мож­де­ния вет­вей, — в воде, в грязи, в ги­бе­ли ко­по­ши­лись люди. Они ра­бо­та­ли, со­рвав с себя ши­не­ли, и сквозь разо­дран­ные штаны и ру­ба­хи про­сту­па­ли их на­пря­жен­ные, пот­ные, ис­ца­ра­пан­ные в кровь тела. Они утра­ти­ли вся­кое ощу­ще­ние вре­ме­ни, про­стран­ства, соб­ствен­но­го тела, стыда, боли, уста­ло­сти. Они тут же чер­па­ли шап­ка­ми бо­лот­ную, про­пах­нув­шую ля­гу­ше­чьей икрой воду и пили ее то­роп­ли­во и жадно, как ра­не­ные звери...

А стрель­ба по­дви­га­лась все ближе и ближе, де­ла­лась все слыш­нее и жарче. Ба­кла­нов од­но­го за дру­гим слал людей и спра­ши­вал: скоро ли?.. скоро?.. Он по­те­рял до по­ло­ви­ны бой­цов, по­те­рял Ду­бо­ва, ис­тек­ше­го кро­вью от бес­чис­лен­ных ран, и мед­лен­но от­сту­пал, сда­вая пядь за пядью. В конце кон­цов он ото­шел к лоз­ня­ку, ко­то­рый ру­би­ли для гати, — даль­ше от­сту­пать было не­ку­да. Не­при­я­тель­ские пули те­перь густо сви­сте­ли над бо­ло­том. Не­сколь­ко че­ло­век ра­бо­та­ю­щих было уже ра­не­но, — Варя де­ла­ла им пе­ре­вяз­ки. Ло­ша­ди, на­пу­ган­ные вы­стре­ла­ми, не­исто­во ржали и взды­ма­лись на дыбы; не­ко­то­рые, обо­рвав по­во­да, ме­та­лись по тайге и, попав в тря­си­ну, жа­лоб­но взы­ва­ли о по­мо­щи.

Потом пар­ти­за­ны, за­сев­шие в лоз­ня­ке, узнав, что гать окон­че­на, бро­си­лись бе­жать. Ба­кла­нов, с вва­лив­ши­ми­ся ще­ка­ми, вос­па­лен­ны­ми гла­за­ми, чер­ный от по­ро­хо­во­го дыма, бежал за ними, угро­жая опу­сто­шен­ным коль­том, и пла­кал от бе­шен­ства. Крича и раз­ма­хи­вая смо­льем и ору­жи­ем, во­ло­ча за собой упи­ра­ю­щих­ся ло­ша­дей, отряд чуть не разом хлы­нул на пло­ти­ну.

Воз­буж­ден­ные ло­ша­ди не слу­ша­лись по­во­ды­рей и би­лись, как при­па­доч­ные; зад­ние, обе­зу­мев, лезли на пе­ред­них; гать тре­ща­ла, раз­ле­за­лась. У вы­хо­да на про­ти­во­по­лож­ный берег со­рва­лась с гати ло­шадь Ме­чи­ка, и ее вы­тас­ки­ва­ли ве­рев­ка­ми, с ис­ступ­лен­ной ма­тер­ной бра­нью. Мечик су­до­рож­но вце­пил­ся в скольз­кий канат, дро­жав­ший в его руках от ло­ша­ди­но­го не­истов­ства, и тянул, тянул, пу­та­ясь но­га­ми в гряз­ном верб­ня­ке. А когда ло­шадь вы­та­щи­ли на­ко­нец, он долго не мог рас­пу­тать узел, стя­нув­ший­ся во­круг ее пе­ред­них ног, и в ярост­ном на­сла­жде­нии вце­пил­ся в него зу­ба­ми — в этот гор­чай­ший узел, про­пи­тан­ный за­па­хом бо­ло­та и от­вра­ти­тель­ной сли­зью.

По­след­ни­ми про­шли через гать Ле­вин­сон и Гон­ча­рен­ко. Под­рыв­ник успел за­ло­жить ди­на­мит­ный фугас, и почти в тот мо­мент, как про­тив­ник до­стиг пе­ре­пра­вы, пло­ти­на взле­те­ла на воз­дух.

Через не­ко­то­рое время люди оч­ну­лись и по­ня­ли, что на­сту­пи­ло утро. Тайга ле­жа­ла перед ними в свер­ка­ю­щем ро­зо­вом инее. В про­све­ты в де­ре­вьях про­сту­па­ли яркие клоч­ки го­лу­бо­го неба, — чув­ство­ва­лось, что там, за лесом, вста­ет солн­це. Люди по­бро­са­ли го­ря­щие го­лов­ни, ко­то­рые они до сих пор несли по­че­му—то в руках, уви­де­ли свои крас­ные, изуро­до­ван­ные руки, мок­рых, из­му­чен­ных ло­ша­дей, ды­мив­ших­ся неж­ным, та­ю­щим паром, — и уди­ви­лись тому, что они сде­ла­ли в эту ночь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С а т и н. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Б у б н о в. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

С а т и н. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Б у б н о в. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

С а т и н. Ну и что же?

Б у б н о в. И боль­ше ни­че­го...

С а т и н. Ты это к чему?

Б у б н о в. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит — сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

С а т и н. А... кости у меня болят!

А к т е р (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

С а т и н. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Б у б н о в. У меня всего две ко­пей­ки...

А к т е р. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

С а т и н. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

К л е щ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

С а т и н. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

А н н а. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

К л е щ. Что же я сде­лаю?

Б у б н о в. Дверь в сени от­во­ри...

К л е щ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Н а с т я (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

Н а т а ш а (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Н а с т я. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Б у б н о в. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Б а р о н. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Н а с т я. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Б у б н о в (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Б а р о н (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Н а с т я (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну). Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лёжа кофей пил...

Л у к а. А вы — по­го­ди-ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чём дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Б у б н о в. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Б а р о н. Ну — даль­ше!

Н а т а ш а. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Н а с т я (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в отдалённую му­зы­ку). И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьётся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — всё равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет).

Н а т а ш а (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Б у б н о в (хо­хо­чет). Ах... чер­то­ва кукла! а?

Б а р о н (тоже сме­ет­ся). Дедка! Ты ду­ма­ешь — это прав­да? Это все из книж­ки «Ро­ко­вая лю­бовь»... Все это — ерун­да! Брось ее!..

Н а т а ш а. А тебе что? Ты! Молчи уж... коли бог убил...

Н а с т я (ярост­но). Про­па­щая душа! Пу­стой че­ло­век! Где у тебя — душа?

Л у к а (берет Настю за руку). Уйдем, милая! ни­че­го... не сер­дись! Я — знаю... Я — верю! Твоя прав­да, а не ихняя... Коли ты ве­ришь, была у тебя на­сто­я­щая лю­бовь... зна­чит — была она! Была! А на него — не сер­дись, на со­жи­те­ля-⁠то... Он... может, и впрямь из за­ви­сти сме­ет­ся... у него, может, вовсе не было на­сто­я­ще­го-⁠то... ни­че­го не было! Пой­дем-⁠ка!..

<...>

Н а т а ш а. Доб­рый ты, де­душ­ка... От­че­го ты — такой доб­рый?

Л у к а. Доб­рый, го­во­ришь? Ну... и ладно, коли так... да!

За крас­ной сте­ной тихо зву­чит гар­мо­ни­ка и песня.

Надо, де­вуш­ка, кому-⁠ни­будь и доб­рым быть... жа­леть людей надо! Хри­стос-⁠от всех жалел и нам так велел... Я те скажу — во­вре­мя че­ло­ве­ка по­жа­леть... хо­ро­шо бы­ва­ет! Вот, при­мер­но, слу­жил я сто­ро­жем на даче... у ин­же­не­ра од­но­го под Том­ском го­ро­дом... Ну, ладно! В лесу дача сто­я­ла, место — глу­хое... а зима была, и — один я, на даче-⁠то... Слав­но — хо­ро­шо! Толь­ко раз — слышу — лезут!

Н а т а ш а. Воры?

Л у к а. Они. Лезут, зна­чит, да!.. Взял я ру­жьиш­ко, вышел... Гляжу — двое... от­кры­ва­ют окно — и так за­ня­лись делом, что меня и не видят. Я им кричу: ах вы!.. пошли прочь!.. А они, зна­чит, на меня с то­по­ром... Я их упре­ждаю — от­стань­те, мол! А то сей­час — стре­лю!.. Да ру­жьиш­ко-⁠то то на од­но­го, то на дру­го­го и на­во­жу. Они — на ко­лен­ки пали: де­скать, — пусти! Ну, а я уж того... осер­дил­ся... за топор-то, зна­ешь! Го­во­рю — я вас, лешие, про­го­нял, не шли... а те­перь, го­во­рю, ломай ветки один ко­то­рый-⁠ни­будь! На­ло­ма­ли они. Те­перь, при­ка­зы­ваю, один — ло­жись, а дру­гой пори его! Так они, по моему при­ка­зу, и вы­по­ро­ли друж­ка друж­ку. А как вы­по­ро­лись они... и го­во­рят мне — де­душ­ка, го­во­рят, дай хлеб­ца Хри­ста ради! Идем, го­во­рят, не жрам­ши. Вот те и воры, милая (сме­ет­ся)... вот те и с то­по­ром! Да... Хо­ро­шие му­жи­ки оба... Я го­во­рю им: вы бы, лешие, прямо бы хлеба про­си­ли. А они — на­до­е­ло, го­во­рят... про­сишь-⁠про­сишь, а никто не дает... обид­но!.. Так они у меня всю зиму и жили.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На бе­ре­гу за­пе­ли, — стран­но за­пе­ли. Сна­ча­ла раз­дал­ся кон­траль­то, — он про­пел две-⁠три ноты, и раз­дал­ся дру­гой голос, на­чав­ший песню сна­ча­ла, и пер­вый всё лился впе­ре­ди его... — тре­тий, четвёртый, пятый всту­пи­ли в песню в том же по­ряд­ке. И вдруг ту же песню, опять-⁠таки сна­ча­ла, запел хор муж­ских го­ло­сов.

Каж­дый голос жен­щин зву­чал со­вер­шен­но от­дель­но, все они ка­за­лись раз­но­цвет­ны­ми ру­чья­ми и, точно ска­ты­ва­ясь от­ку­да-⁠то верху по усту­пам, пры­гая и звеня, вли­ва­ясь в гу­стую волну муж­ских го­ло­сов, плав­но лив­шу­ю­ся квер­ху, то­ну­ли в ней, вы­ры­ва­лись из неё, за­глу­ша­ли её и снова один за дру­гим взви­ва­лись, чи­стые и силь­ные, вы­со­ко вверх.

Шума волн не слыш­но было за го­ло­са­ми... <...>

— Слы­шал ли ты, чтоб где-⁠ни­будь ещё так пели? — спро­си­ла Изер­гиль, под­ни­мая го­ло­ву и улы­ба­ясь без­зу­бым ртом.

— Не слы­хал. Ни­ко­гда не слы­хал...

— И не услы­шишь. Мы любим петь. Толь­ко кра­сав­цы могут хо­ро­шо петь, — кра­сав­цы, ко­то­рые любят жить. Мы любим жить. Смот­ри-⁠ка, разве не уста­ли за день те, ко­то­рые поют там? С вос­хо­да по закат ра­бо­та­ли, взо­шла луна, и уже — поют! Те, ко­то­рые не умеют жить, легли бы спать. Те, ко­то­рым жизнь мила, вот — поют.

— Но здо­ро­вье... — начал было я.

— Здо­ро­вья все­гда хва­тит на жизнь. Здо­ро­вье! Разве ты, имея день­ги, не тра­тил бы их? Здо­ро­вье — то же зо­ло­то. Зна­ешь ты, что я де­ла­ла, когда была мо­ло­дой? Я ткала ковры с вос­хо­да по закат, не вста­вая почти. Я, как сол­неч­ный луч, живая была и вот долж­на была си­деть не­по­движ­но, точно ка­мень. И си­де­ла до того, что, бы­ва­ло, все кости у меня тре­щат. А как придёт ночь, я бе­жа­ла к тому, кого лю­би­ла, це­ло­вать­ся с ним. И так я бе­га­ла три ме­ся­ца, пока была лю­бовь; все ночи этого вре­ме­ни бы­ва­ла у него. И вот до какой поры до­жи­ла — хва­ти­ло крови! А сколь­ко лю­би­ла! Сколь­ко по­це­лу­ев взяла и дала!..

Я по­смот­рел ей в лицо. Её чёрные глаза были всё-⁠таки туск­лы, их не ожи­ви­ло вос­по­ми­на­ние. Луна осве­ща­ла её сухие, по­трес­кав­ши­е­ся губы, за­острённый под­бо­ро­док с се­ды­ми во­ло­са­ми на нём и смор­щен­ный нос, за­гну­тый, слов­но клюв совы. На месте щёк были чёрные ямы, и в одной из них ле­жа­ла прядь пе­пель­но-⁠седых волос, вы­бив­ших­ся из-⁠под крас­ной тряп­ки, ко­то­рою была об­мо­та­на её го­ло­ва. Кожа на лице, шее и руках вся из­ре­за­на мор­щи­на­ми, и при каж­дом дви­же­нии ста­рой Изер­гиль можно было ждать, что сухая эта кожа разо­рвётся вся, раз­ва­лит­ся кус­ка­ми и предо мной вста­нет голый ске­лет с туск­лы­ми чёрными гла­за­ми.

М е д в е д е в. Как будто я тебя не знаю...

Л у к а. А осталь­ных людей  — всех зна­ешь?

М е д в е д е в. В своём участ­ке я дол­жен всех знать... а тебя вот  — не знаю...

Л у к а. Это от­то­го, дядя, что земля-то не вся в твоём участ­ке по­ме­сти­лась... оста­лось ма­лень­ко и опричь его... (Ухо­дит в кухню.)

М е д в е д е в (под­хо­дя к Буб­но­ву). Пра­виль­но, уча­сток у меня не­ве­лик... хоть хуже вся­ко­го боль­шо­го... Сей­час, перед тем как с де­жур­ства сме­нить­ся, са­пож­ни­ка Алёшку в часть отвёз... Лёг, по­ни­ма­ешь, среди улицы, иг­ра­ет на гар­мо­нии и орёт: ни­че­го не хочу, ни­че­го не желаю! Ло­ша­ди тут ездят и во­об­ще  — дви­же­ние... могут раз­да­вить колёсами и про­чее... Буй­ный пар­ниш­ка... Ну, сей­час я его и... пред­ста­вил. Очень любит бес­по­ря­док...

Б у б н о в. Ве­че­ром в шашки иг­рать придёшь?

М е д в е д е в. Приду. М-да... А что... Вась­ка?

Б у б н о в. Ни­че­го... всё так же...

М е д в е д е в. Зна­чит... живёт?

Б у б н о в. Что ему не жить? Ему можно жить...

М е д в е д е в (со­мне­ва­ясь). Можно? (Лука вы­хо­дит в сени с вед­ром в руке).

М-да... тут – раз­го­вор идёт... насчёт Вась­ки... ты не слы­хал?

Б у б н о в. Я раз­ные раз­го­во­ры слышу...

М е д в е д е в. Насчёт Ва­си­ли­сы, будто... не за­ме­чал?

Б у б н о в. Чего?

М е д в е д е в. Так... во­об­ще... Ты, может, зна­ешь, да врёшь? Ведь все знают... (Стро­го.) Врать нель­зя, брат...

Б у б н о в. Зачем мне врать!

М е д в е д е в. То-то! Ах, псы! Раз­го­ва­ри­ва­ют: Вась­ка с Ва­си­ли­сой... де­скать... а мне что? Я ей не отец, я  — дядя... Зачем надо мной сме­ять­ся?.. (Вхо­дит Кваш­ня) Какой народ стал... надо всем смеётся... А-а! Ты... при­ш­ла...

К в а ш н я. Раз­лю­без­ный мой гар­ни­зон! Буб­нов! Он опять на ба­за­ре при­ста­вал ко мне, чтобы вен­чать­ся...

Б у б н о в. Валяй... чего же? У него день­ги есть, и ка­ва­лер он ещё креп­кий...

М е д в е д е в. Я-то? Хо-хо!

К в а ш н я. Ах ты, серый! Нет, ты меня за это моё, за боль­ное место не тронь! Это, ми­лень­кий, со мной было... замуж бабе выйти  — всё равно как зимой в про­рубь прыг­нуть: один раз сде­ла­ла,  — на всю жизнь па­мят­но...

М е д в е д е в. Ты  — по­го­ди... мужья  — они раз­ные бы­ва­ют.

(М. Горь­кий, «На дне»)

Ста­ру­ха мах­ну­ла рукой к морю. Там всё было тихо. Ино­гда рож­дал­ся какой-то крат­кий, об­ман­чи­вый звук и уми­рал тот­час же.

— Любят они меня. Много я рас­ска­зы­ваю им раз­но­го. Им это надо. Ещё мо­ло­дые все... И мне хо­ро­шо с ними. Смот­рю и думаю: «Вот и я, было время, такая же была... Толь­ко тогда, в моё время, боль­ше было в че­ло­ве­ке силы и огня, и от­то­го жи­лось ве­се­лее и лучше... Да!..»

Она за­мол­ча­ла. Мне груст­но было рядом с ней. Она же дре­ма­ла, качая го­ло­вой, и тихо шеп­та­ла что-то... может быть, мо­ли­лась.

С моря под­ни­ма­лась туча  — чёрная, тяжёлая, су­ро­вых очер­та­ний, по­хо­жая на гор­ный хре­бет. Она полз­ла в степь. С её вер­ши­ны сры­ва­лись кло­чья об­ла­ков, не­с­лись вперёд её и га­си­ли звёзды одну за дру­гой. Море шу­ме­ло. Не­да­ле­ко от нас, в лозах ви­но­гра­да, це­ло­ва­лись, шеп­та­ли и взды­ха­ли. Глу­бо­ко в степи выла со­ба­ка... Воз­дух раз­дра­жал нервы стран­ным за­па­хом, ще­ко­тав­шим нозд­ри. От об­ла­ков па­да­ли на землю гу­стые стаи теней и полз­ли по ней, полз­ли, ис­че­за­ли, яв­ля­лись снова... На месте луны оста­лось толь­ко мут­ное опа­ло­вое пятно, ино­гда его со­всем за­кры­вал сизый кло­чок об­ла­ка. И в степ­ной дали, те­перь уже чёрной и страш­ной, как бы при­та­ив­шей­ся, скрыв­шей в себе что-то, вспы­хи­ва­ли ма­лень­кие го­лу­бые огонь­ки. То там, то тут они на миг яв­ля­лись и гасли, точно не­сколь­ко людей, рас­сы­пав­ших­ся по степи да­ле­ко друг от друга, ис­ка­ли в ней что-то, за­жи­гая спич­ки, ко­то­рые ветер тот­час же гасил. Это были очень стран­ные го­лу­бые языки огня, на­ме­кав­шие на что-то ска­зоч­ное.

— Ви­дишь ты искры?  — спро­си­ла меня Изер­гиль.

— Вон те, го­лу­бые?  — ука­зы­вая ей на степь, ска­зал я.

— Го­лу­бые? Да, это они... Зна­чит, ле­та­ют всё-таки! Ну-ну... Я уж вот не вижу их боль­ше. Не могу я те­перь мно­го­го ви­деть.

— От­ку­да эти искры?  — спро­сил я ста­ру­ху.

Я слы­шал кое-что рань­ше о про­ис­хож­де­нии этих искр, но мне хо­те­лось по­слу­шать, как рас­ска­жет о том же ста­рая Изер­гиль.

— Эти искры от го­ря­ще­го серд­ца Данко. Было на свете серд­це, ко­то­рое од­на­ж­ды вспых­ну­ло огнём... И вот от него эти искры. Я рас­ска­жу тебе про это... Тоже ста­рая сказ­ка... Ста­рое, всё ста­рое! Ви­дишь ты, сколь­ко в ста­ри­не всего?.. А те­перь вот нет ни­че­го та­ко­го  — ни дел, ни людей, ни ска­зок таких, как в ста­ри­ну... По­че­му?.. Ну-ка, скажи! Не ска­жешь... Что ты зна­ешь? Что все вы зна­е­те, мо­ло­дые? Эхе-хе!.. Смот­ре­ли бы в ста­ри­ну зорко  — там все от­гад­ки най­дут­ся... А вот вы не смот­ри­те и не уме­е­те жить от­то­го... Я не вижу разве жизнь? Ох, всё вижу, хоть и плохи мои глаза! И вижу я, что не живут люди, а всё при­ме­ря­ют­ся, при­ме­ря­ют­ся и кла­дут на это всю жизнь. И когда об­во­ру­ют сами себя, ис­тра­тив время, то нач­нут пла­кать­ся на судь­бу. Что же тут  — судь­ба? Каж­дый сам себе судь­ба! Вся­ких людей я нынче вижу, а вот силь­ных нет! Где ж они?.. И кра­сав­цев ста­но­вит­ся всё мень­ше.

Ста­ру­ха за­ду­ма­лась о том, куда де­ва­лись из жизни силь­ные и кра­си­вые люди, и, думая, осмат­ри­ва­ла тёмную степь, как бы ища в ней от­ве­та.

(М. Горь­кий, «Ста­ру­ха Изер­гиль»)

Охва­чен­ная ра­дост­ным вол­не­ни­ем, Ак­си­нья сбоку взгля­ну­ла на Гри­го­рия.

— А я всё боюсь  — не во сне ли это? Дай руку твою, по­тро­гаю, а то веры нету.  — Она тихо за­сме­я­лась, на ходу при­жа­лась к плечу Гри­го­рия.

Он видел её опух­шие от слёз, си­я­ю­щие сча­стьем глаза, блед­ные в пред­рас­свет­ных су­мер­ках щёки. Лас­ко­во усме­ха­ясь, по­ду­мал: «Со­бра­лась и пошла, как будто в гости... Ничто её не стра­шит, вот мо­ло­дец баба!»

Слов­но от­ве­чая на его мысли, Ак­си­нья ска­за­ла:

— Ви­дишь, какая я... свист­нул, как со­ба­чон­ке, и по­бе­жа­ла я за тобой. Это лю­бовь да тоска по тебе, Гриша, так меня скру­ти­ли... Толь­ко де­ти­шек жалко, а об себе я и «ох» не скажу. Везде пойду за тобой, хоть на смерть!

За­слы­шав их шаги, тихо за­ржа­ли кони. Стре­ми­тель­но при­бли­жал­ся рас­свет. Уже за­ро­зо­ве­ла чуть при­мет­но на во­сточ­ной окра­и­не по­лос­ка неба. Над Доном под­нял­ся от воды туман.

Гри­го­рий от­вя­зал ло­ша­дей, помог Ак­си­нье сесть в седло. Стре­ме­на были от­пу­ще­ны длин­но­ва­то по ногам Ак­си­ньи. До­са­дуя на свою не­преду­смот­ри­тель­ность, он под­тя­нул ремни, сел на вто­ро­го коня.

— Держи за мной, Ксюша! Вы­бе­рем­ся из яра  — пойдём намётом. Тебе будет не так тряс­ко. По­во­дья не от­пус­кай. Ко­ниш­ка, какой под тобой, этого не­до­люб­ли­ва­ет. Бе­ре­ги ко­ле­ни. Он иной раз ба­лу­ет­ся, но­ро­вит ухва­тить зу­ба­ми за ко­ле­но. Ну, айда!

До Су­хо­го лога было вёрст во­семь. За ко­рот­кий срок они про­ска­ка­ли это рас­сто­я­ние и на вос­хо­де солн­ца были уже возле леса. На опуш­ке Гри­го­рий спе­шил­ся, помог Ак­си­нье сойти с коня.

— Ну, как? Тя­же­ло с не­при­выч­ки ез­дить вер­хом?  — улы­ба­ясь, спро­сил он.

Рас­крас­нев­ша­я­ся от скач­ки Ак­си­нья блес­ну­ла чёрными гла­за­ми.

— Хо­ро­шо! Лучше, чем пеш­ком. Вот толь­ко ноги...  — И она смущённо улыб­ну­лась:  — Ты от­вер­нись, Гриша, я гляну на ноги. Что-то кожу по­щи­пы­ва­ет... потёрлась, долж­но быть.

— Это пу­стя­ки, пройдёт,  — успо­ко­ил Гри­го­рий.  — Разо­мнись трош­ки, а то

у тебя но­жень­ки что-то по­дра­ги­ва­ют...  — И с лас­ко­вой на­смеш­кой со­щу­рил глаза:  — Эх ты, ка­зач­ка!

У самой по­дош­вы бу­е­ра­ка он вы­брал не­боль­шую по­лян­ку, ска­зал:

— Тут и будет наш стан, рас­по­ла­гай­ся, Ксюша!

Гри­го­рий рас­сед­лал коней, стре­но­жил их, по­ло­жил под куст сёдла и ору­жие. Обиль­ная гу­стая роса ле­жа­ла на траве, и трава от росы ка­за­лась сизой, а по ко­со­го­ру, где всё ещё та­ил­ся утрен­ний по­лу­мрак, она от­све­чи­ва­ла туск­лой го­лу­биз­ной. В по­лу­рас­кры­тых ча­шеч­ках цве­тов дре­ма­ли оран­же­вые шмели. Зве­не­ли над сте­пью жа­во­рон­ки, в хле­бах, в ду­ши­стом степ­ном раз­но­тра­вье, дроб­но вы­сту­ки­ва­ли пе­ре­пе­ла: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!» Гри­го­рий умял возле ду­бо­во­го куста траву, прилёг, по­ло­жив го­ло­ву на седло. И гре­му­чая дробь пе­ре­пе­ли­но­го боя, и усып­ля­ю­щее пение жа­во­рон­ков, и тёплый ветер, на­плы­вав­ший из-за Дона с не­остыв­ших за ночь пес­ков,  — всё рас­по­ла­га­ло ко сну. Кому-кому, а Гри­го­рию, не спав­ше­му много ночей под­ряд, пора было спать. Пе­ре­пе­ла уго­во­ри­ли его, и он, по­беждённый сном, за­крыл глаза. Ак­си­нья си­де­ла рядом, мол­ча­ла, за­дум­чи­во об­ры­вая гу­ба­ми фи­о­ле­то­вые ле­пест­ки па­ху­чей мед­вян­ки.

(М. А. Шо­ло­хов, «Тихий Дон»)

Аня. Не спит­ся. Не могу.

Гаев. Крош­ка моя. (Це­лу­ет Ане лицо, руки.) Дитя моё... (Сквозь слезы.) Ты не пле­мян­ни­ца, ты мой ангел, ты для меня всё. Верь мне, верь...

Аня. Я верю тебе, дядя. Тебя все любят, ува­жа­ют... но, милый дядя, тебе надо мол­чать, толь­ко мол­чать. Что ты го­во­рил толь­ко что про мою маму, про свою сест­ру? Для чего ты это го­во­рил?

Гаев. Да, да... (Её рукой за­кры­ва­ет себе лицо.) В самом деле, это ужас­но! Боже мой! Боже, спаси меня! И се­год­ня я речь го­во­рил перед шка­фом... так глупо! И толь­ко когда кон­чил, понял, что глупо.

Варя. Прав­да, дя­деч­ка, вам надо бы мол­чать. Мол­чи­те себе, и всё.

Аня. Если бу­дешь мол­чать, то тебе же са­мо­му будет по­кой­нее.

Гаев. Молчу. (Це­лу­ет Ане и Варе руки.) Молчу. Толь­ко вот о деле. В чет­верг я был в окруж­ном суде, ну, со­шлась ком­па­ния, на­чал­ся раз­го­вор о том, о сём, пятое-де­ся­тое, и, ка­жет­ся, вот можно будет устро­ить заём под век­се­ля, чтобы за­пла­тить про­цен­ты в банк.

Варя. Если бы Гос­подь помог!

Гаев. Во втор­ник поеду, ещё раз по­го­во­рю. (Варе.) Не реви. (Ане.) Твоя мама по­го­во­рит с Ло­па­хи­ным; он, ко­неч­но, ей не от­ка­жет... А ты, как от­дохнёшь, по­едешь в Яро­славль к гра­фи­не, твоей ба­буш­ке. Вот так и будем дей­ство­вать с трех кон­цов  — и дело наше в шляпе. Про­цен­ты мы за­пла­тим, я убеждён... (Кла­дет в рот ле­де­нец.) Че­стью моей, чем хо­чешь, кля­нусь, име­ние не будет про­да­но! (Воз­буждённо.) Сча­стьем моим кля­нусь! Вот тебе моя рука, на­зо­ви меня тогда дрян­ным, бес­чест­ным че­ло­ве­ком, если я до­пу­щу до аук­ци­о­на! Всем су­ще­ством моим кля­нусь!

Аня. (спо­кой­ное на­стро­е­ние вер­ну­лось к ней, она счаст­ли­ва). Какой ты хо­ро­ший, дядя, какой умный! (Об­ни­ма­ет дядю.) Я те­перь по­кой­на! Я по­кой­на! Я счаст­ли­ва!

Фирс (уко­риз­нен­но). Лео­нид Ан­дре­ич, Бога вы не бо­и­тесь! Когда же спать?

Гаев. Сей­час, сей­час. Ты уходи, Фирс. Я уж, так и быть, сам раз­де­нусь. Ну, детки, бай-бай... По­дроб­но­сти зав­тра, а те­перь идите спать. (Це­лу­ет Аню и Варю.) Я че­ло­век вось­ми­де­ся­тых годов... Не хва­лят это время, но всё же могу ска­зать, за убеж­де­ния мне до­ста­ва­лось не­ма­ло в жизни. Не­да­ром меня мужик любит. Му­жи­ка надо знать! Надо знать, с какой...

Аня. Опять ты, дядя!

Варя. Вы, дя­деч­ка, мол­чи­те.

Фирс (сер­ди­то). Лео­нид Ан­дре­ич!

Гаев. Иду, иду... Ло­жи­тесь. От двух бор­тов в се­ре­ди­ну! Кладу чи­сто­го... (Ухо­дит, за ним се­ме­нит Фирс.)

П е п е л. Кто бы я ни был, а... за­хо­чу, и не ви­дать вам боль­ше На­таш­ки!

М е д в е д е в (бро­сая игру). Ты  — что го­во­ришь? Ты  — про кого это? Пле­мян­ни­ца моя чтобы... ах, вор!

П е п е л. Вор, а тобой не пой­ман...

М е д в е д е в. По­го­ди! Я  — пой­маю... я  — скоро...

П е п е л. А пой­ма­ешь, – на горе всему ва­ше­му гнез­ду. Ты ду­ма­ешь – я мол­чать буду перед сле­до­ва­те­лем? Жди от волка толка! Спро­сят: кто меня на во­ров­ство под­бил и место ука­зал? Мишка Ко­стылёв с женой! Кто кра­де­ное при­нял? Мишка Ко­стылёв с женой!

М е д в е д е в. Врёшь! Не по­ве­рят тебе!

П е п е л. По­ве­рят, по­то­му  — прав­да! И тебя ещё за­пу­таю... ха! По­губ­лю всех вас, черти,  — уви­дишь!

М е д в е д е в (те­ря­ясь). Врёшь! И... врёшь! И... что я тебе ху­до­го сде­лал? Пёс ты бе­ше­ный...

П е п е л. А что ты мне хо­ро­ше­го сде­лал?

Л у к а. Та-ак!

М е д в е д е в (Луке). Ты... чего кар­ка­ешь? Твоё тут  — какое дело? Тут  — се­мей­ное дело!

Б у б н о в (Луке). От­стань! Не для нас с тобой петли вяжут.

Л у к а (сми­рен­но). Я ведь  — ни­че­го! Я толь­ко го­во­рю, что, если кто кому хо­ро­ше­го не сде­лал, тот и худо по­сту­пил...

М е д в е д е в (не поняв). То-⁠то! Мы тут... все друг друга знаем... а ты  — кто такой! (Сер­ди­то фыр­кая, быст­ро ухо­дит.)

Л у к а. Рас­сер­дил­ся ка­ва­лер... охо-хо, дела у вас, брат­цы, смот­рю я... пу­та­ные дела!

П е п е л. Ва­си­ли­се жа­ло­вать­ся по­бе­жал...

Б у б н о в. Ду­ришь ты, Ва­си­лий. Чего-то храб­ро­сти у тебя много за­ве­лось... гляди  — храб­рость у места, когда в лес по грибы идёшь... а здесь она  — ни к чему... Они тебе живо го­ло­ву свер­нут...

П е п е л. Н-⁠ну, нет! Нас, яро­слав­ских, го­лы­ми ру­ка­ми не сразу возьмёшь... Ежели война  — будем во­е­вать...

Л у к а. А в самом деле, отой­ти бы тебе, па­рень, прочь с этого места...

П е п е л. Куда? Ну-ка, вы­го­во­ри...

Л у к а. Иди... в Си­бирь!

П е п е л. Эге! Нет, уж я по­го­жу, когда по­шлют меня в Си­бирь эту на казённый счёт...

Л у к а. А ты слу­шай  — иди-⁠ка! Там ты себе мо­жешь путь найти... Там таких  — на­доб­но!

Князь Ан­дрей, вы­ехав в пе­ред­нюю линию, по­ехал по фрон­ту. Цепь наша и не­при­я­тель­ская сто­я­ли на левом и на пра­вом флан­ге да­ле­ко друг от друга, но в сре­ди­не, в том месте, где утром про­ез­жа­ли пар­ла­ментёры, цепи со­шлись так близ­ко, что могли ви­деть лица друг друга и пе­ре­го­ва­ри­вать­ся между собою. Кроме сол­дат, за­ни­мав­ших цепь в этом месте, с той и с дру­гой сто­ро­ны сто­я­ло много лю­бо­пыт­ных, ко­то­рые, по­сме­и­ва­ясь, раз­гля­ды­ва­ли стран­ных и чуж­дых для них не­при­я­те­лей.

С ран­не­го утра, не­смот­ря на за­пре­ще­ние под­хо­дить к цепи, на­чаль­ни­ки не могли от­бить­ся от лю­бо­пыт­ных. Сол­да­ты, сто­яв­шие в цепи, как люди, по­ка­зы­ва­ю­щие что-ни­будь ред­кое, уж не смот­ре­ли на фран­цу­зов, а де­ла­ли свои на­блю­де­ния над при­хо­дя­щи­ми и, ску­чая, до­жи­да­лись смены. Князь Ан­дрей оста­но­вил­ся рас­смат­ри­вать фран­цу­зов.

— Глянь-ка, глянь,  — го­во­рил один сол­дат то­ва­ри­щу, ука­зы­вая на рус­ско­го муш­кетёра-сол­да­та, ко­то­рый с офи­це­ром подошёл к цепи и что-то часто и го­ря­чо го­во­рил с фран­цуз­ским гре­надёром.  — Вишь, ло­по­чет как ловко! Аж хран­цуз-то за ним не по­спе­ва­ет. Ну-ка ты, Си­до­ров...

— По­го­ди, по­слу­хай. Ишь ловко!  — от­ве­чал Си­до­ров, счи­тав­ший­ся ма­сте­ром го­во­рить по-фран­цуз­ски.

Сол­дат, на ко­то­ро­го ука­зы­ва­ли сме­яв­ши­е­ся, был До­ло­хов. Князь Ан­дрей узнал его и при­слу­шал­ся к его раз­го­во­ру. До­ло­хов вме­сте с своим рот­ным пришёл в цепь с ле­во­го флан­га, на ко­то­ром стоял их полк.

— Ну, ещё, ещё!  — под­стре­кал рот­ный ко­ман­дир, на­ги­ба­ясь вперёд и ста­ра­ясь не про­ро­нить ни од­но­го не­по­нят­но­го для него слова.  — По­жа­луй­ста, по­ча­ще. Что он? До­ло­хов не от­ве­чал рот­но­му; он был во­влечён в го­ря­чий спор с фран­цуз­ским гре­надёром. Они го­во­ри­ли, как и долж­но было быть, о кам­па­нии. Фран­цуз до­ка­зы­вал, сме­ши­вая ав­стрий­цев с рус­ски­ми, что рус­ские сда­лись и бе­жа­ли от са­мо­го Ульма; До­ло­хов до­ка­зы­вал, что рус­ские не сда­ва­лись, а били фран­цу­зов.

— Здесь велят про­гнать вас, и про­го­ним,  — го­во­рил До­ло­хов.

— Толь­ко ста­рай­тесь, чтобы вас не за­бра­ли со всеми ва­ши­ми ка­за­ка­ми,  — ска­зал гре­надёр-фран­цуз.

Зри­те­ли и слу­ша­те­ли фран­цу­зы сме­я­лись.

(Л. Н. Тол­стой, «Война и мир»)