Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жен­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жен­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те, — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать! — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам! — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея! — крик­нул он. — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась... — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те, — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать! — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам! — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея! — крик­нул он. — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась... — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса, прон­зи­тель­но брун­жа, за­чер­ти­ла воду, за ней косым зе­ле­но­ва­тым по­лот­ном вста­ва­ла вода. Пан­те­лей Про­ко­фье­вич пе­ре­би­рал об­руб­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми дер­жак чер­па­ла.

— За­вер­ни его на воду! Держи, а то пилой рубанёт!

— Не­бось!

Боль­шой из­жел­та-⁠крас­ный сазан под­нял­ся на по­верх­ность, вспе­нил воду и, угнув тупую ло­ба­стую го­ло­ву, опять ша­рах­нул­ся вглубь.

— Давит, аж рука за­не­ме­ла... Нет, по­го­ди!

— Держи, Гриш­ка!

— Держу-⁠у-⁠у!

— Гляди под бар­кас не пущай!.. Гляди!

Пе­ре­во­дя дух, подвёл Гри­го­рий к бар­ка­су ле­жав­ше­го на боку са­за­на. Ста­рик су­нул­ся было с чер­па­лом, но сазан, на­пря­гая по­след­ние силы, вновь ушёл в глу­би­ну.

— Го­ло­ву его поды­май! Нехай глот­нет ветру, он по­смир­не­ет.

Вы­во­див, Гри­го­рий снова под­тя­нул к бар­ка­су из­му­чен­но­го са­за­на. Зевая ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, тот ткнул­ся носом в шер­ша­вый борт и стал, пе­ре­ли­вая ше­ве­ля­ще­е­ся оран­же­вое зо­ло­то плав­ни­ков.

— От­во­е­вал­ся! — кряк­нул Пан­те­лей Про­ко­фье­вич, под­де­вая его чер­па­ком.

По­си­де­ли ещё с пол­ча­са. Сти­хал са­за­ний бой.

— Сма­ты­вай, Гриш­ка. Долж­но, по­след­не­го за­пряг­ли, ишо не дождёмся.

Со­бра­лись. Гри­го­рий от­толк­нул­ся от бе­ре­га. Про­еха­ли по­ло­ви­ну пути. По лицу отца Гри­го­рий видел, что хочет тот что-⁠то ска­зать, но ста­рик молча по­гля­ды­вал на размётан­ные под горой дворы ху­то­ра.

— Ты, Гри­го­рий, вот что... — не­ре­ши­тель­но начал он, те­ре­бя за­вяз­ки ле­жав­ше­го под но­га­ми мешка, — при­ме­чаю, ты, никак, с Ак­си­ньей Аста­хо­вой...

Гри­го­рий густо по­крас­нел, от­вер­нул­ся. Во­рот­ник ру­ба­хи, вре­за­ясь в му­ску­ли­стую прижжённую солн­це­гре­вом шею, вы­да­вил белую по­лос­ку.

— Ты гляди, па­рень, — уже жёстко и зло про­дол­жал ста­рик, — я с тобой не так за­гу­та­рю. Сте­пан нам сосед, и с его бабой не доз­во­лю ба­ло­вать. Тут дело могет до греха взыг­рать, а я наперёд упре­ждаю: при­ме­чу — за­по­рю!

Пан­те­лей Про­ко­фье­вич ссу­чил паль­цы в уз­ло­ва­тый кулак, — жмуря вы­пук­лые глаза, гля­дел, как с лица сына сли­ва­ла кровь.

— На­го­во­ры, — глухо, как из воды, бурк­нул Гри­го­рий и прямо в си­не­ва­тую пе­ре­но­си­цу по­гля­дел отцу.

— Ты по­мал­ки­вай.

— Мало что люди гу­та­рют...

— Цыц, сукин сын!

Гри­го­рий слёг над веслом. Бар­кас за­хо­дил скач­ка­ми. За­ви­туш­ка­ми за­пля­са­ла лю­лю­ка­ю­щая за кор­мой вода.

До при­ста­ни мол­ча­ли оба. Уже подъ­ез­жая к бе­ре­гу, отец на­пом­нил:

— Гляди не за­будь, а нет — с но­неш­не­го дня при­крыть все иг­ри­ща. Чтоб с базу ни шагу. Так-⁠то!

Про­мол­чал Гри­го­рий. При­мы­кая бар­кас, спро­сил:

— Рыбу бабам от­дать?

— По­не­си куп­цам про­дай, — по­мяг­чел ста­рик, — на табак раз­живёшься.

По­ку­сы­вая губы, шёл Гри­го­рий по­за­ди отца. «Вы­ку­си, батя, хоть стре­но­жен­ный, уйду ноне на иг­ри­ще», — думал, злоб­но об­гры­зая гла­за­ми кру­той от­цов­ский за­ты­лок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса, прон­зи­тель­но брун­жа, за­чер­ти­ла воду, за ней косым зе­ле­но­ва­тым по­лот­ном вста­ва­ла вода. Пан­те­лей Про­ко­фье­вич пе­ре­би­рал об­руб­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми дер­жак чер­па­ла.

— За­вер­ни его на воду! Держи, а то пилой рубанёт!

— Не­бось!

Боль­шой из­жел­та-⁠крас­ный сазан под­нял­ся на по­верх­ность, вспе­нил воду и, угнув тупую ло­ба­стую го­ло­ву, опять ша­рах­нул­ся вглубь.

— Давит, аж рука за­не­ме­ла... Нет, по­го­ди!

— Держи, Гриш­ка!

— Держу-⁠у-⁠у!

— Гляди под бар­кас не пущай!.. Гляди!

Пе­ре­во­дя дух, подвёл Гри­го­рий к бар­ка­су ле­жав­ше­го на боку са­за­на. Ста­рик су­нул­ся было с чер­па­лом, но сазан, на­пря­гая по­след­ние силы, вновь ушёл в глу­би­ну.

— Го­ло­ву его поды­май! Нехай глот­нет ветру, он по­смир­не­ет.

Вы­во­див, Гри­го­рий снова под­тя­нул к бар­ка­су из­му­чен­но­го са­за­на. Зевая ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, тот ткнул­ся носом в шер­ша­вый борт и стал, пе­ре­ли­вая ше­ве­ля­ще­е­ся оран­же­вое зо­ло­то плав­ни­ков.

— От­во­е­вал­ся! — кряк­нул Пан­те­лей Про­ко­фье­вич, под­де­вая его чер­па­ком.

По­си­де­ли ещё с пол­ча­са. Сти­хал са­за­ний бой.

— Сма­ты­вай, Гриш­ка. Долж­но, по­след­не­го за­пряг­ли, ишо не дождёмся.

Со­бра­лись. Гри­го­рий от­толк­нул­ся от бе­ре­га. Про­еха­ли по­ло­ви­ну пути. По лицу отца Гри­го­рий видел, что хочет тот что-⁠то ска­зать, но ста­рик молча по­гля­ды­вал на размётан­ные под горой дворы ху­то­ра.

— Ты, Гри­го­рий, вот что... — не­ре­ши­тель­но начал он, те­ре­бя за­вяз­ки ле­жав­ше­го под но­га­ми мешка, — при­ме­чаю, ты, никак, с Ак­си­ньей Аста­хо­вой...

Гри­го­рий густо по­крас­нел, от­вер­нул­ся. Во­рот­ник ру­ба­хи, вре­за­ясь в му­ску­ли­стую прижжённую солн­це­гре­вом шею, вы­да­вил белую по­лос­ку.

— Ты гляди, па­рень, — уже жёстко и зло про­дол­жал ста­рик, — я с тобой не так за­гу­та­рю. Сте­пан нам сосед, и с его бабой не доз­во­лю ба­ло­вать. Тут дело могет до греха взыг­рать, а я наперёд упре­ждаю: при­ме­чу — за­по­рю!

Пан­те­лей Про­ко­фье­вич ссу­чил паль­цы в уз­ло­ва­тый кулак, — жмуря вы­пук­лые глаза, гля­дел, как с лица сына сли­ва­ла кровь.

— На­го­во­ры, — глухо, как из воды, бурк­нул Гри­го­рий и прямо в си­не­ва­тую пе­ре­но­си­цу по­гля­дел отцу.

— Ты по­мал­ки­вай.

— Мало что люди гу­та­рют...

— Цыц, сукин сын!

Гри­го­рий слёг над веслом. Бар­кас за­хо­дил скач­ка­ми. За­ви­туш­ка­ми за­пля­са­ла лю­лю­ка­ю­щая за кор­мой вода.

До при­ста­ни мол­ча­ли оба. Уже подъ­ез­жая к бе­ре­гу, отец на­пом­нил:

— Гляди не за­будь, а нет — с но­неш­не­го дня при­крыть все иг­ри­ща. Чтоб с базу ни шагу. Так-⁠то!

Про­мол­чал Гри­го­рий. При­мы­кая бар­кас, спро­сил:

— Рыбу бабам от­дать?

— По­не­си куп­цам про­дай, — по­мяг­чел ста­рик, — на табак раз­живёшься.

По­ку­сы­вая губы, шёл Гри­го­рий по­за­ди отца. «Вы­ку­си, батя, хоть стре­но­жен­ный, уйду ноне на иг­ри­ще», — думал, злоб­но об­гры­зая гла­за­ми кру­той от­цов­ский за­ты­лок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса, прон­зи­тель­но брун­жа, за­чер­ти­ла воду, за ней косым зе­ле­но­ва­тым по­лот­ном вста­ва­ла вода. Пан­те­лей Про­ко­фье­вич пе­ре­би­рал об­руб­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми дер­жак чер­па­ла.

— За­вер­ни его на воду! Держи, а то пилой рубанёт!

— Не­бось!

Боль­шой из­жел­та-⁠крас­ный сазан под­нял­ся на по­верх­ность, вспе­нил воду и, угнув тупую ло­ба­стую го­ло­ву, опять ша­рах­нул­ся вглубь.

— Давит, аж рука за­не­ме­ла... Нет, по­го­ди!

— Держи, Гриш­ка!

— Держу-⁠у-⁠у!

— Гляди под бар­кас не пущай!.. Гляди!

Пе­ре­во­дя дух, подвёл Гри­го­рий к бар­ка­су ле­жав­ше­го на боку са­за­на. Ста­рик су­нул­ся было с чер­па­лом, но сазан, на­пря­гая по­след­ние силы, вновь ушёл в глу­би­ну.

— Го­ло­ву его поды­май! Нехай глот­нет ветру, он по­смир­не­ет.

Вы­во­див, Гри­го­рий снова под­тя­нул к бар­ка­су из­му­чен­но­го са­за­на. Зевая ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, тот ткнул­ся носом в шер­ша­вый борт и стал, пе­ре­ли­вая ше­ве­ля­ще­е­ся оран­же­вое зо­ло­то плав­ни­ков.

— От­во­е­вал­ся! — кряк­нул Пан­те­лей Про­ко­фье­вич, под­де­вая его чер­па­ком.

По­си­де­ли ещё с пол­ча­са. Сти­хал са­за­ний бой.

— Сма­ты­вай, Гриш­ка. Долж­но, по­след­не­го за­пряг­ли, ишо не дождёмся.

Со­бра­лись. Гри­го­рий от­толк­нул­ся от бе­ре­га. Про­еха­ли по­ло­ви­ну пути. По лицу отца Гри­го­рий видел, что хочет тот что-⁠то ска­зать, но ста­рик молча по­гля­ды­вал на размётан­ные под горой дворы ху­то­ра.

— Ты, Гри­го­рий, вот что... — не­ре­ши­тель­но начал он, те­ре­бя за­вяз­ки ле­жав­ше­го под но­га­ми мешка, — при­ме­чаю, ты, никак, с Ак­си­ньей Аста­хо­вой...

Гри­го­рий густо по­крас­нел, от­вер­нул­ся. Во­рот­ник ру­ба­хи, вре­за­ясь в му­ску­ли­стую прижжённую солн­це­гре­вом шею, вы­да­вил белую по­лос­ку.

— Ты гляди, па­рень, — уже жёстко и зло про­дол­жал ста­рик, — я с тобой не так за­гу­та­рю. Сте­пан нам сосед, и с его бабой не доз­во­лю ба­ло­вать. Тут дело могет до греха взыг­рать, а я наперёд упре­ждаю: при­ме­чу — за­по­рю!

Пан­те­лей Про­ко­фье­вич ссу­чил паль­цы в уз­ло­ва­тый кулак, — жмуря вы­пук­лые глаза, гля­дел, как с лица сына сли­ва­ла кровь.

— На­го­во­ры, — глухо, как из воды, бурк­нул Гри­го­рий и прямо в си­не­ва­тую пе­ре­но­си­цу по­гля­дел отцу.

— Ты по­мал­ки­вай.

— Мало что люди гу­та­рют...

— Цыц, сукин сын!

Гри­го­рий слёг над веслом. Бар­кас за­хо­дил скач­ка­ми. За­ви­туш­ка­ми за­пля­са­ла лю­лю­ка­ю­щая за кор­мой вода.

До при­ста­ни мол­ча­ли оба. Уже подъ­ез­жая к бе­ре­гу, отец на­пом­нил:

— Гляди не за­будь, а нет — с но­неш­не­го дня при­крыть все иг­ри­ща. Чтоб с базу ни шагу. Так-⁠то!

Про­мол­чал Гри­го­рий. При­мы­кая бар­кас, спро­сил:

— Рыбу бабам от­дать?

— По­не­си куп­цам про­дай, — по­мяг­чел ста­рик, — на табак раз­живёшься.

По­ку­сы­вая губы, шёл Гри­го­рий по­за­ди отца. «Вы­ку­си, батя, хоть стре­но­жен­ный, уйду ноне на иг­ри­ще», — думал, злоб­но об­гры­зая гла­за­ми кру­той от­цов­ский за­ты­лок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Леса, прон­зи­тель­но брун­жа, за­чер­ти­ла воду, за ней косым зе­ле­но­ва­тым по­лот­ном вста­ва­ла вода. Пан­те­лей Про­ко­фье­вич пе­ре­би­рал об­руб­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми дер­жак чер­па­ла.

— За­вер­ни его на воду! Держи, а то пилой рубанёт!

— Не­бось!

Боль­шой из­жел­та-⁠крас­ный сазан под­нял­ся на по­верх­ность, вспе­нил воду и, угнув тупую ло­ба­стую го­ло­ву, опять ша­рах­нул­ся вглубь.

— Давит, аж рука за­не­ме­ла... Нет, по­го­ди!

— Держи, Гриш­ка!

— Держу-⁠у-⁠у!

— Гляди под бар­кас не пущай!.. Гляди!

Пе­ре­во­дя дух, подвёл Гри­го­рий к бар­ка­су ле­жав­ше­го на боку са­за­на. Ста­рик су­нул­ся было с чер­па­лом, но сазан, на­пря­гая по­след­ние силы, вновь ушёл в глу­би­ну.

— Го­ло­ву его поды­май! Нехай глот­нет ветру, он по­смир­не­ет.

Вы­во­див, Гри­го­рий снова под­тя­нул к бар­ка­су из­му­чен­но­го са­за­на. Зевая ши­ро­ко рас­кры­тым ртом, тот ткнул­ся носом в шер­ша­вый борт и стал, пе­ре­ли­вая ше­ве­ля­ще­е­ся оран­же­вое зо­ло­то плав­ни­ков.

— От­во­е­вал­ся! — кряк­нул Пан­те­лей Про­ко­фье­вич, под­де­вая его чер­па­ком.

По­си­де­ли ещё с пол­ча­са. Сти­хал са­за­ний бой.

— Сма­ты­вай, Гриш­ка. Долж­но, по­след­не­го за­пряг­ли, ишо не дождёмся.

Со­бра­лись. Гри­го­рий от­толк­нул­ся от бе­ре­га. Про­еха­ли по­ло­ви­ну пути. По лицу отца Гри­го­рий видел, что хочет тот что-⁠то ска­зать, но ста­рик молча по­гля­ды­вал на размётан­ные под горой дворы ху­то­ра.

— Ты, Гри­го­рий, вот что... — не­ре­ши­тель­но начал он, те­ре­бя за­вяз­ки ле­жав­ше­го под но­га­ми мешка, — при­ме­чаю, ты, никак, с Ак­си­ньей Аста­хо­вой...

Гри­го­рий густо по­крас­нел, от­вер­нул­ся. Во­рот­ник ру­ба­хи, вре­за­ясь в му­ску­ли­стую прижжённую солн­це­гре­вом шею, вы­да­вил белую по­лос­ку.

— Ты гляди, па­рень, — уже жёстко и зло про­дол­жал ста­рик, — я с тобой не так за­гу­та­рю. Сте­пан нам сосед, и с его бабой не доз­во­лю ба­ло­вать. Тут дело могет до греха взыг­рать, а я наперёд упре­ждаю: при­ме­чу — за­по­рю!

Пан­те­лей Про­ко­фье­вич ссу­чил паль­цы в уз­ло­ва­тый кулак, — жмуря вы­пук­лые глаза, гля­дел, как с лица сына сли­ва­ла кровь.

— На­го­во­ры, — глухо, как из воды, бурк­нул Гри­го­рий и прямо в си­не­ва­тую пе­ре­но­си­цу по­гля­дел отцу.

— Ты по­мал­ки­вай.

— Мало что люди гу­та­рют...

— Цыц, сукин сын!

Гри­го­рий слёг над веслом. Бар­кас за­хо­дил скач­ка­ми. За­ви­туш­ка­ми за­пля­са­ла лю­лю­ка­ю­щая за кор­мой вода.

До при­ста­ни мол­ча­ли оба. Уже подъ­ез­жая к бе­ре­гу, отец на­пом­нил:

— Гляди не за­будь, а нет — с но­неш­не­го дня при­крыть все иг­ри­ща. Чтоб с базу ни шагу. Так-⁠то!

Про­мол­чал Гри­го­рий. При­мы­кая бар­кас, спро­сил:

— Рыбу бабам от­дать?

— По­не­си куп­цам про­дай, — по­мяг­чел ста­рик, — на табак раз­живёшься.

По­ку­сы­вая губы, шёл Гри­го­рий по­за­ди отца. «Вы­ку­си, батя, хоть стре­но­жен­ный, уйду ноне на иг­ри­ще», — думал, злоб­но об­гры­зая гла­за­ми кру­той от­цов­ский за­ты­лок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (вы­хо­дя из кухни). Ну, обыг­ра­ли та­та­ри­на? Во­доч­ку пить пойдёте?

Барон. Идём с нами!

Сатин. По­смот­реть бы, каков ты есть пья­ный!

Лука. Не лучше трез­во­го-⁠то...

Актёр. Идем, ста­рик... я тебе про­де­кла­ми­рую куп­ле­ты...

Лука. Чего это?

Актёр. Стихи, — по­ни­ма­ешь?

Лука. Стихи-⁠и! А на что они мне, стихи-⁠то?..

Актёр. Это — смеш­но... А ино­гда — груст­но...

Сатин. Ну, куп­ле­тист, идёшь? (Ухо­дит с Ба­ро­ном.)

Актёр. Иду... я до­го­ню! Вот, на­при­мер, ста­рик, из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния... на­ча­ло я забыл... забыл! (По­ти­ра­ет лоб.)

Буб­нов. Го­то­во! Про­па­ла твоя дамка... ходи!

Мед­ве­дев. Не туда я пошёл... по­стре­ли её!

Актёр. Рань­ше, когда мой ор­га­низм не был отрав­лен ал­ко­го­лем, у меня, ста­рик, была хо­ро­шая па­мять... А те­перь вот... кон­че­но, брат! Всё кон­че­но для меня! Я все­гда читал это сти­хо­тво­ре­ние с боль­шим успе­хом... гром ап­ло­дис­мен­тов! Ты... не зна­ешь, что такое ап­ло­дис­мен­ты... это, брат, как... водка!.. Бы­ва­ло, выйду, вста­ну вот так... (Ста­но­вит­ся в позу.) Вста­ну... и... (Мол­чит.) Ни­че­го не помню... ни слова... не помню! Лю­би­мое сти­хо­тво­ре­ние... плохо это, ста­рик?

Лука. Да уж чего хо­ро­ше­го, коли лю­би­мое забыл? В лю­би­мом — вся душа...

Актёр. Про­пил я душу, ста­рик... я, брат, погиб... А по­че­му — погиб? Веры у меня не было... Кон­чен я...

Лука. Ну, чего? Ты... ле­чись! От пьян­ства нынче лечат, слышь! Бес­плат­но, бра­ток, лечат... такая уж ле­чеб­ни­ца устро­е­на для пья­ниц... чтобы, зна­чит, даром их ле­чить... При­зна­ли, ви­дишь, что пья­ни­ца — тоже че­ло­век... и даже — рады, когда он ле­чить­ся же­ла­ет! Ну-⁠ка вот, валяй! Иди...

Актёр(за­дум­чи­во). Куда? Где это?

Лука. А это... в одном го­ро­де... как его? На­зва­ние у него эда­кое... Да я тебе город на­зо­ву!.. Ты толь­ко вот чего: ты пока го­товь­ся! Воз­дер­жись... возь­ми себя в руки и — терпи... А потом — вы­ле­чишь­ся... и начнёшь жить снова... хо­ро­шо, брат, снова-⁠то! Ну, решай... в два приёма...

Актёр (улы­ба­ясь). Снова... сна­ча­ла... Это — хо­ро­шо. Н-⁠да... Снова? (Смеётся.) Ну... да! Я могу?! Ведь могу, а?

Лука. А чего? Че­ло­век — всё может... лишь бы за­хо­тел...

Актёр (вдруг, как бы проснув­шись). Ты — чудак! Про­щай пока! (Сви­стит.) Ста­ри­чок... про­щай... (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (вы­хо­дя из кухни). Ну, обыг­ра­ли та­та­ри­на? Во­доч­ку пить пойдёте?

Барон. Идём с нами!

Сатин. По­смот­реть бы, каков ты есть пья­ный!

Лука. Не лучше трез­во­го-⁠то...

Актёр. Идем, ста­рик... я тебе про­де­кла­ми­рую куп­ле­ты...

Лука. Чего это?

Актёр. Стихи, — по­ни­ма­ешь?

Лука. Стихи-⁠и! А на что они мне, стихи-⁠то?..

Актёр. Это — смеш­но... А ино­гда — груст­но...

Сатин. Ну, куп­ле­тист, идёшь? (Ухо­дит с Ба­ро­ном.)

Актёр. Иду... я до­го­ню! Вот, на­при­мер, ста­рик, из од­но­го сти­хо­тво­ре­ния... на­ча­ло я забыл... забыл! (По­ти­ра­ет лоб.)

Буб­нов. Го­то­во! Про­па­ла твоя дамка... ходи!

Мед­ве­дев. Не туда я пошёл... по­стре­ли её!

Актёр. Рань­ше, когда мой ор­га­низм не был отрав­лен ал­ко­го­лем, у меня, ста­рик, была хо­ро­шая па­мять... А те­перь вот... кон­че­но, брат! Всё кон­че­но для меня! Я все­гда читал это сти­хо­тво­ре­ние с боль­шим успе­хом... гром ап­ло­дис­мен­тов! Ты... не зна­ешь, что такое ап­ло­дис­мен­ты... это, брат, как... водка!.. Бы­ва­ло, выйду, вста­ну вот так... (Ста­но­вит­ся в позу.) Вста­ну... и... (Мол­чит.) Ни­че­го не помню... ни слова... не помню! Лю­би­мое сти­хо­тво­ре­ние... плохо это, ста­рик?

Лука. Да уж чего хо­ро­ше­го, коли лю­би­мое забыл? В лю­би­мом — вся душа...

Актёр. Про­пил я душу, ста­рик... я, брат, погиб... А по­че­му — погиб? Веры у меня не было... Кон­чен я...

Лука. Ну, чего? Ты... ле­чись! От пьян­ства нынче лечат, слышь! Бес­плат­но, бра­ток, лечат... такая уж ле­чеб­ни­ца устро­е­на для пья­ниц... чтобы, зна­чит, даром их ле­чить... При­зна­ли, ви­дишь, что пья­ни­ца — тоже че­ло­век... и даже — рады, когда он ле­чить­ся же­ла­ет! Ну-⁠ка вот, валяй! Иди...

Актёр(за­дум­чи­во). Куда? Где это?

Лука. А это... в одном го­ро­де... как его? На­зва­ние у него эда­кое... Да я тебе город на­зо­ву!.. Ты толь­ко вот чего: ты пока го­товь­ся! Воз­дер­жись... возь­ми себя в руки и — терпи... А потом — вы­ле­чишь­ся... и начнёшь жить снова... хо­ро­шо, брат, снова-⁠то! Ну, решай... в два приёма...

Актёр (улы­ба­ясь). Снова... сна­ча­ла... Это — хо­ро­шо. Н-⁠да... Снова? (Смеётся.) Ну... да! Я могу?! Ведь могу, а?

Лука. А чего? Че­ло­век — всё может... лишь бы за­хо­тел...

Актёр (вдруг, как бы проснув­шись). Ты — чудак! Про­щай пока! (Сви­стит.) Ста­ри­чок... про­щай... (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-⁠то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю.

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!

Ка­те­ри­на. Для меня, ма­мень­ка, все одно, что род­ная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ка­ба­но­ва. Ты бы, ка­жет­ся, могла и по­мол­чать, коли тебя не спра­ши­ва­ют. Не за­сту­пай­ся, ма­туш­ка, не обижу, не­бось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не за­бы­вай! Что ты вы­ско­чи­ла в гла­зах-⁠то по­юлить! Чтобы ви­де­ли, что ли, как ты мужа лю­бишь? Так знаем, знаем, в гла­зах-⁠то ты это всем до­ка­зы­ва­ешь.

Вар­ва­ра (про себя). Нашла место на­став­ле­ния чи­тать.

Ка­те­ри­на. Ты про меня, ма­мень­ка, на­прас­но это го­во­ришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ни­че­го я из себя не до­ка­зы­ваю.

Ка­ба­но­ва. Да я об тебе и го­во­рить не хо­те­ла; а так, к слову при­ш­лось.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-⁠то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю.

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!

Ка­те­ри­на. Для меня, ма­мень­ка, все одно, что род­ная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ка­ба­но­ва. Ты бы, ка­жет­ся, могла и по­мол­чать, коли тебя не спра­ши­ва­ют. Не за­сту­пай­ся, ма­туш­ка, не обижу, не­бось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не за­бы­вай! Что ты вы­ско­чи­ла в гла­зах-⁠то по­юлить! Чтобы ви­де­ли, что ли, как ты мужа лю­бишь? Так знаем, знаем, в гла­зах-⁠то ты это всем до­ка­зы­ва­ешь.

Вар­ва­ра (про себя). Нашла место на­став­ле­ния чи­тать.

Ка­те­ри­на. Ты про меня, ма­мень­ка, на­прас­но это го­во­ришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ни­че­го я из себя не до­ка­зы­ваю.

Ка­ба­но­ва. Да я об тебе и го­во­рить не хо­те­ла; а так, к слову при­ш­лось.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич весь горел не­тер­пе­ни­ем; его же­ла­ния сбы­лись на­ко­нец. Речь зашла об одном из со­сед­них по­ме­щи­ков. «Дрянь, ари­сто­кра­тиш­ко», — рав­но­душ­но за­ме­тил Ба­за­ров, ко­то­рый встре­чал­ся с ним в Пе­тер­бур­ге.

— Поз­воль­те вас спро­сить, — начал Павел Пет­ро­вич, и губы его за­дро­жа­ли, — по вашим по­ня­ти­ям слова: «дрянь» и «ари­сто­крат» одно и то же озна­ча­ют?

— Я ска­зал: «ари­сто­кра­тиш­ко», — про­го­во­рил Ба­за­ров, ле­ни­во от­хле­бы­вая гло­ток чаю.

— Точно так-⁠с: но я по­ла­гаю, что вы та­ко­го же мне­ния об ари­сто­кра­тах, как и об ари­сто­кра­тиш­ках. Я счи­таю дол­гом объ­явить вам, что я этого мне­ния не раз­де­ляю. Смею ска­зать, меня все знают за че­ло­ве­ка ли­бе­раль­но­го и лю­бя­ще­го про­гресс; но имен­но по­то­му я ува­жаю ари­сто­кра­тов — на­сто­я­щих. Вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (при этих сло­вах Ба­за­ров под­нял глаза на Павла Пет­ро­ви­ча), вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — по­вто­рил он с оже­сто­че­ни­ем, — ан­глий­ских ари­сто­кра­тов. Они не усту­па­ют йоты от прав своих, и по­то­му они ува­жа­ют права дру­гих; они тре­бу­ют ис­пол­не­ния обя­зан­но­стей в от­но­ше­нии к ним, и по­то­му они сами ис­пол­ня­ют свои обя­зан­но­сти. Ари­сто­кра­тия дала сво­бо­ду Ан­глии и под­дер­жи­ва­ет ее.

— Слы­ха­ли мы эту песню много раз, — воз­ра­зил Ба­за­ров, — но что вы хо­ти­те этим до­ка­зать?

— Я эфтим хочу до­ка­зать, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (Павел Пет­ро­вич, когда сер­дил­ся, с на­ме­ре­ни­ем го­во­рил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хо­ро­шо знал, что по­доб­ных слов грам­ма­ти­ка не до­пус­ка­ет. В этой при­чу­де ска­зы­вал­ся оста­ток пре­да­ний Алек­сан­дров­ско­го вре­ме­ни. То­гдаш­ние тузы, в ред­ких слу­ча­ях, когда го­во­ри­ли на род­ном языке, упо­треб­ля­ли одни — эфто, дру­гие — эхто: мы, мол, ко­рен­ные ру­са­ки, и в то же время мы вель­мо­жи, ко­то­рым поз­во­ля­ет­ся пре­не­бре­гать школь­ны­ми пра­ви­ла­ми), я эфтим хочу до­ка­зать, что без чув­ства соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, без ува­же­ния к са­мо­му себе, — а в ари­сто­кра­те эти чув­ства раз­ви­ты, — нет ни­ка­ко­го проч­но­го ос­но­ва­ния об­ще­ствен­но­му... bien public, об­ще­ствен­но­му зда­нию. Лич­ность, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — вот глав­ное: че­ло­ве­че­ская лич­ность долж­на быть креп­ка, как скала, ибо на ней все стро­ит­ся. Я очень хо­ро­шо знаю, на­при­мер, что вы из­во­ли­те на­хо­дить смеш­ны­ми мои при­выч­ки, мой туа­лет, мою опрят­ность на­ко­нец, но это все про­ис­те­ка­ет из чув­ства са­мо­ува­же­ния, из чув­ства долга, да-⁠с, да-⁠с, долга. Я живу в де­рев­не, в глуши, но я не роняю себя, я ува­жаю в себе че­ло­ве­ка.

— Поз­воль­те, Павел Пет­ро­вич, — про­мол­вил Ба­за­ров, — вы вот ува­жа­е­те себя и си­ди­те сложа руки; какая ж от этого поль­за для bien public? Вы бы не ува­жа­ли себя и то же бы де­ла­ли.

Павел Пет­ро­вич по­блед­нел. 

— Это со­вер­шен­но дру­гой во­прос. Мне вовсе не при­хо­дит­ся объ­яс­нять вам те­перь, по­че­му я сижу сложа руки, как вы из­во­ли­те вы­ра­жать­ся. Я хочу толь­ко ска­зать, что ари­сто­кра­тизм — прин­сип, а без прин­си­пов жить в наше время могут одни без­нрав­ствен­ные или пу­стые люди. Я го­во­рил это Ар­ка­дию на дру­гой день его при­ез­да и по­вто­ряю те­перь вам. Не так ли, Ни­ко­лай?

Ни­ко­лай Пет­ро­вич кив­нул го­ло­вой.

— Ари­сто­кра­тизм, ли­бе­ра­лизм, про­гресс, прин­ци­пы, — го­во­рил между тем Ба­за­ров, — по­ду­ма­ешь, сколь­ко ино­стран­ных... и бес­по­лез­ных слов! Рус­ско­му че­ло­ве­ку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-⁠ва­ше­му? По­слу­шать вас, так мы на­хо­дим­ся вне че­ло­ве­че­ства, вне его за­ко­нов. По­ми­луй­те — ло­ги­ка ис­то­рии тре­бу­ет...

— Да на что нам эта ло­ги­ка? Мы и без нее об­хо­дим­ся.

— Как так?

— Да так же. Вы, я на­де­юсь, не нуж­да­е­тесь в ло­ги­ке для того, чтобы по­ло­жить себе кусок хлеба в рот, когда вы го­лод­ны. Куда нам до этих от­вле­чен­но­стей!

Павел Пет­ро­вич взмах­нул ру­ка­ми.

— Я вас не по­ни­маю после этого. Вы оскорб­ля­е­те рус­ский народ. Я не по­ни­маю, как можно не при­зна­вать прин­си­пов, пра­вил! В силу чего же вы дей­ству­е­те?

— Я уже го­во­рил вам, дя­дюш­ка, что мы не при­зна­ем ав­то­ри­те­тов, — вме­шал­ся Ар­ка­дий.

— Мы дей­ству­ем в силу того, что мы при­зна­ем по­лез­ным, — про­мол­вил Ба­за­ров. — В те­пе­реш­нее время по­лез­нее всего от­ри­ца­ние — мы от­ри­ца­ем.

— Все?

— Все.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жена Про­ко­фия умер­ла ве­че­ром этого же дня. Не­до­но­шен­но­го ре­бен­ка, сжа­лив­шись, взяла бабка, Про­ко­фье­ва мать.

Его об­ло­жи­ли па­ре­ны­ми от­ру­бя­ми, поили ко­бы­льим мо­ло­ком и через месяц, убе­див­шись в том, что смуг­лый тур­ко­ва­тый маль­чо­нок вы­жи­вет, по­нес­ли в цер­ковь, окре­сти­ли. На­зва­ли по деду Пан­те­ле­ем. Про­ко­фий вер­нул­ся с ка­тор­ги через две­на­дцать лет. Под­стри­жен­ная рыжая с про­се­дью бо­ро­да и обыч­ная рус­ская одеж­да де­ла­ла его чужим, не­по­хо­жим на ка­за­ка. Он взял сына и стал на хо­зяй­ство.

Пан­те­лей рос ис­чер­на-⁠смуг­лым, бе­до­вым. Схож был на мать лицом и под­бо­ри­стой фи­гу­рой. Женил его Про­ко­фий на ка­зач­ке — до­че­ри со­се­да.

С тех пор и пошла ту­рец­кая кровь скре­щи­вать­ся с ка­за­чьей. От­сю­да и по­ве­лись в ху­то­ре гор­бо­но­сые, ди­ко­ва­то-⁠кра­си­вые ка­за­ки Ме­ле­хо­вы, а по-⁠улич­но­му — Турки.

По­хо­ро­нив отца, въел­ся Пан­те­лей в хо­зяй­ство: за­но­во по­крыл дом, при­ре­зал к усадь­бе с пол­де­ся­ти­ны гу­ле­вой земли, вы­стро­ил новые сараи и амбар под же­стью. Кро­вель­щик по хо­зяй­ско­му за­ка­зу вы­ре­зал из об­рез­ков пару же­стя­ных пе­ту­хов, укре­пил их на крыше ам­ба­ра. Ве­се­ли­ли они ме­ле­хов­ский баз бес­печ­ным своим видом, при­да­вая и ему вид са­мо­до­воль­ный и за­жи­точ­ный.

Под уклон спол­зав­ших год­ков за­кря­жи­стел Пан­те­лей Про­ко­фье­вич: раз­дал­ся в ши­ри­ну, чуть ссу­ту­лил­ся, но все же вы­гля­дел ста­ри­ком склад­ным. Был сух в кости, хром (в мо­ло­до­сти на им­пе­ра­тор­ском смот­ру на скач­ках сло­мал левую ногу), носил в левом ухе се­реб­ря­ную по­лу­ме­ся­цем серь­гу, до ста­ро­сти не сли­ня­ли на нем во­ро­ной масти бо­ро­да и во­ло­сы, в гневе до­хо­дил до бес­па­мят­ства и, как видно, этим рань­ше вре­ме­ни со­ста­рил свою когда-⁠то кра­си­вую, а те­перь сплошь опу­тан­ную па­у­ти­ной мор­щин, до­род­ную жену.

Стар­ший, уже же­на­тый сын его, Петро, на­по­ми­нал мать: не­боль­шой, кур­но­сый, в буй­ной по­ви­те­ли пше­нич­но­го цвета волос, ка­ре­гла­зый; а млад­ший, Гри­го­рий, в отца попер: на пол­го­ло­вы выше Петра, хоть на шесть лет мо­ло­же, такой же, как у бати, вис­лый кор­шу­ня­чий нос, в чуть косых про­ре­зях под­си­нен­ные мин­да­ли­ны го­ря­чих глаз, ост­рые плиты скул об­тя­ну­ты ко­рич­не­вой ру­мя­не­ю­щей кожей. Так же су­ту­лил­ся Гри­го­рий, как и отец, даже в улыб­ке было у обоих общее, зве­ро­ва­тое.

Ду­няш­ка — от­цо­ва сла­бость — длин­но­ру­кий, боль­шегла­зый под­ро­сток, да Пет­ро­ва жена Дарья с малым дитем — вот и вся ме­ле­хов­ская семья.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жена Про­ко­фия умер­ла ве­че­ром этого же дня. Не­до­но­шен­но­го ре­бен­ка, сжа­лив­шись, взяла бабка, Про­ко­фье­ва мать.

Его об­ло­жи­ли па­ре­ны­ми от­ру­бя­ми, поили ко­бы­льим мо­ло­ком и через месяц, убе­див­шись в том, что смуг­лый тур­ко­ва­тый маль­чо­нок вы­жи­вет, по­нес­ли в цер­ковь, окре­сти­ли. На­зва­ли по деду Пан­те­ле­ем. Про­ко­фий вер­нул­ся с ка­тор­ги через две­на­дцать лет. Под­стри­жен­ная рыжая с про­се­дью бо­ро­да и обыч­ная рус­ская одеж­да де­ла­ла его чужим, не­по­хо­жим на ка­за­ка. Он взял сына и стал на хо­зяй­ство.

Пан­те­лей рос ис­чер­на-⁠смуг­лым, бе­до­вым. Схож был на мать лицом и под­бо­ри­стой фи­гу­рой. Женил его Про­ко­фий на ка­зач­ке — до­че­ри со­се­да.

С тех пор и пошла ту­рец­кая кровь скре­щи­вать­ся с ка­за­чьей. От­сю­да и по­ве­лись в ху­то­ре гор­бо­но­сые, ди­ко­ва­то-⁠кра­си­вые ка­за­ки Ме­ле­хо­вы, а по-⁠улич­но­му — Турки.

По­хо­ро­нив отца, въел­ся Пан­те­лей в хо­зяй­ство: за­но­во по­крыл дом, при­ре­зал к усадь­бе с пол­де­ся­ти­ны гу­ле­вой земли, вы­стро­ил новые сараи и амбар под же­стью. Кро­вель­щик по хо­зяй­ско­му за­ка­зу вы­ре­зал из об­рез­ков пару же­стя­ных пе­ту­хов, укре­пил их на крыше ам­ба­ра. Ве­се­ли­ли они ме­ле­хов­ский баз бес­печ­ным своим видом, при­да­вая и ему вид са­мо­до­воль­ный и за­жи­точ­ный.

Под уклон спол­зав­ших год­ков за­кря­жи­стел Пан­те­лей Про­ко­фье­вич: раз­дал­ся в ши­ри­ну, чуть ссу­ту­лил­ся, но все же вы­гля­дел ста­ри­ком склад­ным. Был сух в кости, хром (в мо­ло­до­сти на им­пе­ра­тор­ском смот­ру на скач­ках сло­мал левую ногу), носил в левом ухе се­реб­ря­ную по­лу­ме­ся­цем серь­гу, до ста­ро­сти не сли­ня­ли на нем во­ро­ной масти бо­ро­да и во­ло­сы, в гневе до­хо­дил до бес­па­мят­ства и, как видно, этим рань­ше вре­ме­ни со­ста­рил свою когда-⁠то кра­си­вую, а те­перь сплошь опу­тан­ную па­у­ти­ной мор­щин, до­род­ную жену.

Стар­ший, уже же­на­тый сын его, Петро, на­по­ми­нал мать: не­боль­шой, кур­но­сый, в буй­ной по­ви­те­ли пше­нич­но­го цвета волос, ка­ре­гла­зый; а млад­ший, Гри­го­рий, в отца попер: на пол­го­ло­вы выше Петра, хоть на шесть лет мо­ло­же, такой же, как у бати, вис­лый кор­шу­ня­чий нос, в чуть косых про­ре­зях под­си­нен­ные мин­да­ли­ны го­ря­чих глаз, ост­рые плиты скул об­тя­ну­ты ко­рич­не­вой ру­мя­не­ю­щей кожей. Так же су­ту­лил­ся Гри­го­рий, как и отец, даже в улыб­ке было у обоих общее, зве­ро­ва­тое.

Ду­няш­ка — от­цо­ва сла­бость — длин­но­ру­кий, боль­шегла­зый под­ро­сток, да Пет­ро­ва жена Дарья с малым дитем — вот и вся ме­ле­хов­ская семья.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

За ужи­ном раз­го­ва­ри­ва­ли мало. Осо­бен­но Ба­за­ров почти ни­че­го не го­во­рил, но ел много. Ни­ко­лай Пет­ро­вич рас­ска­зы­вал раз­ные слу­чаи из своей, как он вы­ра­жал­ся фер­мер­ской жизни, тол­ко­вал о пред­сто­я­щих пра­ви­тель­ствен­ных мерах, о ко­ми­те­тах, о де­пу­та­тах, о не­об­хо­ди­мо­сти за­во­дить ма­ши­ны и т. д. Павел Пет­ро­вич мед­лен­но по­ха­жи­вал взад и впе­ред по сто­ло­вой (он ни­ко­гда не ужи­нал), из­ред­ка от­хле­бы­вая из рюмки, на­пол­нен­ной крас­ным вином, и еще реже про­из­но­ся какое-⁠ни­будь за­ме­ча­ние или ско­рее вос­кли­ца­ние, вроде «а! эге! гм!». Ар­ка­дий со­об­щил не­сколь­ко пе­тер­бург­ских но­во­стей, но он ощу­щал не­боль­шую не­лов­кость, ту не­лов­кость, ко­то­рая обык­но­вен­но овла­де­ва­ет мо­ло­дым че­ло­ве­ком, когда он толь­ко что пе­ре­стал быть ре­бен­ком и воз­вра­тил­ся в место, где при­вык­ли ви­деть и счи­тать его ре­бен­ком. Он без нужды рас­тя­ги­вал свою речь, из­бе­гал слова «па­па­ша» и даже раз за­ме­нил его сло­вом «отец», про­из­не­сен­ным, прав­да, сквозь зубы; с из­лиш­нею раз­вяз­но­стью налил себе в ста­кан го­раз­до боль­ше вина, чем са­мо­му хо­те­лось, и выпил все вино. Про­ко­фьич не спус­кал с него глаз и толь­ко гу­ба­ми по­же­вы­вал. После ужина все тот­час разо­шлись.

— А чу­да­ко­ват у тебя дядя, — го­во­рил Ар­ка­дию Ба­за­ров, сидя в ха­ла­те возле его по­сте­ли и на­са­сы­вая ко­рот­кую тру­боч­ку. — Ще­голь­ство какое в де­рев­не, по­ду­ма­ешь! Ногти-⁠то, ногти, хоть на вы­став­ку по­сы­лай!

— Да ведь ты не зна­ешь, — от­ве­тил Ар­ка­дий, — ведь он львом был в свое время. Я когда-ни­будь рас­ска­жу тебе его ис­то­рию. Ведь он кра­сав­цем был, го­ло­ву кру­жил жен­щи­нам.

— Да, вот что! По ста­рой, зна­чит, па­мя­ти. Пле­нять-⁠то здесь, жаль, не­ко­го. Я все смот­рел: эта­кие у него уди­ви­тель­ные во­рот­нич­ки, точно ка­мен­ные, и под­бо­ро­док так ак­ку­рат­но вы­брит. Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич, ведь это смеш­но?

— По­жа­луй; толь­ко он, право, хо­ро­ший че­ло­век.

— Ар­ха­и­че­ское яв­ле­ние! А отец у тебя слав­ный малый. Стихи он на­прас­но чи­та­ет и в хо­зяй­стве вряд ли смыс­лит, но он доб­ряк.

— Отец у меня зо­ло­той че­ло­век.

— За­ме­тил ли ты, что он ро­бе­ет?

Ар­ка­дий кач­нул го­ло­вою, как будто он сам не робел.

— Уди­ви­тель­ное дело, — про­дол­жал Ба­за­ров, — эти ста­рень­кие ро­ман­ти­ки! Разо­вьют в себе нерв­ную си­сте­му до раз­дра­же­ния... ну, рав­но­ве­сие и на­ру­ше­но. Од­на­ко про­щай! В моей ком­на­те ан­глий­ский ру­ко­мой­ник, а дверь не за­пи­ра­ет­ся. Все-⁠таки это по­ощ­рять надо — ан­глий­ские ру­ко­мой­ни­ки, то есть про­гресс!

Ба­за­ров ушел, а Ар­ка­ди­ем овла­де­ло ра­дост­ное чув­ство. Слад­ко за­сы­пать в ро­ди­мом доме, на зна­ко­мой по­сте­ле, под оде­я­лом, над ко­то­рым тру­ди­лись лю­би­мые руки, быть может руки ня­нюш­ки, те лас­ко­вые, доб­рые и не­уто­ми­мые руки. Ар­ка­дий вспом­нил Его­ров­ну, и вздох­нул, и по­же­лал ей цар­ствия не­бес­но­го... О себе он не мо­лил­ся.

И он и Ба­за­ров за­сну­ли скоро, но дру­гие лица в доме долго еще не спали. Воз­вра­ще­ние сына взвол­но­ва­ло Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча. Он лег в по­стель, но не за­га­сил свеч­ки и, под­пер­ши рукою го­ло­ву, думал дол­гие думы. Брат его сидел да­ле­ко за пол­ночь в своем ка­би­не­те, на ши­ро­ком гамбсо­вом крес­ле, перед ка­ми­ном, в ко­то­ром слабо тлел ка­мен­ный уголь. Павел Пет­ро­вич не раз­дел­ся, толь­ко ки­тай­ские крас­ные туфли без зад­ков сме­ни­ли на его ногах ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки. Он дер­жал в руках по­след­ний нумер Galignani, но он не читал; он гля­дел при­сталь­но в камин, где, то за­ми­рая, то вспы­хи­вая, вздра­ги­ва­ло го­лу­бо­ва­тое пламя... Бог знает, где бро­ди­ли его мысли, но не в одном толь­ко про­шед­шем бро­ди­ли они: вы­ра­же­ние его лица было со­сре­до­то­чен­но и угрю­мо, чего не бы­ва­ет, когда че­ло­век занят од­ни­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

За ужи­ном раз­го­ва­ри­ва­ли мало. Осо­бен­но Ба­за­ров почти ни­че­го не го­во­рил, но ел много. Ни­ко­лай Пет­ро­вич рас­ска­зы­вал раз­ные слу­чаи из своей, как он вы­ра­жал­ся фер­мер­ской жизни, тол­ко­вал о пред­сто­я­щих пра­ви­тель­ствен­ных мерах, о ко­ми­те­тах, о де­пу­та­тах, о не­об­хо­ди­мо­сти за­во­дить ма­ши­ны и т. д. Павел Пет­ро­вич мед­лен­но по­ха­жи­вал взад и впе­ред по сто­ло­вой (он ни­ко­гда не ужи­нал), из­ред­ка от­хле­бы­вая из рюмки, на­пол­нен­ной крас­ным вином, и еще реже про­из­но­ся какое-⁠ни­будь за­ме­ча­ние или ско­рее вос­кли­ца­ние, вроде «а! эге! гм!». Ар­ка­дий со­об­щил не­сколь­ко пе­тер­бург­ских но­во­стей, но он ощу­щал не­боль­шую не­лов­кость, ту не­лов­кость, ко­то­рая обык­но­вен­но овла­де­ва­ет мо­ло­дым че­ло­ве­ком, когда он толь­ко что пе­ре­стал быть ре­бен­ком и воз­вра­тил­ся в место, где при­вык­ли ви­деть и счи­тать его ре­бен­ком. Он без нужды рас­тя­ги­вал свою речь, из­бе­гал слова «па­па­ша» и даже раз за­ме­нил его сло­вом «отец», про­из­не­сен­ным, прав­да, сквозь зубы; с из­лиш­нею раз­вяз­но­стью налил себе в ста­кан го­раз­до боль­ше вина, чем са­мо­му хо­те­лось, и выпил все вино. Про­ко­фьич не спус­кал с него глаз и толь­ко гу­ба­ми по­же­вы­вал. После ужина все тот­час разо­шлись.

— А чу­да­ко­ват у тебя дядя, — го­во­рил Ар­ка­дию Ба­за­ров, сидя в ха­ла­те возле его по­сте­ли и на­са­сы­вая ко­рот­кую тру­боч­ку. — Ще­голь­ство какое в де­рев­не, по­ду­ма­ешь! Ногти-⁠то, ногти, хоть на вы­став­ку по­сы­лай!

— Да ведь ты не зна­ешь, — от­ве­тил Ар­ка­дий, — ведь он львом был в свое время. Я когда-ни­будь рас­ска­жу тебе его ис­то­рию. Ведь он кра­сав­цем был, го­ло­ву кру­жил жен­щи­нам.

— Да, вот что! По ста­рой, зна­чит, па­мя­ти. Пле­нять-⁠то здесь, жаль, не­ко­го. Я все смот­рел: эта­кие у него уди­ви­тель­ные во­рот­нич­ки, точно ка­мен­ные, и под­бо­ро­док так ак­ку­рат­но вы­брит. Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич, ведь это смеш­но?

— По­жа­луй; толь­ко он, право, хо­ро­ший че­ло­век.

— Ар­ха­и­че­ское яв­ле­ние! А отец у тебя слав­ный малый. Стихи он на­прас­но чи­та­ет и в хо­зяй­стве вряд ли смыс­лит, но он доб­ряк.

— Отец у меня зо­ло­той че­ло­век.

— За­ме­тил ли ты, что он ро­бе­ет?

Ар­ка­дий кач­нул го­ло­вою, как будто он сам не робел.

— Уди­ви­тель­ное дело, — про­дол­жал Ба­за­ров, — эти ста­рень­кие ро­ман­ти­ки! Разо­вьют в себе нерв­ную си­сте­му до раз­дра­же­ния... ну, рав­но­ве­сие и на­ру­ше­но. Од­на­ко про­щай! В моей ком­на­те ан­глий­ский ру­ко­мой­ник, а дверь не за­пи­ра­ет­ся. Все-⁠таки это по­ощ­рять надо — ан­глий­ские ру­ко­мой­ни­ки, то есть про­гресс!

Ба­за­ров ушел, а Ар­ка­ди­ем овла­де­ло ра­дост­ное чув­ство. Слад­ко за­сы­пать в ро­ди­мом доме, на зна­ко­мой по­сте­ле, под оде­я­лом, над ко­то­рым тру­ди­лись лю­би­мые руки, быть может руки ня­нюш­ки, те лас­ко­вые, доб­рые и не­уто­ми­мые руки. Ар­ка­дий вспом­нил Его­ров­ну, и вздох­нул, и по­же­лал ей цар­ствия не­бес­но­го... О себе он не мо­лил­ся.

И он и Ба­за­ров за­сну­ли скоро, но дру­гие лица в доме долго еще не спали. Воз­вра­ще­ние сына взвол­но­ва­ло Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча. Он лег в по­стель, но не за­га­сил свеч­ки и, под­пер­ши рукою го­ло­ву, думал дол­гие думы. Брат его сидел да­ле­ко за пол­ночь в своем ка­би­не­те, на ши­ро­ком гамбсо­вом крес­ле, перед ка­ми­ном, в ко­то­ром слабо тлел ка­мен­ный уголь. Павел Пет­ро­вич не раз­дел­ся, толь­ко ки­тай­ские крас­ные туфли без зад­ков сме­ни­ли на его ногах ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки. Он дер­жал в руках по­след­ний нумер Galignani, но он не читал; он гля­дел при­сталь­но в камин, где, то за­ми­рая, то вспы­хи­вая, вздра­ги­ва­ло го­лу­бо­ва­тое пламя... Бог знает, где бро­ди­ли его мысли, но не в одном толь­ко про­шед­шем бро­ди­ли они: вы­ра­же­ние его лица было со­сре­до­то­чен­но и угрю­мо, чего не бы­ва­ет, когда че­ло­век занят од­ни­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

«Пу­стырь» — за­со­рен­ное раз­ным хла­мом и за­рос­шее бу­рья­ном дво­ро­вое место. В глу­би­не его — вы­со­кий кир­пич­ный бранд­мау­ер. Он за­кры­ва­ет небо. Около него — кусты бу­зи­ны. На­пра­во — тем­ная, бре­вен­ча­тая стена какой-⁠то на­двор­ной по­строй­ки: сарая или ко­нюш­ни. А на­ле­во — серая, по­кры­тая остат­ка­ми шту­ка­тур­ки стена того дома, в ко­то­ром по­ме­ща­ет­ся ноч­леж­ка Ко­сты­ле­вых. Она стоит наи­скось, так что ее зад­ний угол вы­хо­дит почти на сре­ди­ну пу­сты­ря. Между ею и крас­ной сте­ной — узкий про­ход. В серой стене два окна: одно — в уро­вень с зем­лей, дру­гое — ар­ши­на на два выше и ближе к бранд­мау­е­ру. У этой стены лежат роз­валь­ни квер­ху по­ло­зья­ми и об­ру­бок брев­на, дли­ною ар­ши­на в че­ты­ре. На­пра­во у стены — куча ста­рых досок, брусьев. Вечер, за­хо­дит солн­це, осве­щая бранд­мау­ер крас­но­ва­тым све­том. Ран­няя весна, не­дав­но стаял снег. Чер­ные сучья бу­зи­ны еще без почек. На брев­не сидят рядом На­та­ша и Настя. На дров­нях — Лука и Барон. Клещ лежит на куче де­ре­ва у пра­вой стены. В окне у земли — рожа Буб­но­ва.

Настя (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый, как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

На­та­ша (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Настя. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Буб­нов. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Барон. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Настя. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Буб­нов (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Барон (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Настя (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну.) Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лежа кофей пил...

Лука. А вы — по­го­ди-⁠ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чем дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Буб­нов. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Барон. Ну — даль­ше! 

На­та­ша. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Настя (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в от­да­лен­ную му­зы­ку.) И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьет­ся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — все равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет.)

На­та­ша (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

«Пу­стырь» — за­со­рен­ное раз­ным хла­мом и за­рос­шее бу­рья­ном дво­ро­вое место. В глу­би­не его — вы­со­кий кир­пич­ный бранд­мау­ер. Он за­кры­ва­ет небо. Около него — кусты бу­зи­ны. На­пра­во — тем­ная, бре­вен­ча­тая стена какой-⁠то на­двор­ной по­строй­ки: сарая или ко­нюш­ни. А на­ле­во — серая, по­кры­тая остат­ка­ми шту­ка­тур­ки стена того дома, в ко­то­ром по­ме­ща­ет­ся ноч­леж­ка Ко­сты­ле­вых. Она стоит наи­скось, так что ее зад­ний угол вы­хо­дит почти на сре­ди­ну пу­сты­ря. Между ею и крас­ной сте­ной — узкий про­ход. В серой стене два окна: одно — в уро­вень с зем­лей, дру­гое — ар­ши­на на два выше и ближе к бранд­мау­е­ру. У этой стены лежат роз­валь­ни квер­ху по­ло­зья­ми и об­ру­бок брев­на, дли­ною ар­ши­на в че­ты­ре. На­пра­во у стены — куча ста­рых досок, брусьев. Вечер, за­хо­дит солн­це, осве­щая бранд­мау­ер крас­но­ва­тым све­том. Ран­няя весна, не­дав­но стаял снег. Чер­ные сучья бу­зи­ны еще без почек. На брев­не сидят рядом На­та­ша и Настя. На дров­нях — Лука и Барон. Клещ лежит на куче де­ре­ва у пра­вой стены. В окне у земли — рожа Буб­но­ва.

Настя (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый, как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

На­та­ша (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Настя. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Буб­нов. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Барон. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Настя. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Буб­нов (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Барон (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Настя (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну.) Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лежа кофей пил...

Лука. А вы — по­го­ди-⁠ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чем дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Буб­нов. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Барон. Ну — даль­ше! 

На­та­ша. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Настя (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в от­да­лен­ную му­зы­ку.) И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьет­ся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — все равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет.)

На­та­ша (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

«Пу­стырь» — за­со­рен­ное раз­ным хла­мом и за­рос­шее бу­рья­ном дво­ро­вое место. В глу­би­не его — вы­со­кий кир­пич­ный бранд­мау­ер. Он за­кры­ва­ет небо. Около него — кусты бу­зи­ны. На­пра­во — тем­ная, бре­вен­ча­тая стена какой-⁠то на­двор­ной по­строй­ки: сарая или ко­нюш­ни. А на­ле­во — серая, по­кры­тая остат­ка­ми шту­ка­тур­ки стена того дома, в ко­то­ром по­ме­ща­ет­ся ноч­леж­ка Ко­сты­ле­вых. Она стоит наи­скось, так что ее зад­ний угол вы­хо­дит почти на сре­ди­ну пу­сты­ря. Между ею и крас­ной сте­ной — узкий про­ход. В серой стене два окна: одно — в уро­вень с зем­лей, дру­гое — ар­ши­на на два выше и ближе к бранд­мау­е­ру. У этой стены лежат роз­валь­ни квер­ху по­ло­зья­ми и об­ру­бок брев­на, дли­ною ар­ши­на в че­ты­ре. На­пра­во у стены — куча ста­рых досок, брусьев. Вечер, за­хо­дит солн­це, осве­щая бранд­мау­ер крас­но­ва­тым све­том. Ран­няя весна, не­дав­но стаял снег. Чер­ные сучья бу­зи­ны еще без почек. На брев­не сидят рядом На­та­ша и Настя. На дров­нях — Лука и Барон. Клещ лежит на куче де­ре­ва у пра­вой стены. В окне у земли — рожа Буб­но­ва.

Настя (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый, как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

На­та­ша (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Настя. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Буб­нов. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Барон. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Настя. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Буб­нов (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Барон (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Настя (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну.) Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лежа кофей пил...

Лука. А вы — по­го­ди-⁠ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чем дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Буб­нов. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Барон. Ну — даль­ше! 

На­та­ша. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Настя (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в от­да­лен­ную му­зы­ку.) И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьет­ся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — все равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет.)

На­та­ша (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

«Пу­стырь» — за­со­рен­ное раз­ным хла­мом и за­рос­шее бу­рья­ном дво­ро­вое место. В глу­би­не его — вы­со­кий кир­пич­ный бранд­мау­ер. Он за­кры­ва­ет небо. Около него — кусты бу­зи­ны. На­пра­во — тем­ная, бре­вен­ча­тая стена какой-⁠то на­двор­ной по­строй­ки: сарая или ко­нюш­ни. А на­ле­во — серая, по­кры­тая остат­ка­ми шту­ка­тур­ки стена того дома, в ко­то­ром по­ме­ща­ет­ся ноч­леж­ка Ко­сты­ле­вых. Она стоит наи­скось, так что ее зад­ний угол вы­хо­дит почти на сре­ди­ну пу­сты­ря. Между ею и крас­ной сте­ной — узкий про­ход. В серой стене два окна: одно — в уро­вень с зем­лей, дру­гое — ар­ши­на на два выше и ближе к бранд­мау­е­ру. У этой стены лежат роз­валь­ни квер­ху по­ло­зья­ми и об­ру­бок брев­на, дли­ною ар­ши­на в че­ты­ре. На­пра­во у стены — куча ста­рых досок, брусьев. Вечер, за­хо­дит солн­це, осве­щая бранд­мау­ер крас­но­ва­тым све­том. Ран­няя весна, не­дав­но стаял снег. Чер­ные сучья бу­зи­ны еще без почек. На брев­не сидят рядом На­та­ша и Настя. На дров­нях — Лука и Барон. Клещ лежит на куче де­ре­ва у пра­вой стены. В окне у земли — рожа Буб­но­ва.

Настя (за­крыв глаза и качая го­ло­вой в такт сло­вам, пе­ву­че рас­ска­зы­ва­ет). Вот при­хо­дит он ночью в сад, в бе­сед­ку, как мы уго­во­ри­лись... а уж я его давно жду и дрожу от стра­ха и горя. Он тоже дро­жит весь и — белый, как мел, а в руках у него ле­во­рверт...

На­та­ша (гры­зет се­меч­ки). Ишь! Видно, прав­ду го­во­рят, что сту­ден­ты — от­ча­ян­ные...

Настя. И го­во­рит он мне страш­ным го­ло­сом: «Дра­го­цен­ная моя лю­бовь...»

Буб­нов. Хо-⁠хо! Дра­го­цен­ная?

Барон. По­го­ди! Не любо — не слу­шай, а врать не мешай... Даль­ше!

Настя. «Не­на­гляд­ная, го­во­рит, моя лю­бовь! Ро­ди­те­ли, го­во­рит, со­гла­сия сво­е­го не дают, чтобы я вен­чал­ся с тобой... и гро­зят меня на­ве­ки про­клясть за лю­бовь к тебе. Ну и дол­жен, го­во­рит, я от этого ли­шить себя жизни...» А ле­во­рверт у него — аг­ро­мад­ный и за­ря­жен де­ся­тью пу­ля­ми... «Про­щай, го­во­рит, лю­без­ная по­дру­га моего серд­ца! — ре­шил­ся я бес­по­во­рот­но... жить без тебя — никак не могу». И от­ве­ча­ла я ему: «Не­за­бвен­ный друг мой... Рауль...»

Буб­нов (удив­лен­ный). Чего-⁠о? Как? Краул?

Барон (хо­хо­чет). На­сть­ка! Да ведь... ведь про­шлый раз — Га­стон был!

Настя (вска­ки­вая). Мол­чи­те... не­счаст­ные! Ах... бро­дя­чие со­ба­ки! Разве... разве вы мо­же­те по­ни­мать... лю­бовь? На­сто­я­щую лю­бовь? А у меня — была она... на­сто­я­щая! (Ба­ро­ну.) Ты! Ни­чтож­ный!.. Об­ра­зо­ван­ный ты че­ло­век... го­во­ришь — лежа кофей пил...

Лука. А вы — по­го­ди-⁠ите! Вы — не ме­шай­те! Уважь­те че­ло­ве­ку... не в слове — дело, а — по­че­му слово го­во­рит­ся? — вот в чем дело! Рас­ска­зы­вай, де­вуш­ка, ни­че­го!

Буб­нов. Рас­кра­ши­вай, во­ро­на, перья... валяй!

Барон. Ну — даль­ше! 

На­та­ша. Не слу­шай их... что они? Они — из за­ви­сти это... про себя им ска­зать не­че­го...

Настя (снова са­дит­ся). Не хочу боль­ше! Не буду го­во­рить... Коли они не верят... коли сме­ют­ся... (Вдруг, пре­ры­вая речь, мол­чит не­сколь­ко се­кунд и, вновь за­крыв глаза, про­дол­жа­ет го­ря­чо и гром­ко, по­ма­хи­вая рукой в такт речи и точно вслу­ши­ва­ясь в от­да­лен­ную му­зы­ку.) И вот — от­ве­чаю я ему: «Ра­дость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе не­воз­мож­но жить на свете... по­то­му как люблю я тебя безум­но и буду лю­бить, пока серд­це бьет­ся во груди моей! Но, го­во­рю, не лишай себя мо­ло­дой твоей жизни... как нужна она до­ро­гим твоим ро­ди­те­лям, для ко­то­рых ты — вся их ра­дость... Брось меня! Пусть лучше я про­па­ду... от тоски по тебе, жизнь моя... я — одна... я — та­ков­ская! Пус­кай уж я... по­ги­баю, — все равно! Я — ни­ку­да не го­жусь... и нет мне ни­че­го... нет ни­че­го...» (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми и без­звуч­но пла­чет.)

На­та­ша (от­вер­ты­ва­ясь в сто­ро­ну, не­гром­ко). Не плачь... не надо!

Лука, улы­ба­ясь, гла­дит го­ло­ву Насти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лука (за­дум­чи­во, Буб­но­ву). Вот... ты го­во­ришь — прав­да... Она, прав­да-⁠то, — не все­гда по не­ду­гу че­ло­ве­ку... не все­гда прав­дой душу вы­ле­чишь... Был, при­мер­но, такой слу­чай: знал я од­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый в пра­вед­ную землю верил...

Буб­нов. Во что-⁠о?

Лука. В пра­вед­ную землю. Долж­на, го­во­рил, быть на свете пра­вед­ная земля... в той, де­скать, земле — осо­бые люди на­се­ля­ют... хо­ро­шие люди! друг друж­ку они ува­жа­ют, друг друж­ке — зав­ся­ко-⁠про­сто — по­мо­га­ют... и все у них слав­но-⁠хо­ро­шо! И вот че­ло­век все со­би­рал­ся идти... пра­вед­ную эту землю ис­кать. Был он — бед­ный, жил — плохо... и, когда при­хо­ди­лось ему так уж труд­но, что хоть ло­жись да по­ми­рай, — духа он не терял, а все, бы­ва­ло, усме­хал­ся толь­ко да вы­ска­зы­вал: «Ни­че­го! по­терп­лю! Еще не­сколь­ко — пожду... а потом — брошу всю эту жизнь и — уйду в пра­вед­ную землю...» Одна у него ра­дость была — земля эта...

Пепел. Ну? Пошел?

Буб­нов. Куда? Хо-⁠хо!

Лука. И вот в это место — в Си­би­ри дело-⁠то было — при­сла­ли ссыль­но­го, уче­но­го... с кни­га­ми, с пла­на­ми он, уче­ный-⁠то, и со вся­ки­ми шту­ка­ми... Че­ло­век и го­во­рит уче­но­му: «По­ка­жи ты мне, сде­лай ми­лость, где лежит пра­вед­ная земля и как туда до­ро­га?» Сей­час это уче­ный книги рас­крыл, планы раз­ло­жил... гля­дел-⁠гля­дел — нет нигде пра­вед­ной земли! Все верно, все земли по­ка­за­ны, а пра­вед­ной — нет!..

Пепел (не­гром­ко). Ну? Нету?

На­та­ша. По­го­ди ты... ну, де­душ­ка?

Лука. Че­ло­век — не верит... Долж­на, го­во­рит, быть... ищи лучше! А то, го­во­рит, книги и планы твои — ни к чему, если пра­вед­ной земли нет... Уче­ный — в обиду. Мои, го­во­рит, планы самые вер­ные, а пра­вед­ной земли вовсе нигде нет. Ну, тут и че­ло­век рас­сер­дил­ся — как так? Жил-⁠жил, тер­пел-⁠тер­пел и все верил — есть! а по пла­нам вы­хо­дит — нету! Гра­беж!.. И го­во­рит он уче­но­му: «Ах ты... сво­лочь эда­кой! Под­лец ты, а не уче­ный...» Да в ухо ему — раз! Да еще!.. (По­мол­чав.) А после того пошел домой — и уда­вил­ся!..

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич вышел, а Ба­за­ров по­сто­ял перед две­рью и вдруг вос­клик­нул: «Фу ты, черт! как кра­си­во и как глупо! Экую мы ко­ме­дию от­ло­ма­ли! Уче­ные со­ба­ки так на зад­них лапах тан­цу­ют. А от­ка­зать было не­воз­мож­но; ведь он меня, чего доб­ро­го, уда­рил бы, и тогда... (Ба­за­ров по­блед­нел при одной этой мысли; вся его гор­дость так и под­ня­лась на дыбы.) Тогда при­ш­лось бы за­ду­шить его, как ко­тен­ка». Он воз­вра­тил­ся к сво­е­му мик­ро­ско­пу, но серд­це у него рас­ше­ве­ли­лось, и спо­кой­ствие, не­об­хо­ди­мое для на­блю­де­ний, ис­чез­ло. «Он нас уви­дел се­год­ня, — думал он, — но не­уже­ли ж это он за брата так всту­пил­ся? Да и что за важ­ность по­це­луй? Тут что-⁠ни­будь дру­гое есть. Ба! да не влюб­лен ли он сам? Ра­зу­ме­ет­ся, влюб­лен; это ясно как день. Какой пе­ре­плет, по­ду­ма­ешь!.. Сквер­но! — решил он на­ко­нец, — сквер­но, с какой сто­ро­ны ни по­смот­ри. Во-⁠пер­вых, надо будет под­став­лять лоб и во вся­ком слу­чае уехать; а тут Ар­ка­дий... и эта божья ко­ров­ка, Ни­ко­лай Пет­ро­вич. Сквер­но, сквер­но».

День про­шел как-⁠то осо­бен­но тихо и вяло. Фе­неч­ки слов­но на свете не бы­ва­ло; она си­де­ла в своей ком­нат­ке, как мы­шо­нок в норке. Ни­ко­лай Пет­ро­вич имел вид оза­бо­чен­ный. Ему до­нес­ли, что в его пше­ни­це, на ко­то­рую он осо­бен­но на­де­ял­ся, по­ка­за­лась го­лов­ня. Павел Пет­ро­вич по­дав­лял всех, даже Про­ко­фьи­ча, своею ле­де­ня­щею веж­ли­во­стью. Ба­за­ров начал было пись­мо к отцу, да разо­рвал его и бро­сил под стол. «Умру, — по­ду­мал он, — узна­ют; да я не умру. Нет, я еще долго на свете ма­я­чить буду». Он велел Петру прий­ти к нему на сле­ду­ю­щий день чуть свет для важ­но­го дела; Петр во­об­ра­зил, что он хочет взять его с собой в Пе­тер­бург. Ба­за­ров лег позд­но, и всю ночь его му­чи­ли бес­по­ря­доч­ные сны... Один­цо­ва кру­жи­лась перед ним, она же была его мать, за ней хо­ди­ла ко­шеч­ка с чер­ны­ми уси­ка­ми, и эта ко­шеч­ка была Фе­неч­ка; а Павел Пет­ро­вич пред­став­лял­ся ему боль­шим лесом, с ко­то­рым он все-⁠таки дол­жен был драть­ся. Петр раз­бу­дил его в че­ты­ре часа; он тот­час одел­ся и вышел с ним.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять или про­чие ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те, ко­то­рый час. А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли! Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше, сте­пен­ство. Ну что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают, про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой. Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю; а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, много; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были?

Дикой. Какие-⁠такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое, по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри.

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну, как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А, го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные, при­слу­шай­те-⁠ко, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Дикой. Что ж ты, укра­дешь, что ли, у кого! Дер­жи­те его! Эта­кой фаль­ши­вый му­жи­чон­ко! С этим на­ро­дом ка­ко­му надо быть че­ло­ве­ку? Я уж не знаю. (Об­ра­ща­ясь к на­ро­ду). Да вы, про­кля­тые, хоть кого в грех вве­де­те! Вот не хотел нынче сер­дить­ся, а он, как на­роч­но, рас­сер­дил-⁠таки. Чтоб ему про­ва­лить­ся! (Сер­ди­то). Пе­ре­стал, что ль, дож­дик-⁠то?

1-⁠й. Ка­жет­ся, пе­ре­стал.

Дикой. Ка­жет­ся! А ты, дурак, сходи да по­смот­ри. А то — ка­жет­ся!

1-⁠й (выйдя из-⁠под сво­дов). Пе­ре­стал!

Вар­ва­ра. Ка­жет­ся, он!

Борис (про­хо­дит в глу­би­не сцены). Сс-⁠сс!

Борис (огля­ды­ва­ет­ся). Поди сюда. (Манит рукой.)

Вар­ва­ра (вхо­дит). Что нам с Ка­те­ри­ной-⁠то де­лать? Скажи на ми­лость!

Борис. А что?

Вар­ва­ра. Беда ведь, да и толь­ко. Муж при­е­хал, ты зна­ешь ли это? И не ждали его, а он при­е­хал.

Борис. Нет, я не знал.

Вар­ва­ра. Она про­сто сама не своя сде­ла­лась!

Борис. Видно, толь­ко я и пожил де­ся­ток день­ков, пока его не было. Уж те­перь не уви­дишь ее!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять или про­чие ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те, ко­то­рый час. А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли! Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше, сте­пен­ство. Ну что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают, про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой. Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю; а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, много; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были?

Дикой. Какие-⁠такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое, по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри.

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну, как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А, го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные, при­слу­шай­те-⁠ко, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Дикой. Что ж ты, укра­дешь, что ли, у кого! Дер­жи­те его! Эта­кой фаль­ши­вый му­жи­чон­ко! С этим на­ро­дом ка­ко­му надо быть че­ло­ве­ку? Я уж не знаю. (Об­ра­ща­ясь к на­ро­ду). Да вы, про­кля­тые, хоть кого в грех вве­де­те! Вот не хотел нынче сер­дить­ся, а он, как на­роч­но, рас­сер­дил-⁠таки. Чтоб ему про­ва­лить­ся! (Сер­ди­то). Пе­ре­стал, что ль, дож­дик-⁠то?

1-⁠й. Ка­жет­ся, пе­ре­стал.

Дикой. Ка­жет­ся! А ты, дурак, сходи да по­смот­ри. А то — ка­жет­ся!

1-⁠й (выйдя из-⁠под сво­дов). Пе­ре­стал!

Вар­ва­ра. Ка­жет­ся, он!

Борис (про­хо­дит в глу­би­не сцены). Сс-⁠сс!

Борис (огля­ды­ва­ет­ся). Поди сюда. (Манит рукой.)

Вар­ва­ра (вхо­дит). Что нам с Ка­те­ри­ной-⁠то де­лать? Скажи на ми­лость!

Борис. А что?

Вар­ва­ра. Беда ведь, да и толь­ко. Муж при­е­хал, ты зна­ешь ли это? И не ждали его, а он при­е­хал.

Борис. Нет, я не знал.

Вар­ва­ра. Она про­сто сама не своя сде­ла­лась!

Борис. Видно, толь­ко я и пожил де­ся­ток день­ков, пока его не было. Уж те­перь не уви­дишь ее!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Актер (оста­нав­ли­ва­ет­ся, не за­тво­ряя двери, на по­ро­ге и, при­дер­жи­ва­ясь ру­ка­ми за ко­ся­ки, кри­чит). Ста­рик, эй! Ты где? Я — вспом­нил... слу­шай.

Актер. Ста­рик!..

На­та­ша (сме­ет­ся). Чу­че­ло! На­ли­зал­ся...

Актер (обо­ра­чи­ва­ясь к ней). А-а, это ты? А — где ста­ри­чок... милый ста­ри­каш­ка? Здесь, по-⁠ви­ди­мо­му, — ни­ко­го нет... На­та­ша, про­щай! Про­щай... да!

На­та­ша (входя). Не здо­ро­вал­ся, а про­ща­ешь­ся...

Актер (за­го­ра­жи­ва­ет ей до­ро­гу). Я — уез­жаю, ухожу... На­ста­нет весна — и меня боль­ше нет...

На­та­ша. Пусти-⁠ка... куда это ты?

Актер. Ис­кать город... ле­чить­ся... Ты — тоже уходи... Офе­лия... иди в мо­на­стырь... По­ни­ма­ешь — есть ле­чеб­ни­ца для ор­га­низ­мов... для пья­ниц... Пре­вос­ход­ная ле­чеб­ни­ца... Мра­мор... мра­мор­ный пол! Свет... чи­сто­та, пища... все — даром! И мра­мор­ный пол, да! Я ее найду, вы­ле­чусь и... снова буду... Я на пути к воз­рож­де­нью... как ска­зал... ко­роль... Лир! На­та­ша... по сцене мое имя Сверч­ков- За­волж­ский... никто этого не знает, никто! Нет у меня здесь имени... По­ни­ма­ешь ли ты, как это обид­но — по­те­рять имя? Даже со­ба­ки имеют клич­ки...

Актер. Без имени — нет че­ло­ве­ка...

На­та­ша. Гляди... го­луб­чик... по­мер­ла ведь...

Актер (качая го­ло­вой). Не может быть...

На­та­ша (от­сту­пая). Ей-⁠богу... смот­ри...

Буб­нов (в двери). Чего смот­реть?

На­та­ша. Анна-⁠то... по­мер­ла!

Буб­нов. Каш­лять пе­ре­ста­ла, зна­чит. (Идет к по­сте­ли Анны, смот­рит, идет на свое место.) Надо Клещу ска­зать... это — его дело... 

Актер. Я иду... скажу... по­те­ря­ла имя!.. (Ухо­дит.) На­та­ша (по­сре­ди ком­на­ты). Вот и я... когда-⁠ни­будь так же... в под­ва­ле... за­би­тая...

Буб­нов (рас­сти­лая на своих нарах какое-⁠то тря­пье). Чего? Ты чего бор­мо­чешь?

На­та­ша. Так... про себя...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Актер (оста­нав­ли­ва­ет­ся, не за­тво­ряя двери, на по­ро­ге и, при­дер­жи­ва­ясь ру­ка­ми за ко­ся­ки, кри­чит). Ста­рик, эй! Ты где? Я — вспом­нил... слу­шай.

Актер. Ста­рик!..

На­та­ша (сме­ет­ся). Чу­че­ло! На­ли­зал­ся...

Актер (обо­ра­чи­ва­ясь к ней). А-а, это ты? А — где ста­ри­чок... милый ста­ри­каш­ка? Здесь, по-⁠ви­ди­мо­му, — ни­ко­го нет... На­та­ша, про­щай! Про­щай... да!

На­та­ша (входя). Не здо­ро­вал­ся, а про­ща­ешь­ся...

Актер (за­го­ра­жи­ва­ет ей до­ро­гу). Я — уез­жаю, ухожу... На­ста­нет весна — и меня боль­ше нет...

На­та­ша. Пусти-⁠ка... куда это ты?

Актер. Ис­кать город... ле­чить­ся... Ты — тоже уходи... Офе­лия... иди в мо­на­стырь... По­ни­ма­ешь — есть ле­чеб­ни­ца для ор­га­низ­мов... для пья­ниц... Пре­вос­ход­ная ле­чеб­ни­ца... Мра­мор... мра­мор­ный пол! Свет... чи­сто­та, пища... все — даром! И мра­мор­ный пол, да! Я ее найду, вы­ле­чусь и... снова буду... Я на пути к воз­рож­де­нью... как ска­зал... ко­роль... Лир! На­та­ша... по сцене мое имя Сверч­ков- За­волж­ский... никто этого не знает, никто! Нет у меня здесь имени... По­ни­ма­ешь ли ты, как это обид­но — по­те­рять имя? Даже со­ба­ки имеют клич­ки...

Актер. Без имени — нет че­ло­ве­ка...

На­та­ша. Гляди... го­луб­чик... по­мер­ла ведь...

Актер (качая го­ло­вой). Не может быть...

На­та­ша (от­сту­пая). Ей-⁠богу... смот­ри...

Буб­нов (в двери). Чего смот­реть?

На­та­ша. Анна-⁠то... по­мер­ла!

Буб­нов. Каш­лять пе­ре­ста­ла, зна­чит. (Идет к по­сте­ли Анны, смот­рит, идет на свое место.) Надо Клещу ска­зать... это — его дело... 

Актер. Я иду... скажу... по­те­ря­ла имя!.. (Ухо­дит.) На­та­ша (по­сре­ди ком­на­ты). Вот и я... когда-⁠ни­будь так же... в под­ва­ле... за­би­тая...

Буб­нов (рас­сти­лая на своих нарах какое-⁠то тря­пье). Чего? Ты чего бор­мо­чешь?

На­та­ша. Так... про себя...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Борис (не видя Ка­те­ри­ны). Боже мой! Ведь это ее голос! Где же она? (Огля­ды­ва­ет­ся.)

Ка­те­ри­на (под­бе­га­ет к нему и па­да­ет на шею). Уви­де­ла-⁠таки я тебя! (Пла­чет на груди у него.)

Борис. Ну, вот и по­пла­ка­ли вме­сте, при­вел бог.

Ка­те­ри­на. Ты не забыл меня?

Борис. Как за­быть, что ты!

Ка­те­ри­на. Ах, нет, не то, не то! Ты не сер­дишь­ся?

Борис. За что мне сер­дить­ся?

Ка­те­ри­на, Ну, про­сти меня! Не хо­те­ла я тебе зла сде­лать; да в себе не воль­на была. Что го­во­ри­ла, что де­ла­ла, себя не пом­ни­ла.

Борис. Полно, что ты! что ты!

Ка­те­ри­на. Ну, как же ты? Те­перь-то ты как?

Борис. Еду.

Ка­те­ри­на. Куда едешь?

Борис. Да­ле­ко, Катя, в Си­бирь.

Ка­те­ри­на. Возь­ми меня с собой от­сю­да!

Борис. Нель­зя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя по­сы­ла­ет, уж и ло­ша­ди го­то­вы; я толь­ко от­про­сил­ся у дяди на ми­ну­точ­ку, хотел хоть с ме­стом-то тем про­стить­ся, где мы с тобой ви­де­лись.

Ка­те­ри­на. По­ез­жай с богом! Не тужи обо мне. Сна­ча­ла толь­ко разве скуч­но будет тебе, бед­но­му, а там и по­за­бу­дешь.

Борис. Что обо мне-то тол­ко­вать! Я — воль­ная птица. Ты-⁠то как? Что све­кровь-то?

Ка­те­ри­на. Му­ча­ет меня, за­пи­ра­ет. Всем го­во­рит и мужу го­во­рит: «Не верь ей, она хит­рая». Все и ходят за мной целый день и сме­ют­ся мне прямо в глаза. На каж­дом слове все тобой по­пре­ка­ют.

Борис. А муж-то?

Ка­те­ри­на. То лас­ков, то сер­дит­ся, да пьет все. Да по­стыл он мне, по­стыл, ласка-то его мне хуже по­бо­ев.

Борис. Тя­же­ло тебе, Катя?

Ка­те­ри­на. Уж так тя­же­ло, так тя­же­ло, что уме­реть легче!

Борис. Кто ж это знал, что нам за лю­бовь нашу так му­чить­ся с тобой! Лучше б бе­жать мне тогда!

Ка­те­ри­на. На беду я уви­да­ла тебя. Ра­до­сти ви­де­ла мало, а го- ря-то, горя-то что! Да еще впе­ре­ди-то сколь­ко! Ну, да что ду­мать о том, что будет! Вот те­перь тебя ви­де­ла, этого они у меня не от­ни­мут; а боль­ше мне ни­че­го не надо. Толь­ко ведь мне и нужно было уви­дать тебя. Вот мне те­перь го­раз­до легче сде­ла­лось; точно гора с плеч сва­ли­лась. А я все ду­ма­ла, что ты на меня сер­дишь­ся, про­кли­на­ешь меня... 

Борис. Что ты, что ты!

Ка­те­ри­на. Да нет, все не то я го­во­рю; не то я хо­те­ла ска­зать! Скуч­но мне было по тебе, вот что, ну, вот я тебя уви­да­ла...

Борис. Не за­ста­ли б нас здесь!

Ка­те­ри­на. По­стой, по­стой! Что-⁠то я тебе хо­те­ла ска­зать... Вот за­бы­ла!

Что-⁠то нужно было ска­зать! В го­ло­ве-⁠то все пу­та­ет­ся, не вспом­ню ни­че­го.

Борис. Время мне, Катя!

Ка­те­ри­на. По­го­ди, по­го­ди!

Борис. Ну, что же ты ска­зать-то хо­те­ла?

Ка­те­ри­на. Сей­час скажу. (По­ду­мав.) Да! По­едешь ты до­ро­гой, ни од­но­го ты ни­ще­го так не про­пус­кай, вся­ко­му подай да при­ка­жи, чтоб мо­ли­лись за мою греш­ную душу.

Борис. Ах, кабы знали эти люди, ка­ко­во мне про­щать­ся с тобой! Боже мой! Дай бог, чтоб им когда-ни­будь так же слад­ко было, как мне те­перь. Про­щай, Катя! (Об­ни­ма­ет и хочет уйти.) Зло­деи вы! Из­вер­ги! Эх, кабы сила!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На Ни­ко­ла­ев­ском мосту ему при­ш­лось еще раз впол­не оч­нуть­ся вслед­ствие од­но­го весь­ма не­при­ят­но­го для него слу­чая. Его плот­но хлест­нул кну­том по спине кучер одной ко­ляс­ки, за то что он чуть-⁠чуть не попал под ло­ша­дей, не­смот­ря на то что кучер раза три или че­ты­ре ему кри­чал. Удар кнута так разо­злил его, что он, от­ско­чив к пе­ри­лам (не­из­вест­но по­че­му он шел по самой се­ре­ди­не моста, где ездят, а не ходят), злоб­но за­скре­же­тал и за­щел­кал зу­ба­ми. Кру­гом, ра­зу­ме­ет­ся, раз­да­вал­ся смех.

— И за дело!

— Вы­жи­га какая-⁠ни­будь.

— Из­вест­но, пья­ным пред­ста­вит­ся да на­роч­но и лезет под ко­ле­са; а ты за него от­ве­чай.

— Тем про­мыш­ля­ют, по­чтен­ный, тем про­мыш­ля­ют...

Но в ту ми­ну­ту, как он стоял у перил и все еще бес­смыс­лен­но и злоб­но смот­рел вслед уда­ляв­шей­ся ко­ляс­ке, по­ти­рая спину, вдруг он по­чув­ство­вал, что кто-⁠то сует ему в руки день­ги. Он по­смот­рел: по­жи­лая куп­чи­ха, в го­лов­ке и коз­ло­вых баш­ма­ках, и с нею де­вуш­ка, в шляп­ке и с зе­ле­ным зон­ти­ком, ве­ро­ят­но дочь. «Прими, ба­тюш­ка, ради Хри­ста». Он взял и они про­шли мимо. Денег дву­гри­вен­ный. По пла­тью и по виду они очень могли при­нять его за ни­ще­го, за на­сто­я­ще­го со­би­ра­те­ля гро­шей на улице, а по­да­че це­ло­го дву­гри­вен­но­го он, на­вер­но, обя­зан был удару кнута, ко­то­рый их раз­жа­ло­бил.

Он зажал дву­гри­вен­ный в руку, про­шел шагов де­сять и обо­ро­тил­ся лицом к (1) ________, по на­прав­ле­нию двор­ца. Небо было без ма­лей­ше­го об­лач­ка, а вода почти го­лу­бая, что на (2) _________ так редко бы­ва­ет. Купол со­бо­ра, ко­то­рый ни с какой точки не об­ри­со­вы­ва­ет­ся лучше, как смот­ря на него от­сю­да, с моста, не до­хо­дя шагов два­дцать до ча­сов­ни, так и сиял, и сквозь чи­стый воз­дух можно было от­чет­ли­во раз­гля­деть даже каж­дое его укра­ше­ние. Боль от кнута утих­ла, и (3) _____________ забыл про удар; одна бес­по­кой­ная и не со­всем ясная мысль за­ни­ма­ла его те­перь ис­клю­чи­тель­но. Он стоял и смот­рел вдаль долго и при­сталь­но; это место было ему осо­бен­но зна­ко­мо. Когда он ходил в уни­вер­си­тет, то обык­но­вен­но, — чаще всего, воз­вра­ща­ясь домой, — слу­ча­лось ему, может быть раз сто, оста­нав­ли­вать­ся имен­но на этом же самом месте при­сталь­но вгля­ды­вать­ся в эту дей­стви­тель­но ве­ли­ко­леп­ную па­но­ра­му и каж­дый раз почти удив­лять­ся од­но­му не­яс­но­му и не­раз­ре­ши­мо­му сво­е­му впе­чат­ле­нию. Не­объ­яс­ни­мым хо­ло­дом веяло на него все­гда от этой ве­ли­ко­леп­ной па­но­ра­мы; духом немым и глу­хим полна была для него эта пыш­ная кар­ти­на... Ди­вил­ся он каж­дый раз сво­е­му угрю­мо­му и за­га­доч­но­му впе­чат­ле­нию и от­кла­ды­вал раз­гад­ку его, не до­ве­ряя себе, в бу­ду­щее. Те­перь вдруг резко вспом­нил он про эти преж­ние свои во­про­сы и не­до­уме­ния, по­ка­за­лось ему, что не не­ча­ян­но он вспом­нил те­перь про них. Уж одно то по­ка­за­лось ему дико и чудно, что он на том же самом месте оста­но­вил­ся, как пре­жде, как будто и дей­стви­тель­но во­об­ра­зил, что может о том же самом мыс­лить те­перь, как и пре­жде, и та­ки­ми же преж­ни­ми те­ма­ми и кар­ти­на­ми ин­те­ре­со­вать­ся, ка­ки­ми ин­те­ре­со­вал­ся... еще так не­дав­но. Даже чуть не смеш­но ему стало и в то же время сда­ви­ло грудь до боли. В какой-⁠то глу­би­не, внизу, где-⁠то чуть видно под но­га­ми, по­ка­за­лось ему те­перь все это преж­нее про­шлое, и преж­ние мысли, и преж­ние за­да­чи, и преж­ние темы, и преж­ние впе­чат­ле­ния, и вся эта па­но­ра­ма, и он сам, и все, все... Ка­за­лось, он уле­тал куда-⁠то вверх, и все ис­че­за­ло в гла­зах его... Сде­лав одно не­воль­ное дви­же­ние рукой, он вдруг ощу­тил в ку­ла­ке своем за­жа­тый дву­гри­вен­ный. Он раз­жал руку, при­сталь­но по­гля­дел на мо­нет­ку, раз­мах­нул­ся и бро­сил ее в воду; затем по­вер­нул­ся и пошел домой. Ему по­ка­за­лось, что он как будто нож­ни­ца­ми от­ре­зал себя сам от всех и всего в эту ми­ну­ту.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу, и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять, или про­чие, ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те <...> А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-⁠то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше сте­пен­ство. Ну, что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь, Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой.Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю, а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, иного; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были.

Дикой. Какие такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри!

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А? го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти вот слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные! при­слу­шай­те-⁠ка, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу, и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять, или про­чие, ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те <...> А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-⁠то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше сте­пен­ство. Ну, что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь, Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой.Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю, а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, иного; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были.

Дикой. Какие такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри!

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А? го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти вот слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные! при­слу­шай­те-⁠ка, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Про­чи­тай­те от­ры­вок и от­веть­те на во­про­сы после тек­ста.

— Что это? опять об­ни­ма­е­тесь? — раз­дал­ся сзади их голос Павла Пет­ро­ви­ча.

Отец и сын оди­на­ко­во об­ра­до­ва­лись по­яв­ле­нию его в эту ми­ну­ту; бы­ва­ют по­ло­же­ния тро­га­тель­ные, из ко­то­рых все-⁠таки хо­чет­ся по­ско­рее выйти.

— Чему ж ты удив­ля­ешь­ся? — ве­се­ло за­го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич. — В кои-⁠то веки до­ждал­ся я Ар­ка­ши... Я со вче­раш­не­го дня и на­смот­реть­ся на него не успел.

— Я вовсе не удив­ля­юсь, — за­ме­тил Павел Пет­ро­вич, — я даже сам не прочь с ним об­нять­ся.

Ар­ка­дий по­до­шел к дяде и снова по­чув­ство­вал на щеках своих при­кос­но­ве­ние его ду­ши­стых усов. Павел Пет­ро­вич при­сел к столу. На нем был изящ­ный утрен­ний, в ан­глий­ском вкусе, ко­стюм; на го­ло­ве кра­со­ва­лась ма­лень­кая феска. Эта феска и не­бреж­но по­вя­зан­ный гал­сту­чек на­ме­ка­ли на сво­бо­ду де­ре­вен­ской жизни; но тугие во­рот­нич­ки ру­баш­ки, прав­да не белой, а пест­рень­кой, как оно и сле­ду­ет для утрен­не­го туа­ле­та, с обыч­ною не­умо­ли­мо­стью упи­ра­лась в вы­бри­тый под­бо­ро­док.

— Где же новый твой при­я­тель? — спро­сил он Ар­ка­дия.

— Его дома нет; он обык­но­вен­но вста­ет рано и от­прав­ля­ет­ся куда-⁠ни­будь. Глав­ное, не надо об­ра­щать на него вни­ма­ния: он це­ре­мо­ний не любит.

— Да, это за­мет­но. — Павел Пет­ро­вич начал, не то­ро­пясь, на­ма­зы­вать масло на хлеб. — Долго он у нас про­го­стит?

— Как при­дет­ся. Он за­ехал сюда по до­ро­ге к отцу.

— А отец его где живет?

— В нашей же гу­бер­нии, верст во­семь­де­сят от­сю­да. У него там не­боль­шое име­ньи­це. Он был пре­жде пол­ко­вым док­то­ром.

— Тэ-⁠тэ-⁠тэ-⁠тэ... То-⁠то я все себя спра­ши­вал: где слы­шал я эту фа­ми­лию: Ба­за­ров?.. Ни­ко­лай, пом­нит­ся, в ба­тюш­ки­ной ди­ви­зии был ле­карь Ба­за­ров?

— Ка­жет­ся, был.

— Точно, точно. Так этот ле­карь его отец. Гм! — Павел Пет­ро­вич повел усами. — Ну, а сам гос­по­дин Ба­за­ров, соб­ствен­но, что такое? — спро­сил он с рас­ста­нов­кой.

— Что такое Ба­за­ров? — Ар­ка­дий усмех­нул­ся. — Хо­ти­те, дя­дюш­ка, я вам скажу, что он, соб­ствен­но, такое?

— Сде­лай одол­же­ние, пле­мян­ни­чек.

— Он ____________________.

— Как? — спро­сил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, а Павел Пет­ро­вич под­нял на воз­дух нож с кус­ком масла на конце лез­вия и остал­ся не­по­дви­жен.

— Он _______________, — по­вто­рил Ар­ка­дий.

— _________________, — про­го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич. — Это от ла­тин­ско­го nihil, ни­че­го, сколь­ко я могу су­дить; стало быть, это слово озна­ча­ет че­ло­ве­ка, ко­то­рый... ко­то­рый ни­че­го не при­зна­ет?

— Скажи: ко­то­рый ни­че­го не ува­жа­ет, — под­хва­тил Павел Пет­ро­вич и снова при­нял­ся за масло.

— Ко­то­рый ко всему от­но­сит­ся с кри­ти­че­ской точки зре­ния, — за­ме­тил Ар­ка­дий.

— А это не все равно? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Нет, не все равно. _____________ — это че­ло­век, ко­то­рый не скло­ня­ет­ся ни перед ка­ки­ми ав­то­ри­те­та­ми, ко­то­рый не при­ни­ма­ет ни од­но­го прин­ци­па на веру, каким бы ува­же­ни­ем ни был окру­жен этот прин­цип.

— И что ж, это хо­ро­шо? — пе­ре­бил Павел Пет­ро­вич.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Буб­нов. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

Сатин. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Буб­нов. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

Сатин. Ну и что же?

Буб­нов. И боль­ше ни­че­го...

Сатин. Ты это к чему?

Буб­нов. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит: сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

Сатин. А... кости у меня болят!

Актёр (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

Сатин. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Буб­нов. У меня всего две ко­пей­ки...

Актёр. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

Сатин. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

Клещ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

Сатин. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

Анна. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

Клещ. Что же я сде­лаю?

Буб­нов. Дверь в сени от­во­ри...

Клещ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Буб­нов (спо­кой­но). Мне от­во­рять не надо... твоя жена про­сит...

Клещ (угрю­мо). Мало ли кто чего по­про­сил бы...

Сатин. Гудит у меня го­ло­ва... эх! И зачем люди бьют друг друга по баш­кам?

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Буб­нов. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

Сатин. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Буб­нов. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

Сатин. Ну и что же?

Буб­нов. И боль­ше ни­че­го...

Сатин. Ты это к чему?

Буб­нов. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит: сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

Сатин. А... кости у меня болят!

Актёр (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

Сатин. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Буб­нов. У меня всего две ко­пей­ки...

Актёр. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

Сатин. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

Клещ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

Сатин. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

Анна. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

Клещ. Что же я сде­лаю?

Буб­нов. Дверь в сени от­во­ри...

Клещ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Буб­нов (спо­кой­но). Мне от­во­рять не надо... твоя жена про­сит...

Клещ (угрю­мо). Мало ли кто чего по­про­сил бы...

Сатин. Гудит у меня го­ло­ва... эх! И зачем люди бьют друг друга по баш­кам?

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ко­стылёв (осто­рож­но по­дви­га­ясь к двери в ком­на­ту Пепла). Сколь­ко ты у меня за два-⁠то рубля в месяц места за­ни­ма­ешь! Кро­вать... сам си­дишь... н-⁠да! На пять цел­ко­вых места, ей-⁠богу! Надо будет на­ки­нуть на тебя пол­тин­ни­чек...

Клещ. Ты петлю на меня на­кинь да за­да­ви... Из­дох­нешь скоро, а всё о пол­тин­ни­ках ду­ма­ешь.

Ко­стылёв. Зачем тебя да­вить? Кому от этого поль­за? Гос­подь с тобой, живи, знай, в свое удо­воль­ствие... А я на тебя пол­тин­ку на­ки­ну, — мас­ли­ца в лам­па­ду куплю... и будет перед свя­той ико­ной жерт­ва моя го­реть... И за меня жерт­ва пой­дет, в воз­да­я­ние гре­хов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о гре­хах своих не ду­ма­ешь... ну вот.. Эх, Ан­дрюш­ка, злой ты че­ло­век! Жена твоя за­чах­ла от тво­е­го зло­дей­ства... никто тебя не любит, не ува­жа­ет... ра­бо­та твоя скри­пу­чая, бес­по­кой­ная для всех...

Клещ (кри­чит). Ты что меня... тра­вить при­шел?

Ко­стылёв (вздрог­нув). Эк ты, ба­тюш­ка.

Актёр (вхо­дит). Уса­дил бабу в сенях, за­ку­тал...

Ко­стылёв. Экой ты доб­рый, брат! Хо­ро­шо это... это зачтётся все тебе...

Актёр. Когда?

Ко­стылёв. На том свете, бра­тик... там всё, вся­кое де­я­ние наше усчи­ты­ва­ют...

Актёр. А ты бы вот здесь на­гра­дил меня за доб­ро­ту...

Ко­стылёв. Это как же я могу?

Актер. Ско­сти по­ло­ви­ну долга...

Ко­стылёв. Хе-⁠хе! Ты всё шу­тишь, ми­ла­чок, всё иг­ра­ешь... Разве доб­ро­ту серд­ца с день­га­ми можно рав­нять? Доб­ро­та — она пре­вы­ше всех благ. А долг твой мне — это так и есть долг! Зна­чит, дол­жен ты его мне воз­ме­стить... Доб­ро­та твоя мне, стар­цу, без­воз­мезд­но долж­на быть ока­за­на...

Актёр. Шель­ма ты, ста­рец... (Ухо­дит в кухню.)

Ко­стылёв (Са­ти­ну). Скри­пун-⁠то? Убе­жал, хе-⁠хе! Не любит он меня...

Сатин. Кто тебя — кроме чёрта — любит...

Ко­стылёв (по­сме­и­ва­ясь). Экой ты ру­га­тель! А я вас всех люблю... я по­ни­маю, бра­тия вы моя не­счаст­ная, ни­ку­дыш­ная, про­па­щая...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ко­стылёв (осто­рож­но по­дви­га­ясь к двери в ком­на­ту Пепла). Сколь­ко ты у меня за два-⁠то рубля в месяц места за­ни­ма­ешь! Кро­вать... сам си­дишь... н-⁠да! На пять цел­ко­вых места, ей-⁠богу! Надо будет на­ки­нуть на тебя пол­тин­ни­чек...

Клещ. Ты петлю на меня на­кинь да за­да­ви... Из­дох­нешь скоро, а всё о пол­тин­ни­ках ду­ма­ешь.

Ко­стылёв. Зачем тебя да­вить? Кому от этого поль­за? Гос­подь с тобой, живи, знай, в свое удо­воль­ствие... А я на тебя пол­тин­ку на­ки­ну, — мас­ли­ца в лам­па­ду куплю... и будет перед свя­той ико­ной жерт­ва моя го­реть... И за меня жерт­ва пой­дет, в воз­да­я­ние гре­хов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о гре­хах своих не ду­ма­ешь... ну вот.. Эх, Ан­дрюш­ка, злой ты че­ло­век! Жена твоя за­чах­ла от тво­е­го зло­дей­ства... никто тебя не любит, не ува­жа­ет... ра­бо­та твоя скри­пу­чая, бес­по­кой­ная для всех...

Клещ (кри­чит). Ты что меня... тра­вить при­шел?

Ко­стылёв (вздрог­нув). Эк ты, ба­тюш­ка.

Актёр (вхо­дит). Уса­дил бабу в сенях, за­ку­тал...

Ко­стылёв. Экой ты доб­рый, брат! Хо­ро­шо это... это зачтётся все тебе...

Актёр. Когда?

Ко­стылёв. На том свете, бра­тик... там всё, вся­кое де­я­ние наше усчи­ты­ва­ют...

Актёр. А ты бы вот здесь на­гра­дил меня за доб­ро­ту...

Ко­стылёв. Это как же я могу?

Актер. Ско­сти по­ло­ви­ну долга...

Ко­стылёв. Хе-⁠хе! Ты всё шу­тишь, ми­ла­чок, всё иг­ра­ешь... Разве доб­ро­ту серд­ца с день­га­ми можно рав­нять? Доб­ро­та — она пре­вы­ше всех благ. А долг твой мне — это так и есть долг! Зна­чит, дол­жен ты его мне воз­ме­стить... Доб­ро­та твоя мне, стар­цу, без­воз­мезд­но долж­на быть ока­за­на...

Актёр. Шель­ма ты, ста­рец... (Ухо­дит в кухню.)

Ко­стылёв (Са­ти­ну). Скри­пун-⁠то? Убе­жал, хе-⁠хе! Не любит он меня...

Сатин. Кто тебя — кроме чёрта — любит...

Ко­стылёв (по­сме­и­ва­ясь). Экой ты ру­га­тель! А я вас всех люблю... я по­ни­маю, бра­тия вы моя не­счаст­ная, ни­ку­дыш­ная, про­па­щая...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ко­стылёв (осто­рож­но по­дви­га­ясь к двери в ком­на­ту Пепла). Сколь­ко ты у меня за два-⁠то рубля в месяц места за­ни­ма­ешь! Кро­вать... сам си­дишь... н-⁠да! На пять цел­ко­вых места, ей-⁠богу! Надо будет на­ки­нуть на тебя пол­тин­ни­чек...

Клещ. Ты петлю на меня на­кинь да за­да­ви... Из­дох­нешь скоро, а всё о пол­тин­ни­ках ду­ма­ешь.

Ко­стылёв. Зачем тебя да­вить? Кому от этого поль­за? Гос­подь с тобой, живи, знай, в свое удо­воль­ствие... А я на тебя пол­тин­ку на­ки­ну, — мас­ли­ца в лам­па­ду куплю... и будет перед свя­той ико­ной жерт­ва моя го­реть... И за меня жерт­ва пой­дет, в воз­да­я­ние гре­хов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о гре­хах своих не ду­ма­ешь... ну вот.. Эх, Ан­дрюш­ка, злой ты че­ло­век! Жена твоя за­чах­ла от тво­е­го зло­дей­ства... никто тебя не любит, не ува­жа­ет... ра­бо­та твоя скри­пу­чая, бес­по­кой­ная для всех...

Клещ (кри­чит). Ты что меня... тра­вить при­шел?

Ко­стылёв (вздрог­нув). Эк ты, ба­тюш­ка.

Актёр (вхо­дит). Уса­дил бабу в сенях, за­ку­тал...

Ко­стылёв. Экой ты доб­рый, брат! Хо­ро­шо это... это зачтётся все тебе...

Актёр. Когда?

Ко­стылёв. На том свете, бра­тик... там всё, вся­кое де­я­ние наше усчи­ты­ва­ют...

Актёр. А ты бы вот здесь на­гра­дил меня за доб­ро­ту...

Ко­стылёв. Это как же я могу?

Актер. Ско­сти по­ло­ви­ну долга...

Ко­стылёв. Хе-⁠хе! Ты всё шу­тишь, ми­ла­чок, всё иг­ра­ешь... Разве доб­ро­ту серд­ца с день­га­ми можно рав­нять? Доб­ро­та — она пре­вы­ше всех благ. А долг твой мне — это так и есть долг! Зна­чит, дол­жен ты его мне воз­ме­стить... Доб­ро­та твоя мне, стар­цу, без­воз­мезд­но долж­на быть ока­за­на...

Актёр. Шель­ма ты, ста­рец... (Ухо­дит в кухню.)

Ко­стылёв (Са­ти­ну). Скри­пун-⁠то? Убе­жал, хе-⁠хе! Не любит он меня...

Сатин. Кто тебя — кроме чёрта — любит...

Ко­стылёв (по­сме­и­ва­ясь). Экой ты ру­га­тель! А я вас всех люблю... я по­ни­маю, бра­тия вы моя не­счаст­ная, ни­ку­дыш­ная, про­па­щая...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин! — го­во­ри­ли ему. — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того, — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь! — кри­ча­ли ему. — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты, — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!» — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин! — го­во­ри­ли ему. — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того, — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь! — кри­ча­ли ему. — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты, — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!» — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, всё, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на весёлого ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вывёрты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и всё более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись весёлые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­весёлого тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка-⁠то наш! Орёл! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Её огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо её тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздёрги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при её туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась всё более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Всё было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дёргала за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише развёрты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к её месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, всё, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на весёлого ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вывёрты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и всё более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись весёлые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­весёлого тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка-⁠то наш! Орёл! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Её огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо её тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздёрги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при её туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась всё более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Всё было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дёргала за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише развёрты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к её месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от жиль­цов в С-⁠м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-⁠ну мосту.

Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи с своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту; ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цей ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-⁠то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив него. Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, — нет уж, лучше про­скольз­нуть как-⁠ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

Впро­чем, на этот раз страх встре­чи с своею кре­ди­тор­шей даже его са­мо­го по­ра­зил по вы­хо­де на улицу.

«На какое дело хочу по­ку­сить­ся и в то же время каких пу­стя­ков боюсь! — по­ду­мал он с стран­ною улыб­кой. — Гм... да... всё в руках че­ло­ве­ка, и всё-то он мимо носу про­но­сит, един­ствен­но от одной тру­со­сти... это уж ак­си­о­ма... Лю­бо­пыт­но, чего люди боль­ше всего бо­ят­ся? Но­во­го шага, но­во­го соб­ствен­но­го слова они всего боль­ше бо­ят­ся... А впро­чем, я слиш­ком много бол­таю. От­то­го и ни­че­го не делаю, что бол­таю. По­жа­луй, впро­чем, и так: от­то­го бол­таю, что ни­че­го не делаю. Это я в этот по­след­ний месяц вы­учил­ся бол­тать, лежа по целым сут­кам в углу и думая... о царе Го­ро­хе. Ну зачем я те­перь иду? Разве я спо­со­бен на это? Разве это серьёзно? Со­всем не серьёзно. Так, ради фан­та­зии сам себя тешу; иг­руш­ки! Да, по­жа­луй что и иг­руш­ки!»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от жиль­цов в С-⁠м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-⁠ну мосту.

Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи с своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту; ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цей ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-⁠то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив него. Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, — нет уж, лучше про­скольз­нуть как-⁠ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

Впро­чем, на этот раз страх встре­чи с своею кре­ди­тор­шей даже его са­мо­го по­ра­зил по вы­хо­де на улицу.

«На какое дело хочу по­ку­сить­ся и в то же время каких пу­стя­ков боюсь! — по­ду­мал он с стран­ною улыб­кой. — Гм... да... всё в руках че­ло­ве­ка, и всё-то он мимо носу про­но­сит, един­ствен­но от одной тру­со­сти... это уж ак­си­о­ма... Лю­бо­пыт­но, чего люди боль­ше всего бо­ят­ся? Но­во­го шага, но­во­го соб­ствен­но­го слова они всего боль­ше бо­ят­ся... А впро­чем, я слиш­ком много бол­таю. От­то­го и ни­че­го не делаю, что бол­таю. По­жа­луй, впро­чем, и так: от­то­го бол­таю, что ни­че­го не делаю. Это я в этот по­след­ний месяц вы­учил­ся бол­тать, лежа по целым сут­кам в углу и думая... о царе Го­ро­хе. Ну зачем я те­перь иду? Разве я спо­со­бен на это? Разве это серьёзно? Со­всем не серьёзно. Так, ради фан­та­зии сам себя тешу; иг­руш­ки! Да, по­жа­луй что и иг­руш­ки!»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­те­ри­на и Вар­ва­ра.

Ка­те­ри­на. <...> Зна­ешь, мне что в го­ло­ву при­шло?

Вар­ва­ра. Что?

Ка­те­ри­на. От­че­го люди не ле­та­ют!

Вар­ва­ра. Я не по­ни­маю, что ты го­во­ришь.

Ка­те­ри­на. Я го­во­рю: от­че­го люди не ле­та­ют так, как птицы? Зна­ешь, мне ино­гда ка­жет­ся, что я птица. Когда сто­ишь на горе, так тебя и тянет ле­теть. Вот так бы раз­бе­жа­лась, под­ня­ла руки и по­ле­те­ла. По­про­бо­вать нешто те­перь?

Вар­ва­ра. Что ты вы­ду­мы­ва­ешь-⁠то?

Ка­те­ри­на (взды­хая). Какая я была рез­вая! Я у вас за­вя­ла со­всем.

Вар­ва­ра. Ты ду­ма­ешь, я не вижу?

Ка­те­ри­на. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не ту­жи­ла, точно птич­ка на воле. Ма­мень­ка во мне души не чаяла, на­ря­жа­ла меня, как куклу, ра­бо­тать не при­нуж­да­ла; что хочу, бы­ва­ло, то и делаю. Зна­ешь, как я жила в де­вуш­ках? Вот я тебе сей­час рас­ска­жу. Вста­ну я, бы­ва­ло, рано; коли летом, так схожу на клю­чок, умо­юсь, при­не­су с собою во­ди­цы и все, все цветы в доме полью. У меня цве­тов было много-⁠много. Потом пойдём с ма­мень­кой в цер­ковь, все и стран­ни­цы — у нас полон дом был стран­ниц да бо­го­мо­лок. А придём из церк­ви, сядем за какую-⁠ни­будь ра­бо­ту, боль­ше по бар­ха­ту зо­ло­том, а стран­ни­цы ста­нут рас­ска­зы­вать: где они были, что ви­де­ли, жития раз­ные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдёт. Тут ста­ру­хи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к ве­чер­не, а ве­че­ром опять рас­ска­зы да пение. Та­ко­во хо­ро­шо было!

Вар­ва­ра. Да ведь и у нас то же самое.

Ка­те­ри­на. Да здесь все как будто из-⁠под не­во­ли. И до смер­ти я лю­би­ла в цер­ковь хо­дить! Точно, бы­ва­ло, я в рай войду, и не вижу ни­ко­го, и время не помню, и не слышу, когда служ­ба кон­чит­ся. Точно как всё это в одну се­кун­ду было. Ма­мень­ка го­во­ри­ла, что все, бы­ва­ло, смот­рят на меня, что со мной де­ла­ет­ся! А зна­ешь: в сол­неч­ный день из ку­по­ла такой свет­лый столб вниз идёт, и в этом стол­бе ходит дым, точно об­ла­ка, и вижу я, бы­ва­ло, будто ан­ге­лы в этом стол­бе ле­та­ют и поют. А то, бы­ва­ло, де­вуш­ка, ночью вста­ну — у нас тоже везде лам­пад­ки го­ре­ли — да где-⁠ни­будь в угол­ке и мо­люсь до утра. Или рано утром в сад уйду, ещё толь­ко сол­ныш­ко вос­хо­дит, упаду на ко­ле­на, мо­люсь и плачу, и сама не знаю, о чём мо­люсь и о чём плачу; так меня и най­дут. И об чём я мо­ли­лась тогда, чего про­си­ла — не знаю; ни­че­го мне не на­доб­но, всего у меня было до­воль­но. А какие сны мне сни­лись, Ва­рень­ка, какие сны! Или храмы зо­ло­тые, или сады какие-⁠то не­обык­но­вен­ные, и всё поют не­ви­ди­мые го­ло­са, и ки­па­ри­сом пах­нет, и горы и де­ре­вья будто не такие, как обык­но­вен­но, а как на об­ра­зах пи­шут­ся. А то будто я летаю, так и летаю по воз­ду­ху. И те­перь ино­гда снит­ся, да редко, да и не то.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­те­ри­на и Вар­ва­ра.

Ка­те­ри­на. <...> Зна­ешь, мне что в го­ло­ву при­шло?

Вар­ва­ра. Что?

Ка­те­ри­на. От­че­го люди не ле­та­ют!

Вар­ва­ра. Я не по­ни­маю, что ты го­во­ришь.

Ка­те­ри­на. Я го­во­рю: от­че­го люди не ле­та­ют так, как птицы? Зна­ешь, мне ино­гда ка­жет­ся, что я птица. Когда сто­ишь на горе, так тебя и тянет ле­теть. Вот так бы раз­бе­жа­лась, под­ня­ла руки и по­ле­те­ла. По­про­бо­вать нешто те­перь?

Вар­ва­ра. Что ты вы­ду­мы­ва­ешь-⁠то?

Ка­те­ри­на (взды­хая). Какая я была рез­вая! Я у вас за­вя­ла со­всем.

Вар­ва­ра. Ты ду­ма­ешь, я не вижу?

Ка­те­ри­на. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не ту­жи­ла, точно птич­ка на воле. Ма­мень­ка во мне души не чаяла, на­ря­жа­ла меня, как куклу, ра­бо­тать не при­нуж­да­ла; что хочу, бы­ва­ло, то и делаю. Зна­ешь, как я жила в де­вуш­ках? Вот я тебе сей­час рас­ска­жу. Вста­ну я, бы­ва­ло, рано; коли летом, так схожу на клю­чок, умо­юсь, при­не­су с собою во­ди­цы и все, все цветы в доме полью. У меня цве­тов было много-⁠много. Потом пойдём с ма­мень­кой в цер­ковь, все и стран­ни­цы — у нас полон дом был стран­ниц да бо­го­мо­лок. А придём из церк­ви, сядем за какую-⁠ни­будь ра­бо­ту, боль­ше по бар­ха­ту зо­ло­том, а стран­ни­цы ста­нут рас­ска­зы­вать: где они были, что ви­де­ли, жития раз­ные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдёт. Тут ста­ру­хи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к ве­чер­не, а ве­че­ром опять рас­ска­зы да пение. Та­ко­во хо­ро­шо было!

Вар­ва­ра. Да ведь и у нас то же самое.

Ка­те­ри­на. Да здесь все как будто из-⁠под не­во­ли. И до смер­ти я лю­би­ла в цер­ковь хо­дить! Точно, бы­ва­ло, я в рай войду, и не вижу ни­ко­го, и время не помню, и не слышу, когда служ­ба кон­чит­ся. Точно как всё это в одну се­кун­ду было. Ма­мень­ка го­во­ри­ла, что все, бы­ва­ло, смот­рят на меня, что со мной де­ла­ет­ся! А зна­ешь: в сол­неч­ный день из ку­по­ла такой свет­лый столб вниз идёт, и в этом стол­бе ходит дым, точно об­ла­ка, и вижу я, бы­ва­ло, будто ан­ге­лы в этом стол­бе ле­та­ют и поют. А то, бы­ва­ло, де­вуш­ка, ночью вста­ну — у нас тоже везде лам­пад­ки го­ре­ли — да где-⁠ни­будь в угол­ке и мо­люсь до утра. Или рано утром в сад уйду, ещё толь­ко сол­ныш­ко вос­хо­дит, упаду на ко­ле­на, мо­люсь и плачу, и сама не знаю, о чём мо­люсь и о чём плачу; так меня и най­дут. И об чём я мо­ли­лась тогда, чего про­си­ла — не знаю; ни­че­го мне не на­доб­но, всего у меня было до­воль­но. А какие сны мне сни­лись, Ва­рень­ка, какие сны! Или храмы зо­ло­тые, или сады какие-⁠то не­обык­но­вен­ные, и всё поют не­ви­ди­мые го­ло­са, и ки­па­ри­сом пах­нет, и горы и де­ре­вья будто не такие, как обык­но­вен­но, а как на об­ра­зах пи­шут­ся. А то будто я летаю, так и летаю по воз­ду­ху. И те­перь ино­гда снит­ся, да редко, да и не то.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­те­ри­на и Вар­ва­ра.

Ка­те­ри­на. <...> Зна­ешь, мне что в го­ло­ву при­шло?

Вар­ва­ра. Что?

Ка­те­ри­на. От­че­го люди не ле­та­ют!

Вар­ва­ра. Я не по­ни­маю, что ты го­во­ришь.

Ка­те­ри­на. Я го­во­рю: от­че­го люди не ле­та­ют так, как птицы? Зна­ешь, мне ино­гда ка­жет­ся, что я птица. Когда сто­ишь на горе, так тебя и тянет ле­теть. Вот так бы раз­бе­жа­лась, под­ня­ла руки и по­ле­те­ла. По­про­бо­вать нешто те­перь?

Вар­ва­ра. Что ты вы­ду­мы­ва­ешь-⁠то?

Ка­те­ри­на (взды­хая). Какая я была рез­вая! Я у вас за­вя­ла со­всем.

Вар­ва­ра. Ты ду­ма­ешь, я не вижу?

Ка­те­ри­на. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не ту­жи­ла, точно птич­ка на воле. Ма­мень­ка во мне души не чаяла, на­ря­жа­ла меня, как куклу, ра­бо­тать не при­нуж­да­ла; что хочу, бы­ва­ло, то и делаю. Зна­ешь, как я жила в де­вуш­ках? Вот я тебе сей­час рас­ска­жу. Вста­ну я, бы­ва­ло, рано; коли летом, так схожу на клю­чок, умо­юсь, при­не­су с собою во­ди­цы и все, все цветы в доме полью. У меня цве­тов было много-⁠много. Потом пойдём с ма­мень­кой в цер­ковь, все и стран­ни­цы — у нас полон дом был стран­ниц да бо­го­мо­лок. А придём из церк­ви, сядем за какую-⁠ни­будь ра­бо­ту, боль­ше по бар­ха­ту зо­ло­том, а стран­ни­цы ста­нут рас­ска­зы­вать: где они были, что ви­де­ли, жития раз­ные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдёт. Тут ста­ру­хи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к ве­чер­не, а ве­че­ром опять рас­ска­зы да пение. Та­ко­во хо­ро­шо было!

Вар­ва­ра. Да ведь и у нас то же самое.

Ка­те­ри­на. Да здесь все как будто из-⁠под не­во­ли. И до смер­ти я лю­би­ла в цер­ковь хо­дить! Точно, бы­ва­ло, я в рай войду, и не вижу ни­ко­го, и время не помню, и не слышу, когда служ­ба кон­чит­ся. Точно как всё это в одну се­кун­ду было. Ма­мень­ка го­во­ри­ла, что все, бы­ва­ло, смот­рят на меня, что со мной де­ла­ет­ся! А зна­ешь: в сол­неч­ный день из ку­по­ла такой свет­лый столб вниз идёт, и в этом стол­бе ходит дым, точно об­ла­ка, и вижу я, бы­ва­ло, будто ан­ге­лы в этом стол­бе ле­та­ют и поют. А то, бы­ва­ло, де­вуш­ка, ночью вста­ну — у нас тоже везде лам­пад­ки го­ре­ли — да где-⁠ни­будь в угол­ке и мо­люсь до утра. Или рано утром в сад уйду, ещё толь­ко сол­ныш­ко вос­хо­дит, упаду на ко­ле­на, мо­люсь и плачу, и сама не знаю, о чём мо­люсь и о чём плачу; так меня и най­дут. И об чём я мо­ли­лась тогда, чего про­си­ла — не знаю; ни­че­го мне не на­доб­но, всего у меня было до­воль­но. А какие сны мне сни­лись, Ва­рень­ка, какие сны! Или храмы зо­ло­тые, или сады какие-⁠то не­обык­но­вен­ные, и всё поют не­ви­ди­мые го­ло­са, и ки­па­ри­сом пах­нет, и горы и де­ре­вья будто не такие, как обык­но­вен­но, а как на об­ра­зах пи­шут­ся. А то будто я летаю, так и летаю по воз­ду­ху. И те­перь ино­гда снит­ся, да редко, да и не то.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сатин (при­под­ни­ма­ясь на нарах). Кто это бил меня вчера?

Буб­нов. А тебе не всё равно?..

Сатин. По­ло­жим — так... А за что били?

Буб­нов. В карты играл?

Сатин. Играл...

Буб­нов. За это и били...

Сатин. М-⁠мер­зав­цы...

Актёр (вы­со­вы­вая го­ло­ву с печи). Од­на­ж­ды тебя со­всем убьют... до смер­ти... Сатин. А ты — бол­ван.

Актёр. По­че­му?

Сатин. По­то­му что — два­жды убить нель­зя.

Актёр (по­мол­чав). Не по­ни­маю... по­че­му — нель­зя?

Клещ. А ты сле­зай с печи-⁠то да уби­рай квар­ти­ру... чего не­жишь­ся?

Актёр. Это дело не твоё...

Клещ. А вот Ва­си­ли­са придёт — она тебе по­ка­жет, чьё дело...

Актёр. К чёрту Ва­си­ли­су! Се­год­ня Ба­ро­но­ва оче­редь уби­рать­ся... Барон! Барон (вы­хо­дя из кухни). Мне не­ко­гда уби­рать­ся... я на базар иду с Квашнёй. Актёр. Это меня не ка­са­ет­ся... иди хоть на ка­тор­гу... а пол мести твоя оче­редь... я за дру­гих не стану ра­бо­тать...

Барон. Ну, чёрт с тобой! Настёнка под­метёт... Эй ты, ро­ко­вая лю­бовь! Оч­нись! (От­ни­ма­ет книгу у Насти.)

Настя (вста­вая). Что тебе нужно? Дай сюда! Озор­ник! А ещё — барин... Барон (от­да­вая книгу). Настя! Под­ме­ти пол за меня — ладно?

Настя (уходя в кухню). Очень нужно... как же!

Кваш­ня (в двери из кухни — Ба­ро­ну). А ты — иди! Убе­рут­ся без тебя... Актёр! Тебя про­сят, — ты и сде­лай... не пе­ре­ло­мишь­ся, чай!

Актёр. Ну... все­гда я... не по­ни­маю...

Барон (вы­но­сит из кухни на ко­ро­мыс­ле кор­зи­ны. В них — кор­ча­ги, по­кры­тые тряп­ка­ми). Се­год­ня что-⁠то тя­же­ло...

Сатин< Сто­и­ло тебе ро­дить­ся ба­ро­ном...

Кваш­ня (Актёру). Ты смот­ри же — под­ме­ти! (Вы­хо­дит в сени, про­пу­стив вперёд себя Ба­ро­на.)

Актёр (сле­зая с печи). Мне вред­но ды­шать пылью. (С гор­до­стью). Мой ор­га­низм отрав­лен ал­ко­го­лем... (За­ду­мы­ва­ет­ся, сидя на нарах.)

Сатин. Ор­га­низм... ор­га­нон...

Анна. Ан­дрей Мит­рич...

Клещ. Что ещё?

Анна. Там пель­ме­ни мне оста­ви­ла Кваш­ня... возь­ми, поешь.

Клещ (под­хо­дя к ней). А ты — не бу­дешь?

Анна. Не хочу... На что мне есть? Ты — ра­бот­ник... тебе — надо...

Клещ. Бо­ишь­ся? Не бойся... может, ещё...

Анна. Иди, кушай! Тя­же­ло мне... видно, скоро уж...

Клещ (от­хо­дя). Ни­че­го... может — вста­нешь... бы­ва­ет! (Ухо­дит в кухню.) Актёр (гром­ко, как бы вдруг проснув­шись). Вчера, в ле­чеб­ни­це, док­тор ска­зал мне: ваш, го­во­рит, ор­га­низм — со­вер­шен­но отрав­лен ал­ко­го­лем... Сатин (улы­ба­ясь). Ор­га­нон...

Актёр (на­стой­чи­во). Не ор­га­нон, а ор-⁠га-⁠ни-⁠зм...

Сатин. Си­камбр...

Актёр (машет на него рукой). Э, вздор! Я го­во­рю — серьёзно... да. Если ор­га­низм — отрав­лен... зна­чит, — мне вред­но мести пол... ды­шать пылью... Сатин. Мак­ро­био­ти­ка... ха!

Буб­нов. Ты чего бор­мо­чешь?

Сатин. Слова... А то ещё есть — транс-⁠сце­ден­таль­ный...

Буб­нов. Это что?

Сатин. Не знаю... забыл...

Буб­нов. А к чему го­во­ришь?

Сатин. Так... На­до­е­ли мне, брат, все че­ло­ве­че­ские слова... все наши слова — на­до­е­ли! Каж­дое из них слы­шал я... на­вер­ное, ты­ся­чу раз...

Актёр. В драме «Гам­лет» го­во­рит­ся: «Слова, слова, слова!» Хо­ро­шая вещь... Я играл в ней мо­гиль­щи­ка...

Клещ (вы­хо­дя из кухни). Ты с мет­лой иг­рать скоро бу­дешь?

Актёр. Не твоё дело (Уда­ря­ет себя в грудь рукой.) «Офе­лия! О... по­мя­ни меня в твоих мо­лит­вах!..»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ба­за­ров по­мол­чал.

— Когда я встре­чу че­ло­ве­ка, ко­то­рый не спа­со­вал бы пе­ре­до мною, — про­го­во­рил он с рас­ста­нов­кой, — тогда я из­ме­ню своё мне­ние о самом себе. Не­на­ви­деть! Да вот, на­при­мер, ты се­год­ня ска­зал, про­хо­дя мимо избы на­ше­го ста­ро­сты Фи­лип­па, — она такая слав­ная, белая, — вот, ска­зал ты, Рос­сия тогда до­стиг­нет со­вер­шен­ства, когда у по­след­не­го му­жи­ка будет такое же по­ме­ще­ние, и вся­кий из нас дол­жен этому спо­соб­ство­вать... А я и воз­не­на­ви­дел этого по­след­не­го му­жи­ка, Фи­лип­па или Си­до­ра, для ко­то­ро­го я дол­жен из кожи лезть и ко­то­рый мне даже спа­си­бо не ска­жет... да и на что мне его спа­си­бо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а даль­ше?

— Полно, Ев­ге­ний... по­слу­шать тебя се­год­ня, по­не­во­ле со­гла­сишь­ся с теми, ко­то­рые упре­ка­ют нас в от­сут­ствии прин­ци­пов.

— Ты го­во­ришь, как твой дядя. Прин­ци­пов во­об­ще нет — ты об этом не до­га­дал­ся до сих пор! — а есть ощу­ще­ния. Всё от них за­ви­сит.

— Как так?

— Да так же. На­при­мер, я: я при­дер­жи­ва­юсь от­ри­ца­тель­но­го на­прав­ле­ния — в силу ощу­ще­ния. Мне при­ят­но от­ри­цать, мой мозг так устро­ен — и баста! От­че­го мне нра­вит­ся химия? От­че­го ты лю­бишь яб­ло­ки? — тоже в силу ощу­ще­ния. Это всё едино. Глуб­же этого люди ни­ко­гда не про­ник­нут. Не вся­кий тебе это ска­жет, да и я в дру­гой раз тебе этого не скажу.

— Что ж? и чест­ность — ощу­ще­ние?

— Ещё бы!

— Ев­ге­ний! — начал пе­чаль­ным го­ло­сом Ар­ка­дий.

— А? что? не по вкусу? — пе­ре­бил Ба­за­ров. — Нет, брат! Ре­шил­ся всё ко­сить — валяй и себя по ногам!.. Од­на­ко мы до­воль­но фи­ло­соф­ство­ва­ли. «При­ро­да на­ве­ва­ет мол­ча­ние сна», — ска­зал Пуш­кин.

— Ни­ко­гда он ни­че­го по­доб­но­го не ска­зал, — про­мол­вил Ар­ка­дий.

— Ну, не ска­зал, так мог и дол­жен был ска­зать, в ка­че­стве поэта. Кста­ти, он, долж­но быть, в во­ен­ной служ­бе слу­жил.

— Пуш­кин ни­ко­гда не был во­ен­ным!

— По­ми­луй, у него на каж­дой стра­ни­це: на бой, на бой! за честь Рос­сии!

— Что ты это за не­бы­ли­цы вы­ду­мы­ва­ешь! Ведь это кле­ве­та на­ко­нец.

— Кле­ве­та? Эка важ­ность! Вот взду­мал каким сло­вом ис­пу­гать! Какую кле­ве­ту ни взве­ди на че­ло­ве­ка, он, в сущ­но­сти, за­слу­жи­ва­ет в два­дцать раз хуже того.

— Давай лучше спать! — с до­са­дой про­го­во­рил Ар­ка­дий.

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем, — от­ве­тил Ба­за­ров.

Но ни тому, ни дру­го­му не спа­лось. Какое-⁠то почти враж­деб­ное чув­ство охва­ты­ва­ло серд­ца обоих мо­ло­дых людей. Минут пять спу­стя они от­кры­ли глаза и пе­ре­гля­ну­лись молча.

— По­смот­ри, — ска­зал вдруг Ар­ка­дий, — сухой кле­но­вый лист ото­рвал­ся и па­да­ет на землю; его дви­же­ния со­вер­шен­но сход­ны с полётом ба­боч­ки. Не стран­но ли? Самое пе­чаль­ное и мёртвое — сход­но с самым весёлым и живым.

— О друг мой, Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич! — вос­клик­нул Ба­за­ров, — об одном прошу тебя: не го­во­ри кра­си­во.

— Я го­во­рю, как умею... Да и на­ко­нец это дес­по­тизм. Мне при­ш­ла мысль в го­ло­ву; от­че­го её не вы­ска­зать?

— Так; но по­че­му же и мне не вы­ска­зать своей мысли? Я на­хо­жу, что го­во­рить кра­си­во не­при­лич­но.

— Что же при­лич­но? Ру­гать­ся?

— Э-⁠э! да ты, я вижу, точно на­ме­рен пойти по сто­пам дя­дюш­ки. Как бы этот идиот по­ра­до­вал­ся, если б услы­шал тебя!

— Как ты на­звал Павла Пет­ро­ви­ча?

— Я его на­звал, как сле­ду­ет, — иди­о­том.

— Это, од­на­ко, не­стер­пи­мо! — вос­клик­нул Ар­ка­дий.

— Ага! род­ствен­ное чув­ство за­го­во­ри­ло, — спо­кой­но про­мол­вил Ба­за­ров. — Я за­ме­тил: оно очень упор­но дер­жит­ся в людях. От всего готов от­ка­зать­ся че­ло­век, со вся­ким пред­рас­суд­ком рас­ста­нет­ся; но со­знать­ся, что, на­при­мер, брат, ко­то­рый чужие плат­ки крадёт, вор, — это свыше его сил. Да и в самом деле: мой брат, мой — и не гений... воз­мож­но ли это?

— Во мне про­стое чув­ство спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ло, а вовсе не род­ствен­ное, — воз­ра­зил за­паль­чи­во Ар­ка­дий. — Но так как ты этого чув­ства не по­ни­ма­ешь, у тебя нет этого ощу­ще­ния, то ты и не мо­жешь су­дить о нём.

— Дру­ги­ми сло­ва­ми: Ар­ка­дий Кир­са­нов слиш­ком воз­вы­шен для моего по­ни­ма­ния, — пре­кло­ня­юсь и умол­каю.

— Полно, по­жа­луй­ста, Ев­ге­ний; мы на­ко­нец по­ссо­рим­ся.

— Ах, Ар­ка­дий! сде­лай одол­же­ние, по­ссо­рим­ся раз хо­ро­шень­ко — до по­ло­же­ния риз, до ис­треб­ле­ния.

— Но ведь этак, по­жа­луй, мы кон­чим тем...

— Что подерёмся? — под­хва­тил Ба­за­ров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идил­ли­че­ской об­ста­нов­ке, вдали от света и люд­ских взо­ров — ни­че­го. Но ты со мной не сла­дишь. Я тебя сей­час схва­чу за горло...

Ба­за­ров рас­то­пы­рил свои длин­ные и жёсткие паль­цы... Ар­ка­дий по­вер­нул­ся и при­го­то­вил­ся, как бы шутя, со­про­тив­лять­ся... Но лицо его друга по­ка­за­лось ему таким зло­ве­щим, такая не­шу­точ­ная угро­за по­чу­ди­лась ему в кри­вой усмеш­ке его губ, в за­го­рев­ших­ся гла­зах, что он по­чув­ство­вал не­воль­ную ро­бость...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ба­за­ров по­мол­чал.

— Когда я встре­чу че­ло­ве­ка, ко­то­рый не спа­со­вал бы пе­ре­до мною, — про­го­во­рил он с рас­ста­нов­кой, — тогда я из­ме­ню своё мне­ние о самом себе. Не­на­ви­деть! Да вот, на­при­мер, ты се­год­ня ска­зал, про­хо­дя мимо избы на­ше­го ста­ро­сты Фи­лип­па, — она такая слав­ная, белая, — вот, ска­зал ты, Рос­сия тогда до­стиг­нет со­вер­шен­ства, когда у по­след­не­го му­жи­ка будет такое же по­ме­ще­ние, и вся­кий из нас дол­жен этому спо­соб­ство­вать... А я и воз­не­на­ви­дел этого по­след­не­го му­жи­ка, Фи­лип­па или Си­до­ра, для ко­то­ро­го я дол­жен из кожи лезть и ко­то­рый мне даже спа­си­бо не ска­жет... да и на что мне его спа­си­бо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а даль­ше?

— Полно, Ев­ге­ний... по­слу­шать тебя се­год­ня, по­не­во­ле со­гла­сишь­ся с теми, ко­то­рые упре­ка­ют нас в от­сут­ствии прин­ци­пов.

— Ты го­во­ришь, как твой дядя. Прин­ци­пов во­об­ще нет — ты об этом не до­га­дал­ся до сих пор! — а есть ощу­ще­ния. Всё от них за­ви­сит.

— Как так?

— Да так же. На­при­мер, я: я при­дер­жи­ва­юсь от­ри­ца­тель­но­го на­прав­ле­ния — в силу ощу­ще­ния. Мне при­ят­но от­ри­цать, мой мозг так устро­ен — и баста! От­че­го мне нра­вит­ся химия? От­че­го ты лю­бишь яб­ло­ки? — тоже в силу ощу­ще­ния. Это всё едино. Глуб­же этого люди ни­ко­гда не про­ник­нут. Не вся­кий тебе это ска­жет, да и я в дру­гой раз тебе этого не скажу.

— Что ж? и чест­ность — ощу­ще­ние?

— Ещё бы!

— Ев­ге­ний! — начал пе­чаль­ным го­ло­сом Ар­ка­дий.

— А? что? не по вкусу? — пе­ре­бил Ба­за­ров. — Нет, брат! Ре­шил­ся всё ко­сить — валяй и себя по ногам!.. Од­на­ко мы до­воль­но фи­ло­соф­ство­ва­ли. «При­ро­да на­ве­ва­ет мол­ча­ние сна», — ска­зал Пуш­кин.

— Ни­ко­гда он ни­че­го по­доб­но­го не ска­зал, — про­мол­вил Ар­ка­дий.

— Ну, не ска­зал, так мог и дол­жен был ска­зать, в ка­че­стве поэта. Кста­ти, он, долж­но быть, в во­ен­ной служ­бе слу­жил.

— Пуш­кин ни­ко­гда не был во­ен­ным!

— По­ми­луй, у него на каж­дой стра­ни­це: на бой, на бой! за честь Рос­сии!

— Что ты это за не­бы­ли­цы вы­ду­мы­ва­ешь! Ведь это кле­ве­та на­ко­нец.

— Кле­ве­та? Эка важ­ность! Вот взду­мал каким сло­вом ис­пу­гать! Какую кле­ве­ту ни взве­ди на че­ло­ве­ка, он, в сущ­но­сти, за­слу­жи­ва­ет в два­дцать раз хуже того.

— Давай лучше спать! — с до­са­дой про­го­во­рил Ар­ка­дий.

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем, — от­ве­тил Ба­за­ров.

Но ни тому, ни дру­го­му не спа­лось. Какое-⁠то почти враж­деб­ное чув­ство охва­ты­ва­ло серд­ца обоих мо­ло­дых людей. Минут пять спу­стя они от­кры­ли глаза и пе­ре­гля­ну­лись молча.

— По­смот­ри, — ска­зал вдруг Ар­ка­дий, — сухой кле­но­вый лист ото­рвал­ся и па­да­ет на землю; его дви­же­ния со­вер­шен­но сход­ны с полётом ба­боч­ки. Не стран­но ли? Самое пе­чаль­ное и мёртвое — сход­но с самым весёлым и живым.

— О друг мой, Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич! — вос­клик­нул Ба­за­ров, — об одном прошу тебя: не го­во­ри кра­си­во.

— Я го­во­рю, как умею... Да и на­ко­нец это дес­по­тизм. Мне при­ш­ла мысль в го­ло­ву; от­че­го её не вы­ска­зать?

— Так; но по­че­му же и мне не вы­ска­зать своей мысли? Я на­хо­жу, что го­во­рить кра­си­во не­при­лич­но.

— Что же при­лич­но? Ру­гать­ся?

— Э-⁠э! да ты, я вижу, точно на­ме­рен пойти по сто­пам дя­дюш­ки. Как бы этот идиот по­ра­до­вал­ся, если б услы­шал тебя!

— Как ты на­звал Павла Пет­ро­ви­ча?

— Я его на­звал, как сле­ду­ет, — иди­о­том.

— Это, од­на­ко, не­стер­пи­мо! — вос­клик­нул Ар­ка­дий.

— Ага! род­ствен­ное чув­ство за­го­во­ри­ло, — спо­кой­но про­мол­вил Ба­за­ров. — Я за­ме­тил: оно очень упор­но дер­жит­ся в людях. От всего готов от­ка­зать­ся че­ло­век, со вся­ким пред­рас­суд­ком рас­ста­нет­ся; но со­знать­ся, что, на­при­мер, брат, ко­то­рый чужие плат­ки крадёт, вор, — это свыше его сил. Да и в самом деле: мой брат, мой — и не гений... воз­мож­но ли это?

— Во мне про­стое чув­ство спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ло, а вовсе не род­ствен­ное, — воз­ра­зил за­паль­чи­во Ар­ка­дий. — Но так как ты этого чув­ства не по­ни­ма­ешь, у тебя нет этого ощу­ще­ния, то ты и не мо­жешь су­дить о нём.

— Дру­ги­ми сло­ва­ми: Ар­ка­дий Кир­са­нов слиш­ком воз­вы­шен для моего по­ни­ма­ния, — пре­кло­ня­юсь и умол­каю.

— Полно, по­жа­луй­ста, Ев­ге­ний; мы на­ко­нец по­ссо­рим­ся.

— Ах, Ар­ка­дий! сде­лай одол­же­ние, по­ссо­рим­ся раз хо­ро­шень­ко — до по­ло­же­ния риз, до ис­треб­ле­ния.

— Но ведь этак, по­жа­луй, мы кон­чим тем...

— Что подерёмся? — под­хва­тил Ба­за­ров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идил­ли­че­ской об­ста­нов­ке, вдали от света и люд­ских взо­ров — ни­че­го. Но ты со мной не сла­дишь. Я тебя сей­час схва­чу за горло...

Ба­за­ров рас­то­пы­рил свои длин­ные и жёсткие паль­цы... Ар­ка­дий по­вер­нул­ся и при­го­то­вил­ся, как бы шутя, со­про­тив­лять­ся... Но лицо его друга по­ка­за­лось ему таким зло­ве­щим, такая не­шу­точ­ная угро­за по­чу­ди­лась ему в кри­вой усмеш­ке его губ, в за­го­рев­ших­ся гла­зах, что он по­чув­ство­вал не­воль­ную ро­бость...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ему так ни­чтож­ны ка­за­лись в эту ми­ну­ту все ин­те­ре­сы, за­ни­мав­шие На­по­лео­на, так ме­ло­чен ка­зал­ся ему сам герой его, с этим мел­ким тще­сла­ви­ем и ра­до­стью по­бе­ды, в срав­не­нии с тем вы­со­ким, спра­вед­ли­вым и доб­рым небом, ко­то­рое он видел и понял, — что он не мог от­ве­чать ему.

Да и всё ка­за­лось так бес­по­лез­но и ни­чтож­но в срав­не­нии с тем стро­гим и ве­ли­че­ствен­ным стро­ем мысли, ко­то­рый вы­зы­ва­ли в нём ослаб­ле­ние сил от ис­тек­шей крови, стра­да­ние и близ­кое ожи­да­ние смер­ти. Глядя в глаза На­по­лео­ну, князь Ан­дрей думал о ни­чтож­но­сти ве­ли­чия, о ни­чтож­но­сти жизни, ко­то­рой никто не мог по­нять зна­че­ния, и о ещё боль­шем ни­что­же­стве смер­ти, смысл ко­то­рой никто не мог по­нять и объ­яс­нить из жи­ву­щих.

Им­пе­ра­тор, не до­ждав­шись от­ве­та, от­вер­нул­ся и, отъ­ез­жая, об­ра­тил­ся к од­но­му из на­чаль­ни­ков:

— Пусть по­за­бо­тят­ся об этих гос­по­дах и све­зут их в мой би­ву­ак; пус­кай мой док­тор Лар­рей осмот­рит их раны. До сви­да­ния, князь Реп­нин. — И он, тро­нув ло­шадь, га­ло­пом по­ехал даль­ше.

На лице его было си­я­нье са­мо­до­воль­ства и сча­стия.

Сол­да­ты, при­нес­шие князя Ан­дрея и сняв­шие с него по­пав­ший­ся им зо­ло­той об­ра­зок, на­ве­шен­ный на брата княж­ною Ма­рьею, уви­дав лас­ко­вость, с ко­то­рою об­ра­щал­ся им­пе­ра­тор с плен­ны­ми, по­спе­ши­ли воз­вра­тить об­ра­зок.

Князь Ан­дрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мун­ди­ра вдруг очу­тил­ся об­ра­зок на мел­кой зо­ло­той це­поч­ке.

«Хо­ро­шо бы это было, — по­ду­мал князь Ан­дрей, взгля­нув на этот об­ра­зок, ко­то­рый с таким чув­ством и бла­го­го­ве­ни­ем на­ве­си­ла на него сест­ра, — хо­ро­шо бы это было, ежели бы всё было так ясно и про­сто, как оно ка­жет­ся княж­не Марье. Как хо­ро­шо бы было знать, где ис­кать по­мо­щи в этой жизни и чего ждать после неё там, за гро­бом! Как бы счаст­лив и спо­ко­ен я был, ежели бы мог ска­зать те­перь: Гос­по­ди, по­ми­луй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила — не­опре­делённая, не­по­сти­жи­мая, к ко­то­рой я не толь­ко не могу об­ра­щать­ся, но ко­то­рой не могу вы­ра­зить сло­ва­ми, — ве­ли­кое всё или ни­че­го, — го­во­рил он сам себе, — или это тот Бог, ко­то­рый вот здесь зашит, в этой ла­дан­ке, княж­ной Ма­рьей? Ни­че­го, ни­че­го нет вер­но­го, кроме ни­что­же­ства всего того, что мне по­нят­но, и ве­ли­чия чего-⁠то не­по­нят­но­го, но важ­ней­ше­го!»

Но­сил­ки тро­ну­лись. При каж­дом толч­ке он опять чув­ство­вал не­вы­но­си­мую боль; ли­хо­ра­доч­ное со­сто­я­ние уси­ли­ва­лось, и он на­чи­нал бре­дить. Те меч­та­ния об отце, жене, сест­ре и бу­ду­щем сыне и неж­ность, ко­то­рую он ис­пы­ты­вал в ночь на­ка­ну­не сра­же­ния, фи­гу­ра ма­лень­ко­го, ни­чтож­но­го На­по­лео­на и над всем этим вы­со­кое небо — со­став­ля­ли глав­ное ос­но­ва­ние его го­ря­чеч­ных пред­став­ле­ний.

Тихая жизнь и спо­кой­ное се­мей­ное сча­стие в Лысых Горах пред­став­ля­лись ему. Он уже на­сла­ждал­ся этим сча­сти­ем, когда вдруг яв­лял­ся ма­лень­кий На­по­ле­он с своим без­участ­ным, огра­ни­чен­ным и счаст­ли­вым от не­сча­стия дру­гих взгля­дом, и на­чи­на­лись со­мне­ния, муки, и толь­ко небо обе­ща­ло успо­ко­е­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жон­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Поди, Феклу­ша, вели при­го­то­вить за­ку­сить что-⁠ни­будь.

Пойдём в покои!

Дикой. Нет, я в покои не пойду, в по­ко­ях я хуже.

Ка­ба­но­ва. Чем же тебя рас­сер­ди­ли-⁠то?

Дикой. Ещё с утра с са­мо­го.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, денег про­си­ли.

Дикой. Точно сго­во­ри­лись, про­кля­тые; то тот, то дру­гой целый день при­ста­ют.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, надо, коли при­ста­ют.

Дикой. По­ни­маю я это; да что ж ты мне при­ка­жешь с собой де­лать, когда у меня серд­це такое! Ведь уж знаю, что надо от­дать, а всё доб­ром не могу. Друг ты мне, и я тебе дол­жен от­дать, а приди ты у меня про­сить — об­ру­гаю. Я отдам, отдам, а об­ру­гаю. По­то­му — толь­ко за­ик­нись мне о день­гах, у меня всю нут­рен­ную раз­жи­гать ста­нет; всю нут­рен­ную вот раз­жи­га­ет, да и толь­ко; ну, и в те поры ни за что об­ру­гаю че­ло­ве­ка.

Ка­ба­но­ва. Нет над тобой стар­ших, вот ты и ку­ра­жишь­ся.

Дикой. Нет, ты, кума, молчи! Ты слу­шай! Вот какие со мной ис­то­рии бы­ва­ли. О посту как-⁠то, о ве­ли­ком, я говел, а тут нелёгкая и под­сунь му­жи­чон­ка; за день­га­ми пришёл, дрова возил. И при­нес­ло ж его на грех-⁠то в такое время! Со­гре­шил-⁠таки: из­ру­гал, так из­ру­гал, что лучше тре­бо­вать нель­зя, чуть не при­бил. Вот оно, какое серд­це-⁠то у меня! После про­ще­нья про­сил, в ноги кла­нял­ся, право, так. Ис­тин­но тебе го­во­рю, му­жи­ку в ноги кла­нял­ся. Вот до чего меня серд­це до­во­дит: тут на дворе, в грязи ему и кла­нял­ся; при всех ему кла­нял­ся.

Ка­ба­но­ва. А зачем ты на­роч­но-⁠то себя в серд­це при­во­дишь? Это, кум, не­хо­ро­шо.

Дикой. Как так на­роч­но?

Ка­ба­но­ва. Я ви­да­ла, я знаю. Ты коли ви­дишь, что про­сить у тебя чего-⁠ни­будь хотят, ты возьмёшь да на­роч­но из своих на кого-⁠ни­будь и на­ки­нешь­ся, чтобы рас­сер­дить­ся; по­то­му что ты зна­ешь, что к тебе сер­ди­то­му никто уж не пойдёт. Вот что, кум!

Дикой. Ну, что ж такое? Кому сво­е­го добра не жалко!

Ка­ба­но­ва. Марфа Иг­на­тьев­на, за­ку­сить по­став­ле­но, по­жа­луй­те!

Ка­ба­но­ва. Что ж, кум, зайди! За­ку­си чем бог по­слал!

Дикой. По­жа­луй.

Ка­ба­но­ва. Ми­ло­сти про­сим! (Про­пус­ка­ет вперёд Ди­ко­го и ухо­дит за ним.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Поди, Феклу­ша, вели при­го­то­вить за­ку­сить что-⁠ни­будь.

Пойдём в покои!

Дикой. Нет, я в покои не пойду, в по­ко­ях я хуже.

Ка­ба­но­ва. Чем же тебя рас­сер­ди­ли-⁠то?

Дикой. Ещё с утра с са­мо­го.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, денег про­си­ли.

Дикой. Точно сго­во­ри­лись, про­кля­тые; то тот, то дру­гой целый день при­ста­ют.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, надо, коли при­ста­ют.

Дикой. По­ни­маю я это; да что ж ты мне при­ка­жешь с собой де­лать, когда у меня серд­це такое! Ведь уж знаю, что надо от­дать, а всё доб­ром не могу. Друг ты мне, и я тебе дол­жен от­дать, а приди ты у меня про­сить — об­ру­гаю. Я отдам, отдам, а об­ру­гаю. По­то­му — толь­ко за­ик­нись мне о день­гах, у меня всю нут­рен­ную раз­жи­гать ста­нет; всю нут­рен­ную вот раз­жи­га­ет, да и толь­ко; ну, и в те поры ни за что об­ру­гаю че­ло­ве­ка.

Ка­ба­но­ва. Нет над тобой стар­ших, вот ты и ку­ра­жишь­ся.

Дикой. Нет, ты, кума, молчи! Ты слу­шай! Вот какие со мной ис­то­рии бы­ва­ли. О посту как-⁠то, о ве­ли­ком, я говел, а тут нелёгкая и под­сунь му­жи­чон­ка; за день­га­ми пришёл, дрова возил. И при­нес­ло ж его на грех-⁠то в такое время! Со­гре­шил-⁠таки: из­ру­гал, так из­ру­гал, что лучше тре­бо­вать нель­зя, чуть не при­бил. Вот оно, какое серд­це-⁠то у меня! После про­ще­нья про­сил, в ноги кла­нял­ся, право, так. Ис­тин­но тебе го­во­рю, му­жи­ку в ноги кла­нял­ся. Вот до чего меня серд­це до­во­дит: тут на дворе, в грязи ему и кла­нял­ся; при всех ему кла­нял­ся.

Ка­ба­но­ва. А зачем ты на­роч­но-⁠то себя в серд­це при­во­дишь? Это, кум, не­хо­ро­шо.

Дикой. Как так на­роч­но?

Ка­ба­но­ва. Я ви­да­ла, я знаю. Ты коли ви­дишь, что про­сить у тебя чего-⁠ни­будь хотят, ты возьмёшь да на­роч­но из своих на кого-⁠ни­будь и на­ки­нешь­ся, чтобы рас­сер­дить­ся; по­то­му что ты зна­ешь, что к тебе сер­ди­то­му никто уж не пойдёт. Вот что, кум!

Дикой. Ну, что ж такое? Кому сво­е­го добра не жалко!

Ка­ба­но­ва. Марфа Иг­на­тьев­на, за­ку­сить по­став­ле­но, по­жа­луй­те!

Ка­ба­но­ва. Что ж, кум, зайди! За­ку­си чем бог по­слал!

Дикой. По­жа­луй.

Ка­ба­но­ва. Ми­ло­сти про­сим! (Про­пус­ка­ет вперёд Ди­ко­го и ухо­дит за ним.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Поди, Феклу­ша, вели при­го­то­вить за­ку­сить что-⁠ни­будь.

Пойдём в покои!

Дикой. Нет, я в покои не пойду, в по­ко­ях я хуже.

Ка­ба­но­ва. Чем же тебя рас­сер­ди­ли-⁠то?

Дикой. Ещё с утра с са­мо­го.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, денег про­си­ли.

Дикой. Точно сго­во­ри­лись, про­кля­тые; то тот, то дру­гой целый день при­ста­ют.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, надо, коли при­ста­ют.

Дикой. По­ни­маю я это; да что ж ты мне при­ка­жешь с собой де­лать, когда у меня серд­це такое! Ведь уж знаю, что надо от­дать, а всё доб­ром не могу. Друг ты мне, и я тебе дол­жен от­дать, а приди ты у меня про­сить — об­ру­гаю. Я отдам, отдам, а об­ру­гаю. По­то­му — толь­ко за­ик­нись мне о день­гах, у меня всю нут­рен­ную раз­жи­гать ста­нет; всю нут­рен­ную вот раз­жи­га­ет, да и толь­ко; ну, и в те поры ни за что об­ру­гаю че­ло­ве­ка.

Ка­ба­но­ва. Нет над тобой стар­ших, вот ты и ку­ра­жишь­ся.

Дикой. Нет, ты, кума, молчи! Ты слу­шай! Вот какие со мной ис­то­рии бы­ва­ли. О посту как-⁠то, о ве­ли­ком, я говел, а тут нелёгкая и под­сунь му­жи­чон­ка; за день­га­ми пришёл, дрова возил. И при­нес­ло ж его на грех-⁠то в такое время! Со­гре­шил-⁠таки: из­ру­гал, так из­ру­гал, что лучше тре­бо­вать нель­зя, чуть не при­бил. Вот оно, какое серд­це-⁠то у меня! После про­ще­нья про­сил, в ноги кла­нял­ся, право, так. Ис­тин­но тебе го­во­рю, му­жи­ку в ноги кла­нял­ся. Вот до чего меня серд­це до­во­дит: тут на дворе, в грязи ему и кла­нял­ся; при всех ему кла­нял­ся.

Ка­ба­но­ва. А зачем ты на­роч­но-⁠то себя в серд­це при­во­дишь? Это, кум, не­хо­ро­шо.

Дикой. Как так на­роч­но?

Ка­ба­но­ва. Я ви­да­ла, я знаю. Ты коли ви­дишь, что про­сить у тебя чего-⁠ни­будь хотят, ты возьмёшь да на­роч­но из своих на кого-⁠ни­будь и на­ки­нешь­ся, чтобы рас­сер­дить­ся; по­то­му что ты зна­ешь, что к тебе сер­ди­то­му никто уж не пойдёт. Вот что, кум!

Дикой. Ну, что ж такое? Кому сво­е­го добра не жалко!

Ка­ба­но­ва. Марфа Иг­на­тьев­на, за­ку­сить по­став­ле­но, по­жа­луй­те!

Ка­ба­но­ва. Что ж, кум, зайди! За­ку­си чем бог по­слал!

Дикой. По­жа­луй.

Ка­ба­но­ва. Ми­ло­сти про­сим! (Про­пус­ка­ет вперёд Ди­ко­го и ухо­дит за ним.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот как мы с тобой, — го­во­рил в тот же день после обеда Ни­ко­лай Пет­ро­вич сво­е­му брату, сидя у него в ка­би­не­те, — в от­став­ные люди по­па­ли, пе­сен­ка наша спета. Что ж? Может быть, Ба­за­ров и прав; но мне, при­зна­юсь, одно боль­но: я на­де­ял­ся имен­но те­перь тесно и дру­же­ски сой­тись с Ар­ка­ди­ем, а вы­хо­дит, что я остал­ся на­за­ди, он ушёл вперёд, и по­нять мы друг друга не можем.

— Да по­че­му он ушёл вперёд? И чем он от нас так уж очень от­ли­ча­ет­ся? — с не­тер­пе­ни­ем вос­клик­нул Павел Пет­ро­вич. — Это всё ему в го­ло­ву си­ньор этот вбил, ни­ги­лист этот. Не­на­ви­жу я этого ле­ка­риш­ку; по-⁠моему, он про­сто шар­ла­тан; я уве­рен, что со всеми сво­и­ми ля­гуш­ка­ми он и в фи­зи­ке не­да­ле­ко ушёл.

— Нет, брат, ты этого не го­во­ри: Ба­за­ров умён и знающ.

— И са­мо­лю­бие какое про­тив­ное, — пе­ре­бил опять Павел Пет­ро­вич.

— Да, — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — он са­мо­лю­бив. Но без этого, видно, нель­зя; толь­ко вот чего я в толк не возь­му. Ка­жет­ся, я всё делаю, чтобы не от­стать от века: кре­стьян устро­ил, ферму завел, так что даже меня во всей гу­бер­нии крас­ным ве­ли­ча­ют; читаю, учусь, во­об­ще ста­ра­юсь стать в уро­вень с со­вре­мен­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми, — а они го­во­рят, что пе­сен­ка моя спета. Да что, брат, я сам на­чи­наю ду­мать, что она точно спета.

— Это по­че­му?

— А вот по­че­му. Се­год­ня я сижу да читаю Пуш­ки­на... пом­нит­ся, «Цы­га­не» мне по­па­лись... Вдруг Ар­ка­дий под­хо­дит ко мне и молча, с эта­ким лас­ко­вым со­жа­ле­ни­ем на лице, ти­хонь­ко, как у ребёнка, отнял у меня книгу и по­ло­жил пе­ре­до мной дру­гую, не­мец­кую... улыб­нул­ся, и ушёл, и Пуш­ки­на унёс.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

— Вот эту.

И Ни­ко­лай Пет­ро­вич вынул из зад­не­го кар­ма­на сюр­ту­ка пре­сло­ву­тую бро­шю­ру Бюх­не­ра, де­вя­то­го из­да­ния. Павел Пет­ро­вич по­вер­тел её в руках.

— Гм! — про­мы­чал он. — Ар­ка­дий Ни­ко­ла­е­вич за­бо­тит­ся о твоём вос­пи­та­нии. Что ж, ты про­бо­вал чи­тать?

— Про­бо­вал.

— Ну и что же?

— Либо я глуп, либо это всё — вздор. Долж­но быть, я глуп.

— Да ты по-⁠не­мец­ки не забыл? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Я по-⁠не­мец­ки по­ни­маю.

Павел Пет­ро­вич опять по­вер­тел книгу в руках и ис­под­ло­бья взгля­нул на брата. Оба по­мол­ча­ли.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот как мы с тобой, — го­во­рил в тот же день после обеда Ни­ко­лай Пет­ро­вич сво­е­му брату, сидя у него в ка­би­не­те, — в от­став­ные люди по­па­ли, пе­сен­ка наша спета. Что ж? Может быть, Ба­за­ров и прав; но мне, при­зна­юсь, одно боль­но: я на­де­ял­ся имен­но те­перь тесно и дру­же­ски сой­тись с Ар­ка­ди­ем, а вы­хо­дит, что я остал­ся на­за­ди, он ушёл вперёд, и по­нять мы друг друга не можем.

— Да по­че­му он ушёл вперёд? И чем он от нас так уж очень от­ли­ча­ет­ся? — с не­тер­пе­ни­ем вос­клик­нул Павел Пет­ро­вич. — Это всё ему в го­ло­ву си­ньор этот вбил, ни­ги­лист этот. Не­на­ви­жу я этого ле­ка­риш­ку; по-⁠моему, он про­сто шар­ла­тан; я уве­рен, что со всеми сво­и­ми ля­гуш­ка­ми он и в фи­зи­ке не­да­ле­ко ушёл.

— Нет, брат, ты этого не го­во­ри: Ба­за­ров умён и знающ.

— И са­мо­лю­бие какое про­тив­ное, — пе­ре­бил опять Павел Пет­ро­вич.

— Да, — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — он са­мо­лю­бив. Но без этого, видно, нель­зя; толь­ко вот чего я в толк не возь­му. Ка­жет­ся, я всё делаю, чтобы не от­стать от века: кре­стьян устро­ил, ферму завел, так что даже меня во всей гу­бер­нии крас­ным ве­ли­ча­ют; читаю, учусь, во­об­ще ста­ра­юсь стать в уро­вень с со­вре­мен­ны­ми тре­бо­ва­ни­я­ми, — а они го­во­рят, что пе­сен­ка моя спета. Да что, брат, я сам на­чи­наю ду­мать, что она точно спета.

— Это по­че­му?

— А вот по­че­му. Се­год­ня я сижу да читаю Пуш­ки­на... пом­нит­ся, «Цы­га­не» мне по­па­лись... Вдруг Ар­ка­дий под­хо­дит ко мне и молча, с эта­ким лас­ко­вым со­жа­ле­ни­ем на лице, ти­хонь­ко, как у ребёнка, отнял у меня книгу и по­ло­жил пе­ре­до мной дру­гую, не­мец­кую... улыб­нул­ся, и ушёл, и Пуш­ки­на унёс.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

— Вот эту.

И Ни­ко­лай Пет­ро­вич вынул из зад­не­го кар­ма­на сюр­ту­ка пре­сло­ву­тую бро­шю­ру Бюх­не­ра, де­вя­то­го из­да­ния. Павел Пет­ро­вич по­вер­тел её в руках.

— Гм! — про­мы­чал он. — Ар­ка­дий Ни­ко­ла­е­вич за­бо­тит­ся о твоём вос­пи­та­нии. Что ж, ты про­бо­вал чи­тать?

— Про­бо­вал.

— Ну и что же?

— Либо я глуп, либо это всё — вздор. Долж­но быть, я глуп.

— Да ты по-⁠не­мец­ки не забыл? — спро­сил Павел Пет­ро­вич.

— Я по-⁠не­мец­ки по­ни­маю.

Павел Пет­ро­вич опять по­вер­тел книгу в руках и ис­под­ло­бья взгля­нул на брата. Оба по­мол­ча­ли.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Поэт и меч­та­тель не оста­лись бы до­воль­ны даже общим видом этой скром­ной и не­за­тей­ли­вой мест­но­сти. Не уда­лось бы им там ви­деть ка­ко­го-⁠ни­будь ве­че­ра в швей­цар­ском или шот­ланд­ском вкусе, когда вся при­ро­да — и лес, и вода, и стены хижин, и пес­ча­ные холмы — всё горит точно баг­ро­вым за­ре­вом; когда по этому баг­ро­во­му фону резко от­те­ня­ет­ся еду­щая по пес­ча­ной из­ви­ли­стой до­ро­ге ка­валь­ка­да муж­чин, со­пут­ству­ю­щих какой-⁠ни­будь леди в про­гул­ках к угрю­мой раз­ва­ли­не и по­спе­ша­ю­щих в креп­кий замок, где их ожи­да­ет эпи­зод о войне двух роз, рас­ска­зан­ный дедом, дикая коза на ужин да про­пе­тая мо­ло­дою мисс под звуки лютни бал­ла­да — кар­ти­ны, ко­то­ры­ми так бо­га­то на­се­ли­ло наше во­об­ра­же­ние перо Валь­те­ра Скот­та.

Нет, этого ни­че­го не было в нашем краю.

Как всё тихо, всё сонно в трёх-⁠четырёх де­ре­вень­ках, со­став­ля­ю­щих этот уго­лок! Они ле­жа­ли не­да­ле­ко друг от друга и были как будто слу­чай­но бро­ше­ны ги­гант­ской рукой и рас­сы­па­лись в раз­ные сто­ро­ны, да так с тех пор и оста­лись.

Как одна изба по­па­ла на обрыв овра­га, так и висит там с не­за­па­мят­ных времён, стоя одной по­ло­ви­ной на воз­ду­хе и под­пи­ра­ясь тремя жер­дя­ми. Три-⁠че­ты­ре по­ко­ле­ния тихо и счаст­ли­во про­жи­ли в ней.

Ка­жет­ся, ку­ри­це страш­но бы войти в неё, а там живет с женой Они­сим Сус­лов, муж­чи­на со­лид­ный, ко­то­рый не уста­вит­ся во весь рост в своём жи­ли­ще. Не вся­кий и су­ме­ет войти в избу к Они­си­му; разве толь­ко что по­се­ти­тель упро­сит её стать к лесу задом, а к нему пе­ре­дом.

Крыль­цо ви­се­ло над овра­гом, и, чтоб по­пасть на крыль­цо ногой, надо было одной рукой ухва­тить­ся за траву, дру­гой за кров­лю избы и потом шаг­нуть прямо на крыль­цо.

Дру­гая изба при­ле­пи­лась к при­гор­ку, как ла­сточ­ки­но гнез­до; там три очу­ти­лись слу­чай­но рядом, а две стоят на самом дне овра­га.

Тихо и сонно всё в де­рев­не: без­молв­ные избы от­во­ре­ны на­стежь; не видно ни души; одни мухи ту­ча­ми ле­та­ют и жуж­жат в ду­хо­те. Войдя в избу, на­прас­но ста­нешь кли­кать гром­ко: мёртвое мол­ча­ние будет от­ве­том; в ред­кой избе отзовётся бо­лез­нен­ным сто­ном или глу­хим кашлем ста­ру­ха, до­жи­ва­ю­щая свой век на печи, или по­явит­ся из-⁠за пе­ре­го­род­ки босой длин­но­во­ло­сый трёхлет­ний ребёнок, в одной ру­ба­шон­ке, молча, при­сталь­но по­гля­дит на во­шед­ше­го и робко спря­чет­ся опять.

Та же глу­бо­кая ти­ши­на и мир лежат и на полях; толь­ко кое-⁠где, как му­ра­вей, го­мо­зит­ся на чёрной ниве па­ли­мый зноем па­харь, на­ле­гая на соху и об­ли­ва­ясь потом.

Ти­ши­на и не­воз­му­ти­мое спо­кой­ствие цар­ству­ют и в нра­вах людей в том краю. Ни гра­бе­жей, ни убийств, ни­ка­ких страш­ных слу­чай­но­стей не бы­ва­ло там; ни силь­ные стра­сти, ни от­важ­ные пред­при­я­тия не вол­но­ва­ли их.

И какие бы стра­сти и пред­при­я­тия могли вол­но­вать их? Вся­кий знал там са­мо­го себя. Оби­та­те­ли этого края да­ле­ко жили от дру­гих людей. Бли­жай­шие де­рев­ни и уезд­ный город были вер­стах в два­дца­ти пяти и трид­ца­ти.

Кре­стья­не в из­вест­ное время во­зи­ли хлеб на бли­жай­шую при­стань к Волге, ко­то­рая была их Кол­хи­дой и Гер­ку­ле­со­вы­ми стол­па­ми, да раз в год ез­ди­ли не­ко­то­рые на яр­мар­ку, и более ни­ка­ких сно­ше­ний ни с кем не имели.

Ин­те­ре­сы их были со­сре­до­то­че­ны на них самих, не пе­ре­кре­щи­ва­лись и не со­при­ка­са­лись ни с чьими.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Поэт и меч­та­тель не оста­лись бы до­воль­ны даже общим видом этой скром­ной и не­за­тей­ли­вой мест­но­сти. Не уда­лось бы им там ви­деть ка­ко­го-⁠ни­будь ве­че­ра в швей­цар­ском или шот­ланд­ском вкусе, когда вся при­ро­да — и лес, и вода, и стены хижин, и пес­ча­ные холмы — всё горит точно баг­ро­вым за­ре­вом; когда по этому баг­ро­во­му фону резко от­те­ня­ет­ся еду­щая по пес­ча­ной из­ви­ли­стой до­ро­ге ка­валь­ка­да муж­чин, со­пут­ству­ю­щих какой-⁠ни­будь леди в про­гул­ках к угрю­мой раз­ва­ли­не и по­спе­ша­ю­щих в креп­кий замок, где их ожи­да­ет эпи­зод о войне двух роз, рас­ска­зан­ный дедом, дикая коза на ужин да про­пе­тая мо­ло­дою мисс под звуки лютни бал­ла­да — кар­ти­ны, ко­то­ры­ми так бо­га­то на­се­ли­ло наше во­об­ра­же­ние перо Валь­те­ра Скот­та.

Нет, этого ни­че­го не было в нашем краю.

Как всё тихо, всё сонно в трёх-⁠четырёх де­ре­вень­ках, со­став­ля­ю­щих этот уго­лок! Они ле­жа­ли не­да­ле­ко друг от друга и были как будто слу­чай­но бро­ше­ны ги­гант­ской рукой и рас­сы­па­лись в раз­ные сто­ро­ны, да так с тех пор и оста­лись.

Как одна изба по­па­ла на обрыв овра­га, так и висит там с не­за­па­мят­ных времён, стоя одной по­ло­ви­ной на воз­ду­хе и под­пи­ра­ясь тремя жер­дя­ми. Три-⁠че­ты­ре по­ко­ле­ния тихо и счаст­ли­во про­жи­ли в ней.

Ка­жет­ся, ку­ри­це страш­но бы войти в неё, а там живет с женой Они­сим Сус­лов, муж­чи­на со­лид­ный, ко­то­рый не уста­вит­ся во весь рост в своём жи­ли­ще. Не вся­кий и су­ме­ет войти в избу к Они­си­му; разве толь­ко что по­се­ти­тель упро­сит её стать к лесу задом, а к нему пе­ре­дом.

Крыль­цо ви­се­ло над овра­гом, и, чтоб по­пасть на крыль­цо ногой, надо было одной рукой ухва­тить­ся за траву, дру­гой за кров­лю избы и потом шаг­нуть прямо на крыль­цо.

Дру­гая изба при­ле­пи­лась к при­гор­ку, как ла­сточ­ки­но гнез­до; там три очу­ти­лись слу­чай­но рядом, а две стоят на самом дне овра­га.

Тихо и сонно всё в де­рев­не: без­молв­ные избы от­во­ре­ны на­стежь; не видно ни души; одни мухи ту­ча­ми ле­та­ют и жуж­жат в ду­хо­те. Войдя в избу, на­прас­но ста­нешь кли­кать гром­ко: мёртвое мол­ча­ние будет от­ве­том; в ред­кой избе отзовётся бо­лез­нен­ным сто­ном или глу­хим кашлем ста­ру­ха, до­жи­ва­ю­щая свой век на печи, или по­явит­ся из-⁠за пе­ре­го­род­ки босой длин­но­во­ло­сый трёхлет­ний ребёнок, в одной ру­ба­шон­ке, молча, при­сталь­но по­гля­дит на во­шед­ше­го и робко спря­чет­ся опять.

Та же глу­бо­кая ти­ши­на и мир лежат и на полях; толь­ко кое-⁠где, как му­ра­вей, го­мо­зит­ся на чёрной ниве па­ли­мый зноем па­харь, на­ле­гая на соху и об­ли­ва­ясь потом.

Ти­ши­на и не­воз­му­ти­мое спо­кой­ствие цар­ству­ют и в нра­вах людей в том краю. Ни гра­бе­жей, ни убийств, ни­ка­ких страш­ных слу­чай­но­стей не бы­ва­ло там; ни силь­ные стра­сти, ни от­важ­ные пред­при­я­тия не вол­но­ва­ли их.

И какие бы стра­сти и пред­при­я­тия могли вол­но­вать их? Вся­кий знал там са­мо­го себя. Оби­та­те­ли этого края да­ле­ко жили от дру­гих людей. Бли­жай­шие де­рев­ни и уезд­ный город были вер­стах в два­дца­ти пяти и трид­ца­ти.

Кре­стья­не в из­вест­ное время во­зи­ли хлеб на бли­жай­шую при­стань к Волге, ко­то­рая была их Кол­хи­дой и Гер­ку­ле­со­вы­ми стол­па­ми, да раз в год ез­ди­ли не­ко­то­рые на яр­мар­ку, и более ни­ка­ких сно­ше­ний ни с кем не имели.

Ин­те­ре­сы их были со­сре­до­то­че­ны на них самих, не пе­ре­кре­щи­ва­лись и не со­при­ка­са­лись ни с чьими.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жилец от­крыл глаза, вздрог­нул и узнал На­ста­сью.

— Чай-⁠то от хо­зяй­ки, что ль? — спро­сил он, мед­лен­но и с бо­лез­нен­ным видом при­под­ни­ма­ясь на софе.

— Како от хо­зяй­ки!

Она по­ста­ви­ла перед ним свой соб­ствен­ный над­трес­ну­тый чай­ник, с спи­тым уже чаем, и по­ло­жи­ла два жёлтых ку­соч­ка са­ха­ру.

— Вот, На­ста­сья, возь­ми, по­жа­луй­ста, — ска­зал он, по­ша­рив в кар­ма­не (он так и спал оде­тый) и вы­та­щив гор­сточ­ку меди, — сходи и купи мне сайку. Да возь­ми в кол­бас­ной хоть кол­ба­сы не­мно­го, по­де­шев­ле.

— Сайку я тебе сею ми­ну­тою при­не­су, а не хошь ли вме­сто кол­ба­сы-⁠то щей? Хо­ро­шие щи, вче­раш­ние. Ещё вчера тебе от­ста­ви­ла, да ты пришёл позд­но. Хо­ро­шие щи.

Когда щи были при­не­се­ны и он при­нял­ся за них, На­ста­сья усе­лась подле него на софе и стала бол­тать. Она была из де­ре­вен­ских баб и очень болт­ли­вая баба.

— Прас­ко­вья-⁠то Пав­лов­на в по­ли­цу на тебя хочет жа­лить­ся, — ска­за­ла она.

Он креп­ко по­мор­щил­ся.

— В по­ли­цию? Что ей надо?

— Денег не пла­тишь и с фа­те­ры не схо­дишь. Из­вест­но, что надо.

— Э, черта ещё этого не­до­ста­ва­ло, — бор­мо­тал он, скри­пя зу­ба­ми, — нет,

это мне те­перь... некста­ти... Дура она, — при­ба­вил он гром­ко. — Я се­год­ня к ней зайду, по­го­во­рю.

— Дура-⁠то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, ле­жишь как мешок, ни­че­го от тебя не ви­дать? Пре­жде, го­во­ришь, детей учить ходил, а те­перь пошто ни­че­го не де­ла­ешь?

— Я делаю... — не­хо­тя и су­ро­во про­го­во­рил Рас­коль­ни­ков.

— Что де­ла­ешь?

— Ра­бо­ту...

— Каку ра­бо­ту?

— Думаю, — серьёзно от­ве­чал он по­мол­чав.

На­ста­сья так и по­ка­ти­лась со смеху. Она была из смеш­ли­вых и, когда рас­сме­шат, сме­я­лась не­слыш­но, ко­лы­ха­ясь и тря­сясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж ста­но­ви­лось.

— Денег-⁠то много, что ль, на­ду­мал? — смог­ла она на­ко­нец вы­го­во­рить.

— Без сапог нель­зя детей учить. Да и на­пле­вать.

— А ты в ко­ло­дезь не плюй.

— За детей медью пла­тят. Что на ко­пей­ки сде­ла­ешь? — про­дол­жал он с не­охо­той, как бы от­ве­чая соб­ствен­ным мыс­лям.

— А тебе бы сразу весь ка­пи­тал?

Он стран­но по­смот­рел на неё.

— Да, весь ка­пи­тал, — твёрдо от­ве­чал он по­мол­чав.

— Ну, ты по­ма­лень­ку, а то ис­пу­жа­ешь; страш­но уж очин­на. За сай­кой-⁠то хо­дить али нет?

— Как хо­чешь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жилец от­крыл глаза, вздрог­нул и узнал На­ста­сью.

— Чай-⁠то от хо­зяй­ки, что ль? — спро­сил он, мед­лен­но и с бо­лез­нен­ным видом при­под­ни­ма­ясь на софе.

— Како от хо­зяй­ки!

Она по­ста­ви­ла перед ним свой соб­ствен­ный над­трес­ну­тый чай­ник, с спи­тым уже чаем, и по­ло­жи­ла два жёлтых ку­соч­ка са­ха­ру.

— Вот, На­ста­сья, возь­ми, по­жа­луй­ста, — ска­зал он, по­ша­рив в кар­ма­не (он так и спал оде­тый) и вы­та­щив гор­сточ­ку меди, — сходи и купи мне сайку. Да возь­ми в кол­бас­ной хоть кол­ба­сы не­мно­го, по­де­шев­ле.

— Сайку я тебе сею ми­ну­тою при­не­су, а не хошь ли вме­сто кол­ба­сы-⁠то щей? Хо­ро­шие щи, вче­раш­ние. Ещё вчера тебе от­ста­ви­ла, да ты пришёл позд­но. Хо­ро­шие щи.

Когда щи были при­не­се­ны и он при­нял­ся за них, На­ста­сья усе­лась подле него на софе и стала бол­тать. Она была из де­ре­вен­ских баб и очень болт­ли­вая баба.

— Прас­ко­вья-⁠то Пав­лов­на в по­ли­цу на тебя хочет жа­лить­ся, — ска­за­ла она.

Он креп­ко по­мор­щил­ся.

— В по­ли­цию? Что ей надо?

— Денег не пла­тишь и с фа­те­ры не схо­дишь. Из­вест­но, что надо.

— Э, черта ещё этого не­до­ста­ва­ло, — бор­мо­тал он, скри­пя зу­ба­ми, — нет,

это мне те­перь... некста­ти... Дура она, — при­ба­вил он гром­ко. — Я се­год­ня к ней зайду, по­го­во­рю.

— Дура-⁠то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, ле­жишь как мешок, ни­че­го от тебя не ви­дать? Пре­жде, го­во­ришь, детей учить ходил, а те­перь пошто ни­че­го не де­ла­ешь?

— Я делаю... — не­хо­тя и су­ро­во про­го­во­рил Рас­коль­ни­ков.

— Что де­ла­ешь?

— Ра­бо­ту...

— Каку ра­бо­ту?

— Думаю, — серьёзно от­ве­чал он по­мол­чав.

На­ста­сья так и по­ка­ти­лась со смеху. Она была из смеш­ли­вых и, когда рас­сме­шат, сме­я­лась не­слыш­но, ко­лы­ха­ясь и тря­сясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж ста­но­ви­лось.

— Денег-⁠то много, что ль, на­ду­мал? — смог­ла она на­ко­нец вы­го­во­рить.

— Без сапог нель­зя детей учить. Да и на­пле­вать.

— А ты в ко­ло­дезь не плюй.

— За детей медью пла­тят. Что на ко­пей­ки сде­ла­ешь? — про­дол­жал он с не­охо­той, как бы от­ве­чая соб­ствен­ным мыс­лям.

— А тебе бы сразу весь ка­пи­тал?

Он стран­но по­смот­рел на неё.

— Да, весь ка­пи­тал, — твёрдо от­ве­чал он по­мол­чав.

— Ну, ты по­ма­лень­ку, а то ис­пу­жа­ешь; страш­но уж очин­на. За сай­кой-⁠то хо­дить али нет?

— Как хо­чешь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Под на­ве­сом сарая у круг­лых яслей сто­я­ли че­ты­ре осёдлан­ные ло­ша­ди. Из ам­ба­ра вышел под­ро­сток с же­лез­ной мерой, до­вер­ху на­сы­пан­ной овсом. Он мель­ком взгля­нул на Гри­го­рия, пошёл к за­ржав­шим ло­ша­дям. За углом ку­ре­ня раз­ли­ва­лась песня. Дро­жа­щий вы­со­кий те­но­рок вы­во­дил:

Гу­стой про­ку­рен­ный бас, по­вто­рив по­след­ние слова, со­мкнул­ся с те­но­ром, потом всту­пи­ли новые сла­жен­ные го­ло­са, и песня по­тек­ла ве­ли­ча­во, раз­доль­но и груст­но. Гри­го­рию не за­хо­те­лось своим по­яв­ле­ни­ем пре­ры­вать пе­сен­ни­ков; он тро­нул Про­хо­ра за рукав, шеп­нул:

— По­го­ди, не по­ка­зы­вай­ся, нехай до­иг­ра­ют.

— Это — не про­во­ды. Елан­ские так иг­ра­ют. Это они так за­пес­ня­чи­ва­ют. А здо­ро­во, черти, тянут! — одоб­ри­тель­но ото­звал­ся Про­хор и огорчённо сплю­нул: расчёт на то, чтобы вы­пить, судя по всему, не оправ­дал­ся.

Лас­ко­вый те­но­рок до конца рас­ска­зал в песне про участь опло­шав­ше­го на войне ка­за­ка:

Оча­ро­ван­ный пе­ни­ем, Гри­го­рий стоял, при­ва­лив­шись спи­ной к белёному фун­да­мен­ту ку­ре­ня, не слыша ни кон­ско­го ржа­ния, ни скри­па про­ез­жав­шей по про­ул­ку арбы...

За углом кто-⁠то из пе­сен­ни­ков, кон­чив песню, каш­ля­нул, ска­зал:

— Не так иг­ра­ли, как ото­рва­ли! Ну да ладно, как умеем, так и могём. А вы бы, ба­буш­ки, слу­жи­вым на до­ро­гу ишо чего-⁠ни­будь дали. Поели мы хо­ро­шо, спаси Хри­стос, да вот на до­ро­гу у нас с собой ни­ка­ких хар­чи­шек нету...

Гри­го­рий оч­нул­ся от раз­ду­мья, вышел из-⁠за угла. На ниж­ней сту­пень­ке крыль­ца си­де­ли чет­ве­ро мо­ло­дых ка­за­ков; окру­жив их плот­ной тол­пой, сто­я­ли на­бе­жав­шие из со­сед­них дво­ров бабы, ста­ру­хи, де­тиш­ки. Слу­ша­тель­ни­цы, всхли­пы­вая и смор­ка­ясь, вы­ти­ра­ли слёзы кон­чи­ка­ми плат­ков, одна из ста­рух — вы­со­кая и чер­но­гла­зая, со сле­да­ми стро­гой ико­но­пис­ной кра­со­ты на увяд­шем лице — про­тяж­но го­во­ри­ла, когда Гри­го­рий под­хо­дил к крыль­цу:

— Милые вы мои! До чего же вы хо­ро­шо да жа­лост­но поёте! И, не­бось, у каж­до­го из вас мать есть, и, не­бось, как вспом­нит про сына, что он на войне гиб­нет, так слезь­ми и обольётся... — Блес­нув на по­здо­ро­вав­ше­го­ся Гри­го­рия жёлтыми бел­ка­ми, она вдруг злоб­но ска­за­ла: — И таких цвет­ков ты, ваше бла­го­ро­дие, на смерть во­дишь? На войне гу­бишь?

— Нас самих, ба­буш­ка, губят, — хмуро от­ве­тил Гри­го­рий.

Ка­за­ки, смущённые при­хо­дом не­зна­ко­мо­го офи­це­ра, про­вор­но под­ня­лись, ото­дви­гая но­га­ми сто­яв­шие на сту­пень­ках та­рел­ки с остат­ка­ми пищи, оправ­ляя гим­настёрки, вин­то­воч­ные по­го­ны, пор­ту­пеи.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...Пьер, не до­слу­шав речи тётушки о здо­ро­вье её ве­ли­че­ства, отошёл от неё. Анна Пав­лов­на ис­пу­ган­но оста­но­ви­ла его сло­ва­ми:

— Вы не зна­е­те аб­ба­та Морио? Он очень ин­те­рес­ный че­ло­век... — ска­за­ла она.

— Да, я слы­шал про его план веч­но­го мира, и это очень ин­те­рес­но, но едва ли воз­мож­но...

— Вы ду­ма­е­те?.. — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, чтобы ска­зать что-⁠ни­будь и вновь об­ра­тить­ся к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома, но Пьер сде­лал об­рат­ную не­учти­вость. Пре­жде он, не до­слу­шав слов со­бе­сед­ни­цы, ушёл; те­перь он оста­но­вил своим раз­го­во­ром со­бе­сед­ни­цу, ко­то­рой нужно было от него уйти. Он, на­гнув го­ло­ву и рас­ста­вив боль­шие ноги, стал до­ка­зы­вать Анне Пав­лов­не, по­че­му он по­ла­гал, что план аб­ба­та был хи­ме­ра.

— Мы после по­го­во­рим, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, улы­ба­ясь.

И, от­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идёт, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он всё ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Дай же отрях­нуть­ся, па­па­ша, — го­во­рил не­сколь­ко сип­лым от до­ро­ги, но звон­ким юно­ше­ским го­ло­сом Ар­ка­дий, ве­се­ло от­ве­чая на от­цов­ские ласки, — я тебя всего за­пач­каю.

— Ни­че­го, ни­че­го, — твер­дил, умилённо улы­ба­ясь, Ни­ко­лай Пет­ро­вич и раза два уда­рил рукою по во­рот­ни­ку сы­нов­ней ши­не­ли и по соб­ствен­но­му паль­то. — По­ка­жи-⁠ка себя, по­ка­жи-⁠ка, — при­ба­вил он, ото­дви­га­ясь, и тот­час же пошёл то­роп­ли­вы­ми ша­га­ми к по­сто­я­ло­му двору, при­го­ва­ри­вая: «Вот сюда, сюда, да ло­ша­дей по­ско­рее».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич ка­зал­ся го­раз­до встре­во­жен­нее сво­е­го сына; он слов­но по­те­рял­ся не­мно­го, слов­но робел. Ар­ка­дий оста­но­вил его.

— Па­па­ша, — ска­зал он, — поз­воль по­зна­ко­мить тебя с моим доб­рым при­я­те­лем, Ба­за­ро­вым, о ко­то­ром я тебе так часто писал. Он так лю­бе­зен, что со­гла­сил­ся по­го­стить у нас.

Ни­ко­лай Пет­ро­вич быст­ро обер­нул­ся и, по­дой­дя к че­ло­ве­ку вы­со­ко­го роста в длин­ном ба­ла­хо­не с ки­стя­ми, толь­ко что вы­лез­ше­му из та­ран­та­са, креп­ко стис­нул его обнажённую крас­ную руку, ко­то­рую тот не сразу ему подал.

— Ду­шев­но рад, — начал он, — и бла­го­да­рен за доб­рое на­ме­ре­ние по­се­тить нас; на­де­юсь... поз­воль­те узнать ваше имя и от­че­ство?

— Ев­ге­ний Ва­си­льев, — от­ве­чал Ба­за­ров ле­ни­вым, но му­же­ствен­ным го­ло­сом и, от­вер­нув во­рот­ник ба­ла­хо­на, по­ка­зал Ни­ко­лаю Пет­ро­ви­чу всё своё лицо. Длин­ное и худое, с ши­ро­ким лбом, квер­ху плос­ким, книзу за­острённым носом, боль­ши­ми зе­ле­но­ва­ты­ми гла­за­ми и ви­ся­чи­ми ба­кен­бар­да­ми пе­соч­но­го цвету, оно ожив­ля­лось спо­кой­ной улыб­кой и вы­ра­жа­ло са­мо­уве­рен­ность и ум.

— На­де­юсь, лю­без­ней­ший Ев­ге­ний Ва­си­льич, что вы не со­ску­чи­тесь у нас, — про­дол­жал Ни­ко­лай Пет­ро­вич.

Тон­кие губы Ба­за­ро­ва чуть тро­ну­лись; но он ни­че­го не от­ве­чал и толь­ко при­под­нял фу­раж­ку. Его тёмно-⁠бе­ло­ку­рые во­ло­сы, длин­ные и гу­стые, не скры­ва­ли круп­ных вы­пук­ло­стей про­стор­но­го че­ре­па.

— Так как же, Ар­ка­дий, — за­го­во­рил опять Ни­ко­лай Пет­ро­вич, обо­ра­чи­ва­ясь к сыну, — сей­час за­кла­ды­вать ло­ша­дей, что ли? Или вы от­дох­нуть хо­ти­те?

— Дома от­дохнём, па­па­ша; вели за­кла­ды­вать.

— Сей­час, сей­час, — под­хва­тил отец. — Эй, Пётр, слы­шишь? Рас­по­ря­дись, бра­тец, по­жи­вее.

Пётр, ко­то­рый в ка­че­стве усо­вер­шен­ство­ван­но­го слуги не подошёл к ручке ба­ри­ча, а толь­ко из­да­ли по­кло­нил­ся ему, снова скрыл­ся под во­ро­та­ми.

— Я здесь с ко­ляс­кой, но и для тво­е­го та­ран­та­са есть трой­ка, — хло­пот­ли­во го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, между тем как Ар­ка­дий пил воду из же­лез­но­го ков­ши­ка, при­несённого хо­зяй­кой по­сто­я­ло­го двора, а Ба­за­ров за­ку­рил труб­ку и подошёл к ям­щи­ку, от­пря­гав­ше­му ло­ша­дей, — толь­ко ко­ляс­ка двух­мест­ная, и вот я не знаю, как твой при­я­тель...

— Он в та­ран­та­се по­едет, — пе­ре­бил впол­го­ло­са Ар­ка­дий. — Ты с ним, по­жа­луй­ста, не це­ре­монь­ся. Он чу­дес­ный малый, такой про­стой — ты уви­дишь.

Кучер Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча вывел ло­ша­дей.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Дай же отрях­нуть­ся, па­па­ша, — го­во­рил не­сколь­ко сип­лым от до­ро­ги, но звон­ким юно­ше­ским го­ло­сом Ар­ка­дий, ве­се­ло от­ве­чая на от­цов­ские ласки, — я тебя всего за­пач­каю.

— Ни­че­го, ни­че­го, — твер­дил, умилённо улы­ба­ясь, Ни­ко­лай Пет­ро­вич и раза два уда­рил рукою по во­рот­ни­ку сы­нов­ней ши­не­ли и по соб­ствен­но­му паль­то. — По­ка­жи-⁠ка себя, по­ка­жи-⁠ка, — при­ба­вил он, ото­дви­га­ясь, и тот­час же пошёл то­роп­ли­вы­ми ша­га­ми к по­сто­я­ло­му двору, при­го­ва­ри­вая: «Вот сюда, сюда, да ло­ша­дей по­ско­рее».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич ка­зал­ся го­раз­до встре­во­жен­нее сво­е­го сына; он слов­но по­те­рял­ся не­мно­го, слов­но робел. Ар­ка­дий оста­но­вил его.

— Па­па­ша, — ска­зал он, — поз­воль по­зна­ко­мить тебя с моим доб­рым при­я­те­лем, Ба­за­ро­вым, о ко­то­ром я тебе так часто писал. Он так лю­бе­зен, что со­гла­сил­ся по­го­стить у нас.

Ни­ко­лай Пет­ро­вич быст­ро обер­нул­ся и, по­дой­дя к че­ло­ве­ку вы­со­ко­го роста в длин­ном ба­ла­хо­не с ки­стя­ми, толь­ко что вы­лез­ше­му из та­ран­та­са, креп­ко стис­нул его обнажённую крас­ную руку, ко­то­рую тот не сразу ему подал.

— Ду­шев­но рад, — начал он, — и бла­го­да­рен за доб­рое на­ме­ре­ние по­се­тить нас; на­де­юсь... поз­воль­те узнать ваше имя и от­че­ство?

— Ев­ге­ний Ва­си­льев, — от­ве­чал Ба­за­ров ле­ни­вым, но му­же­ствен­ным го­ло­сом и, от­вер­нув во­рот­ник ба­ла­хо­на, по­ка­зал Ни­ко­лаю Пет­ро­ви­чу всё своё лицо. Длин­ное и худое, с ши­ро­ким лбом, квер­ху плос­ким, книзу за­острённым носом, боль­ши­ми зе­ле­но­ва­ты­ми гла­за­ми и ви­ся­чи­ми ба­кен­бар­да­ми пе­соч­но­го цвету, оно ожив­ля­лось спо­кой­ной улыб­кой и вы­ра­жа­ло са­мо­уве­рен­ность и ум.

— На­де­юсь, лю­без­ней­ший Ев­ге­ний Ва­си­льич, что вы не со­ску­чи­тесь у нас, — про­дол­жал Ни­ко­лай Пет­ро­вич.

Тон­кие губы Ба­за­ро­ва чуть тро­ну­лись; но он ни­че­го не от­ве­чал и толь­ко при­под­нял фу­раж­ку. Его тёмно-⁠бе­ло­ку­рые во­ло­сы, длин­ные и гу­стые, не скры­ва­ли круп­ных вы­пук­ло­стей про­стор­но­го че­ре­па.

— Так как же, Ар­ка­дий, — за­го­во­рил опять Ни­ко­лай Пет­ро­вич, обо­ра­чи­ва­ясь к сыну, — сей­час за­кла­ды­вать ло­ша­дей, что ли? Или вы от­дох­нуть хо­ти­те?

— Дома от­дохнём, па­па­ша; вели за­кла­ды­вать.

— Сей­час, сей­час, — под­хва­тил отец. — Эй, Пётр, слы­шишь? Рас­по­ря­дись, бра­тец, по­жи­вее.

Пётр, ко­то­рый в ка­че­стве усо­вер­шен­ство­ван­но­го слуги не подошёл к ручке ба­ри­ча, а толь­ко из­да­ли по­кло­нил­ся ему, снова скрыл­ся под во­ро­та­ми.

— Я здесь с ко­ляс­кой, но и для тво­е­го та­ран­та­са есть трой­ка, — хло­пот­ли­во го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, между тем как Ар­ка­дий пил воду из же­лез­но­го ков­ши­ка, при­несённого хо­зяй­кой по­сто­я­ло­го двора, а Ба­за­ров за­ку­рил труб­ку и подошёл к ям­щи­ку, от­пря­гав­ше­му ло­ша­дей, — толь­ко ко­ляс­ка двух­мест­ная, и вот я не знаю, как твой при­я­тель...

— Он в та­ран­та­се по­едет, — пе­ре­бил впол­го­ло­са Ар­ка­дий. — Ты с ним, по­жа­луй­ста, не це­ре­монь­ся. Он чу­дес­ный малый, такой про­стой — ты уви­дишь.

Кучер Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча вывел ло­ша­дей.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Дай же отрях­нуть­ся, па­па­ша, — го­во­рил не­сколь­ко сип­лым от до­ро­ги, но звон­ким юно­ше­ским го­ло­сом Ар­ка­дий, ве­се­ло от­ве­чая на от­цов­ские ласки, — я тебя всего за­пач­каю.

— Ни­че­го, ни­че­го, — твер­дил, умилённо улы­ба­ясь, Ни­ко­лай Пет­ро­вич и раза два уда­рил рукою по во­рот­ни­ку сы­нов­ней ши­не­ли и по соб­ствен­но­му паль­то. — По­ка­жи-⁠ка себя, по­ка­жи-⁠ка, — при­ба­вил он, ото­дви­га­ясь, и тот­час же пошёл то­роп­ли­вы­ми ша­га­ми к по­сто­я­ло­му двору, при­го­ва­ри­вая: «Вот сюда, сюда, да ло­ша­дей по­ско­рее».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич ка­зал­ся го­раз­до встре­во­жен­нее сво­е­го сына; он слов­но по­те­рял­ся не­мно­го, слов­но робел. Ар­ка­дий оста­но­вил его.

— Па­па­ша, — ска­зал он, — поз­воль по­зна­ко­мить тебя с моим доб­рым при­я­те­лем, Ба­за­ро­вым, о ко­то­ром я тебе так часто писал. Он так лю­бе­зен, что со­гла­сил­ся по­го­стить у нас.

Ни­ко­лай Пет­ро­вич быст­ро обер­нул­ся и, по­дой­дя к че­ло­ве­ку вы­со­ко­го роста в длин­ном ба­ла­хо­не с ки­стя­ми, толь­ко что вы­лез­ше­му из та­ран­та­са, креп­ко стис­нул его обнажённую крас­ную руку, ко­то­рую тот не сразу ему подал.

— Ду­шев­но рад, — начал он, — и бла­го­да­рен за доб­рое на­ме­ре­ние по­се­тить нас; на­де­юсь... поз­воль­те узнать ваше имя и от­че­ство?

— Ев­ге­ний Ва­си­льев, — от­ве­чал Ба­за­ров ле­ни­вым, но му­же­ствен­ным го­ло­сом и, от­вер­нув во­рот­ник ба­ла­хо­на, по­ка­зал Ни­ко­лаю Пет­ро­ви­чу всё своё лицо. Длин­ное и худое, с ши­ро­ким лбом, квер­ху плос­ким, книзу за­острённым носом, боль­ши­ми зе­ле­но­ва­ты­ми гла­за­ми и ви­ся­чи­ми ба­кен­бар­да­ми пе­соч­но­го цвету, оно ожив­ля­лось спо­кой­ной улыб­кой и вы­ра­жа­ло са­мо­уве­рен­ность и ум.

— На­де­юсь, лю­без­ней­ший Ев­ге­ний Ва­си­льич, что вы не со­ску­чи­тесь у нас, — про­дол­жал Ни­ко­лай Пет­ро­вич.

Тон­кие губы Ба­за­ро­ва чуть тро­ну­лись; но он ни­че­го не от­ве­чал и толь­ко при­под­нял фу­раж­ку. Его тёмно-⁠бе­ло­ку­рые во­ло­сы, длин­ные и гу­стые, не скры­ва­ли круп­ных вы­пук­ло­стей про­стор­но­го че­ре­па.

— Так как же, Ар­ка­дий, — за­го­во­рил опять Ни­ко­лай Пет­ро­вич, обо­ра­чи­ва­ясь к сыну, — сей­час за­кла­ды­вать ло­ша­дей, что ли? Или вы от­дох­нуть хо­ти­те?

— Дома от­дохнём, па­па­ша; вели за­кла­ды­вать.

— Сей­час, сей­час, — под­хва­тил отец. — Эй, Пётр, слы­шишь? Рас­по­ря­дись, бра­тец, по­жи­вее.

Пётр, ко­то­рый в ка­че­стве усо­вер­шен­ство­ван­но­го слуги не подошёл к ручке ба­ри­ча, а толь­ко из­да­ли по­кло­нил­ся ему, снова скрыл­ся под во­ро­та­ми.

— Я здесь с ко­ляс­кой, но и для тво­е­го та­ран­та­са есть трой­ка, — хло­пот­ли­во го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, между тем как Ар­ка­дий пил воду из же­лез­но­го ков­ши­ка, при­несённого хо­зяй­кой по­сто­я­ло­го двора, а Ба­за­ров за­ку­рил труб­ку и подошёл к ям­щи­ку, от­пря­гав­ше­му ло­ша­дей, — толь­ко ко­ляс­ка двух­мест­ная, и вот я не знаю, как твой при­я­тель...

— Он в та­ран­та­се по­едет, — пе­ре­бил впол­го­ло­са Ар­ка­дий. — Ты с ним, по­жа­луй­ста, не це­ре­монь­ся. Он чу­дес­ный малый, такой про­стой — ты уви­дишь.

Кучер Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча вывел ло­ша­дей.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— ...Нил Пав­лыч, а Нил Пав­лыч! как его, джентль­ме­на-⁠то, о ко­то­ром со­об­щи­ли да­ве­ча, за­стре­лил­ся-⁠то на Пе­тер­бург­ской?

— Свид­ри­гай­лов, — сипло и без­участ­но от­ве­тил кто-⁠то из дру­гой ком­на­ты.

Рас­коль­ни­ков вздрог­нул.

— Свид­ри­гай­лов! Свид­ри­гай­лов за­стре­лил­ся! — вскри­чал он.

— Как! Вы зна­е­те Свид­ри­гай­ло­ва?

— Да... знаю... Он не­дав­но при­е­хал...

— Ну да, не­дав­но при­е­хал, жены ли­шил­ся, че­ло­век по­ве­де­ния забубённого, и вдруг за­стре­лил­ся, и так скан­даль­но, что пред­ста­вить нель­зя... оста­вил в своей за­пис­ной книж­ке не­сколь­ко слов, что он уми­ра­ет в здра­вом рас­суд­ке и про­сит ни­ко­го не ви­нить в его смер­ти. Этот день­ги, го­во­рят, имел.

Вы как же из­во­ли­те знать?

— Я... зна­ком... моя сест­ра жила у них в доме гу­вер­нант­кой...

— Ба, ба, ба... Да вы нам, стало быть, мо­же­те о нём со­об­щить. А вы и не по­до­зре­ва­ли?

— Я вчера его видел... он... пил вино... я ни­че­го не знал.

Рас­коль­ни­ков чув­ство­вал, что на него как бы что-⁠то упало и его при­да­ви­ло.

— Вы опять как будто по­блед­не­ли. У нас здесь такой спёртый дух...

— Да, мне пора-⁠с, — про­бор­мо­тал Рас­коль­ни­ков, — из­ви­ни­те, обес­по­ко­ил...

— О, по­ми­луй­те, сколь­ко угод­но! Удо­воль­ствие до­ста­ви­ли, и я рад за­явить...

Илья Пет­ро­вич даже руку про­тя­нул.

— Я хотел толь­ко... я к За­ме­то­ву...

— По­ни­маю, по­ни­маю, и до­ста­ви­ли удо­воль­ствие.

— Я... очень рад... до сви­да­ния-⁠с... — улы­бал­ся Рас­коль­ни­ков.

Он вышел, он ка­чал­ся. Го­ло­ва его кру­жи­лась. Он не чув­ство­вал, стоит ли он на ногах. Он стал схо­дить с лест­ни­цы, упи­ра­ясь пра­вою рукой об стену. Ему по­ка­за­лось, что какой-⁠то двор­ник, с книж­кой в руке, толк­нул его, взби­ра­ясь нав­стре­чу ему в кон­то­ру, что какая-⁠то со­ба­чон­ка за­ли­ва­лась-⁠лаяла где-⁠то в ниж­нем этаже и что какая-⁠то жен­щи­на бро­си­ла в неё скал­кой и за­кри­ча­ла. Он сошёл вниз и вышел во двор. Тут на дворе, не­да­ле­ко от вы­хо­да, сто­я­ла блед­ная, вся по­мерт­вев­шая, Соня и дико, дико на него по­смот­ре­ла. Он оста­но­вил­ся перед нею. Что-⁠то боль­ное и из­му­чен­ное вы­ра­зи­лось в лице её, что-⁠то от­ча­ян­ное. Она всплес­ну­ла ру­ка­ми. Без­об­раз­ная, по­те­рян­ная улыб­ка вы­да­ви­лась на его устах. Он по­сто­ял, усмех­нул­ся и по­во­ро­тил на­верх, опять в кон­то­ру.

Илья Пет­ро­вич усел­ся и рылся в каких-⁠то бу­ма­гах. Перед ним стоял тот самый мужик, ко­то­рый толь­ко что толк­нул Рас­коль­ни­ко­ва, взби­ра­ясь по лест­ни­це.

— А-⁠а-⁠а? Вы опять! Оста­ви­ли что-⁠ни­будь?.. Но что с вами?

Рас­коль­ни­ков с по­блед­нев­ши­ми гу­ба­ми, с не­по­движ­ным взгля­дом тихо при­бли­зил­ся к нему, подошёл к са­мо­му столу, упёрся в него рукой, хотел что-⁠то ска­зать, но не мог; слы­ша­лись лишь какие-⁠то бес­связ­ные звуки.

— С вами дурно, стул! Вот, сядь­те на стул, са­ди­тесь! Воды!

Рас­коль­ни­ков опу­стил­ся на стул, но не спус­кал глаз с лица весь­ма не­при­ят­но удивлённого Ильи Пет­ро­ви­ча. Оба с ми­ну­ту смот­ре­ли друг на друга и ждали. При­нес­ли воды.

— Это я... — начал было Рас­коль­ни­ков.

— Вы­пей­те воды.

Рас­коль­ни­ков отвёл рукой воду и тихо, с рас­ста­нов­ка­ми, но внят­но про­го­во­рил:

Это я убил тогда ста­ру­ху-⁠чи­нов­ни­цу и сест­ру её Ли­за­ве­ту то­по­ром и огра­бил.

Илья Пет­ро­вич рас­крыл рот. Со всех сто­рон сбе­жа­лись.

Рас­коль­ни­ков по­вто­рил своё по­ка­за­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— ...Нил Пав­лыч, а Нил Пав­лыч! как его, джентль­ме­на-⁠то, о ко­то­ром со­об­щи­ли да­ве­ча, за­стре­лил­ся-⁠то на Пе­тер­бург­ской?

— Свид­ри­гай­лов, — сипло и без­участ­но от­ве­тил кто-⁠то из дру­гой ком­на­ты.

Рас­коль­ни­ков вздрог­нул.

— Свид­ри­гай­лов! Свид­ри­гай­лов за­стре­лил­ся! — вскри­чал он.

— Как! Вы зна­е­те Свид­ри­гай­ло­ва?

— Да... знаю... Он не­дав­но при­е­хал...

— Ну да, не­дав­но при­е­хал, жены ли­шил­ся, че­ло­век по­ве­де­ния забубённого, и вдруг за­стре­лил­ся, и так скан­даль­но, что пред­ста­вить нель­зя... оста­вил в своей за­пис­ной книж­ке не­сколь­ко слов, что он уми­ра­ет в здра­вом рас­суд­ке и про­сит ни­ко­го не ви­нить в его смер­ти. Этот день­ги, го­во­рят, имел.

Вы как же из­во­ли­те знать?

— Я... зна­ком... моя сест­ра жила у них в доме гу­вер­нант­кой...

— Ба, ба, ба... Да вы нам, стало быть, мо­же­те о нём со­об­щить. А вы и не по­до­зре­ва­ли?

— Я вчера его видел... он... пил вино... я ни­че­го не знал.

Рас­коль­ни­ков чув­ство­вал, что на него как бы что-⁠то упало и его при­да­ви­ло.

— Вы опять как будто по­блед­не­ли. У нас здесь такой спёртый дух...

— Да, мне пора-⁠с, — про­бор­мо­тал Рас­коль­ни­ков, — из­ви­ни­те, обес­по­ко­ил...

— О, по­ми­луй­те, сколь­ко угод­но! Удо­воль­ствие до­ста­ви­ли, и я рад за­явить...

Илья Пет­ро­вич даже руку про­тя­нул.

— Я хотел толь­ко... я к За­ме­то­ву...

— По­ни­маю, по­ни­маю, и до­ста­ви­ли удо­воль­ствие.

— Я... очень рад... до сви­да­ния-⁠с... — улы­бал­ся Рас­коль­ни­ков.

Он вышел, он ка­чал­ся. Го­ло­ва его кру­жи­лась. Он не чув­ство­вал, стоит ли он на ногах. Он стал схо­дить с лест­ни­цы, упи­ра­ясь пра­вою рукой об стену. Ему по­ка­за­лось, что какой-⁠то двор­ник, с книж­кой в руке, толк­нул его, взби­ра­ясь нав­стре­чу ему в кон­то­ру, что какая-⁠то со­ба­чон­ка за­ли­ва­лась-⁠лаяла где-⁠то в ниж­нем этаже и что какая-⁠то жен­щи­на бро­си­ла в неё скал­кой и за­кри­ча­ла. Он сошёл вниз и вышел во двор. Тут на дворе, не­да­ле­ко от вы­хо­да, сто­я­ла блед­ная, вся по­мерт­вев­шая, Соня и дико, дико на него по­смот­ре­ла. Он оста­но­вил­ся перед нею. Что-⁠то боль­ное и из­му­чен­ное вы­ра­зи­лось в лице её, что-⁠то от­ча­ян­ное. Она всплес­ну­ла ру­ка­ми. Без­об­раз­ная, по­те­рян­ная улыб­ка вы­да­ви­лась на его устах. Он по­сто­ял, усмех­нул­ся и по­во­ро­тил на­верх, опять в кон­то­ру.

Илья Пет­ро­вич усел­ся и рылся в каких-⁠то бу­ма­гах. Перед ним стоял тот самый мужик, ко­то­рый толь­ко что толк­нул Рас­коль­ни­ко­ва, взби­ра­ясь по лест­ни­це.

— А-⁠а-⁠а? Вы опять! Оста­ви­ли что-⁠ни­будь?.. Но что с вами?

Рас­коль­ни­ков с по­блед­нев­ши­ми гу­ба­ми, с не­по­движ­ным взгля­дом тихо при­бли­зил­ся к нему, подошёл к са­мо­му столу, упёрся в него рукой, хотел что-⁠то ска­зать, но не мог; слы­ша­лись лишь какие-⁠то бес­связ­ные звуки.

— С вами дурно, стул! Вот, сядь­те на стул, са­ди­тесь! Воды!

Рас­коль­ни­ков опу­стил­ся на стул, но не спус­кал глаз с лица весь­ма не­при­ят­но удивлённого Ильи Пет­ро­ви­ча. Оба с ми­ну­ту смот­ре­ли друг на друга и ждали. При­нес­ли воды.

— Это я... — начал было Рас­коль­ни­ков.

— Вы­пей­те воды.

Рас­коль­ни­ков отвёл рукой воду и тихо, с рас­ста­нов­ка­ми, но внят­но про­го­во­рил:

Это я убил тогда ста­ру­ху-⁠чи­нов­ни­цу и сест­ру её Ли­за­ве­ту то­по­ром и огра­бил.

Илья Пет­ро­вич рас­крыл рот. Со всех сто­рон сбе­жа­лись.

Рас­коль­ни­ков по­вто­рил своё по­ка­за­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С этого дня ору­дий­ный гул зву­чал не пе­ре­ста­вая чет­ве­ро суток. Осо­бен­но слыш­но было зо­ря­ми. Но когда дул се­ве­ро-⁠во­сточ­ный ветер, гром отдалённых боёв слы­шал­ся и среди дня. На гум­нах на ми­ну­ту при­оста­нав­ли­ва­лась ра­бо­та, бабы кре­сти­лись, тя­же­ло взды­ха­ли, вспо­ми­ная род­ных, шепча мо­лит­вы, а потом снова на­чи­на­ли глухо по­гро­мы­хи­вать на токах ка­мен­ные катки, по­ну­ка­ли ло­ша­дей и быков маль­чиш­ки-⁠по­го­ны­чи, гре­ме­ли ве­ял­ки, тру­до­вой день всту­пал в свои не­отъ­ем­ле­мые права. Конец ав­гу­ста был по­го­жий и сухой на диво. По ху­то­ру ветер носил мя­кин­ную пыль, слад­ко пахло об­мо­ло­чен­ной ржа­ной со­ло­мой, солн­це грело не­ми­ло­серд­но, но во всём уже чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние недалёкой осени. На вы­го­не туск­ло бе­ле­ла от­цвет­шая сизая по­лынь, вер­хуш­ки то­по­лей за Доном по­жел­те­ли, в садах резче стал запах ан­то­нов­ки, по-⁠осен­не­му про­яс­ни­лись далёкие го­ри­зон­ты, и на опу­стев­ших полях уже по­ка­за­лись пер­вые ста­ни­цы пролётных жу­рав­лей.

По Гет­ман­ско­му шляху изо дня в день тя­ну­лись с за­па­да на во­сток обозы, под­во­зив­шие к пе­ре­пра­вам через Дон бо­е­вые при­па­сы, в об­дон­ских ху­то­рах по­яви­лись бе­жен­цы. Они рас­ска­зы­ва­ли, что ка­за­ки от­сту­па­ют с боями; не­ко­то­рые уве­ря­ли, будто от­ступ­ле­ние это со­вер­ша­ет­ся пред­на­ме­рен­но, для того чтобы за­ма­нить крас­ных, а потом окру­жить их и уни­что­жить. Кое-⁠кто из та­тар­цев по­ти­хонь­ку начал со­би­рать­ся к отъ­ез­ду. Под­карм­ли­ва­ли быков и ло­ша­дей, но­ча­ми за­ры­ва­ли в ямы хлеб, сун­ду­ки с наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством. За­молк­ший было ору­дий­ный гул 5 сен­тяб­ря воз­об­но­вил­ся с новой силой и те­перь зву­чал уже отчётливо и гроз­но. Бои шли вер­стах в со­ро­ка от Дона, по на­прав­ле­нию на се­ве­ро-⁠во­сток от Та­тар­ско­го. Через день за­гре­ме­ло и вверх по те­че­нию на за­па­де. Фронт не­от­вра­ти­мо по­дви­гал­ся к Дону.

Ильи­нич­на, знав­шая о том, что боль­шин­ство ху­то­рян со­би­ра­ют­ся от­сту­пать, пред­ло­жи­ла Ду­няш­ке уехать. Она ис­пы­ты­ва­ла чув­ство рас­те­рян­но­сти и не­до­уме­ния и не знала, как ей быть с хо­зяй­ством, с домом; надо ли всё это бро­сать и уез­жать вме­сте с лю­дь­ми или оста­вать­ся дома. Перед отъ­ез­дом на фронт Пан­те­лей Про­ко­фье­вич го­во­рил о мо­лоть­бе, о зяби, о скоте, но ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, как им быть, если фронт при­бли­зит­ся к Та­тар­ско­му. На вся­кий слу­чай Ильи­нич­на ре­ши­ла так: от­пра­вить с кем-⁠ни­будь из ху­тор­ных Ду­няш­ку с детьми и наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством, а самой оста­вать­ся, даже в том слу­чае, если крас­ные зай­мут хутор.

В ночь на 17 сен­тяб­ря не­ожи­дан­но явил­ся домой Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. Он пришёл пеш­ком из-⁠под Ка­зан­ской ста­ни­цы, из­му­чен­ный, злой. От­дох­нув с пол­ча­са, сел за стол и начал есть так, как Ильи­нич­на ещё за всю свою жизнь не ви­де­ла; по­лу­ведёрный чугун пост­ных щей слов­но за себя кинул, а потом на­ва­лил­ся на пшённую кашу. Ильи­нич­на от изум­ле­ния ру­ка­ми всплес­ну­ла:

— Гос­по­ди, да как уж ты ешь, Про­ко­фич! Как, скажи, ты три дня не ел!

— А ты ду­ма­ла — ел, ста­рая дура! Трое суток в ак­ку­рат ма­ко­вой ро­син­ки во рту не было!

— Да что же, вас там не кор­мят, что ли?

— Черти бы их так кор­ми­ли! — мур­лы­ча по-⁠ко­ша­чьи, с на­би­тым ртом, от­ве­чал Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. — Что спро­мыс­лишь — то и по­ло­па­ешь, а я во­ро­вать ишо не обу­чил­ся. Это мо­ло­дым добро, у них со­ве­сти-⁠то и на семак [две ко­пей­ки] не оста­ло­ся... Они за эту про­кля­тую войну так руки на во­ров­стве на­би­ли, что я ужа­хал­ся-⁠ужа­хал­ся, да и пе­ре­стал. Всё, что уви­дят, — берут, тянут, во­ло­кут... Не война, а страсть Гос­под­ня!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Когда за­иг­ра­ла му­зы­ка, На­та­ша вошла в го­сти­ную и, по­дой­дя прямо к Пьеру, сме­ясь гла­за­ми и крас­нея, ска­за­ла:

— Мама ве­ле­ла вас про­сить тан­це­вать.

— Я боюсь спу­тать фи­гу­ры, — ска­зал Пьер, — но ежели вы хо­ти­те быть моим учи­те­лем...

И он подал свою тол­стую руку, низко опус­кая ее, то­нень­кой де­воч­ке. Пока рас­ста­нав­ли­ва­лись пары и стро­и­ли му­зы­кан­ты, Пьер сел с своей ма­лень­кой дамой. На­та­ша была со­вер­шен­но счаст­ли­ва: она тан­це­ва­ла с боль­шим, с при­е­хав­шим из‑⁠за гра­ни­цы. Она си­де­ла на виду у всех и раз­го­ва­ри­ва­ла с ним, как боль­шая. У нее в руке был веер, ко­то­рый ей дала по­дер­жать одна ба­рыш­ня. И, при­няв самую свет­скую позу (Бог знает, где и когда она этому на­учи­лась), она, об­ма­хи­ва­ясь ве­е­ром и улы­ба­ясь через веер, го­во­ри­ла с своим ка­ва­ле­ром.

— Ка­ко­ва? Ка­ко­ва? Смот­ри­те, смот­ри­те, — ска­за­ла ста­рая гра­фи­ня, про­хо­дя через залу и ука­зы­вая на На­та­шу.

На­та­ша по­крас­не­ла и за­сме­я­лась.

— Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут уди­ви­тель­но­го?

В се­ре­ди­не тре­тье­го эко­се­за за­ше­ве­ли­лись сту­лья в го­сти­ной, где иг­ра­ли граф и Марья Дмит­ри­ев­на, и боль­шая часть по­чет­ных го­стей и ста­рич­ки, по­тя­ги­ва­ясь после дол­го­го си­де­ния и укла­ды­вая в кар­ма­ны бу­маж­ни­ки и ко­шель­ки, вы­хо­ди­ли в двери залы. Впе­ре­ди шла Марья Дмит­ри­ев­на с гра­фом — оба с ве­се­лы­ми ли­ца­ми. Граф с шут­ли­вою веж­ли­во­стью, как‑⁠то по‑⁠ба­лет­но­му, подал округ­лен­ную руку Марье Дмит­ри­ев­не. Он вы­пря­мил­ся, и лицо его оза­ри­лось осо­бен­ною мо­ло­дец­ки‑⁠хит­рою улыб­кой, и как толь­ко до­тан­це­ва­ли по­след­нюю фи­гу­ру эко­се­за, он уда­рил в ла­до­ши му­зы­кан­там и за­кри­чал на хоры, об­ра­ща­ясь к пер­вой скрип­ке:

— Семен! Да­ни­лу Ку­по­ра зна­ешь?

Это был лю­би­мый танец графа, тан­цо­ван­ный им еще в мо­ло­до­сти. (Да­ни­ло Купор была соб­ствен­но одна фи­гу­ра ан­гле­за.)

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, все, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на ве­се­ло­го ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вы­вер­ты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и все более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись ве­се­лые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­ве­се­ло­го тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка‑⁠то наш! Орел! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Ее огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо ее тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздер­ги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, все более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при ее туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась все более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Все было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дер­га­ла за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише раз­вер­ты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к ее месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Когда за­иг­ра­ла му­зы­ка, На­та­ша вошла в го­сти­ную и, по­дой­дя прямо к Пьеру, сме­ясь гла­за­ми и крас­нея, ска­за­ла:

— Мама ве­ле­ла вас про­сить тан­це­вать.

— Я боюсь спу­тать фи­гу­ры, — ска­зал Пьер, — но ежели вы хо­ти­те быть моим учи­те­лем...

И он подал свою тол­стую руку, низко опус­кая ее, то­нень­кой де­воч­ке. Пока рас­ста­нав­ли­ва­лись пары и стро­и­ли му­зы­кан­ты, Пьер сел с своей ма­лень­кой дамой. На­та­ша была со­вер­шен­но счаст­ли­ва: она тан­це­ва­ла с боль­шим, с при­е­хав­шим из‑⁠за гра­ни­цы. Она си­де­ла на виду у всех и раз­го­ва­ри­ва­ла с ним, как боль­шая. У нее в руке был веер, ко­то­рый ей дала по­дер­жать одна ба­рыш­ня. И, при­няв самую свет­скую позу (Бог знает, где и когда она этому на­учи­лась), она, об­ма­хи­ва­ясь ве­е­ром и улы­ба­ясь через веер, го­во­ри­ла с своим ка­ва­ле­ром.

— Ка­ко­ва? Ка­ко­ва? Смот­ри­те, смот­ри­те, — ска­за­ла ста­рая гра­фи­ня, про­хо­дя через залу и ука­зы­вая на На­та­шу.

На­та­ша по­крас­не­ла и за­сме­я­лась.

— Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут уди­ви­тель­но­го?

В се­ре­ди­не тре­тье­го эко­се­за за­ше­ве­ли­лись сту­лья в го­сти­ной, где иг­ра­ли граф и Марья Дмит­ри­ев­на, и боль­шая часть по­чет­ных го­стей и ста­рич­ки, по­тя­ги­ва­ясь после дол­го­го си­де­ния и укла­ды­вая в кар­ма­ны бу­маж­ни­ки и ко­шель­ки, вы­хо­ди­ли в двери залы. Впе­ре­ди шла Марья Дмит­ри­ев­на с гра­фом — оба с ве­се­лы­ми ли­ца­ми. Граф с шут­ли­вою веж­ли­во­стью, как‑⁠то по‑⁠ба­лет­но­му, подал округ­лен­ную руку Марье Дмит­ри­ев­не. Он вы­пря­мил­ся, и лицо его оза­ри­лось осо­бен­ною мо­ло­дец­ки‑⁠хит­рою улыб­кой, и как толь­ко до­тан­це­ва­ли по­след­нюю фи­гу­ру эко­се­за, он уда­рил в ла­до­ши му­зы­кан­там и за­кри­чал на хоры, об­ра­ща­ясь к пер­вой скрип­ке:

— Семен! Да­ни­лу Ку­по­ра зна­ешь?

Это был лю­би­мый танец графа, тан­цо­ван­ный им еще в мо­ло­до­сти. (Да­ни­ло Купор была соб­ствен­но одна фи­гу­ра ан­гле­за.)

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, все, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на ве­се­ло­го ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вы­вер­ты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и все более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись ве­се­лые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­ве­се­ло­го тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка‑⁠то наш! Орел! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Ее огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо ее тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздер­ги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, все более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при ее туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась все более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Все было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дер­га­ла за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише раз­вер­ты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к ее месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Ну, Тихон, пора! По­ез­жай с богом! (Са­дит­ся.) Са­ди­тесь все!

Ну, про­щай! (Вста­ет, и все вста­ют.)

Ка­ба­нов (под­хо­дя к ма­те­ри). Про­щай­те, ма­мень­ка!

Ка­ба­но­ва (же­стом по­ка­зы­ва­ет на землю). В ноги, в ноги!

Про­щай­ся с женою!

Ка­ба­нов. Про­щай, Катя!

Ка­ба­но­ва. Что на шею-⁠то вис­нешь, бес­стыд­ни­ца! Не с лю­бов­ни­ком про­ща­ешь­ся! Он тебе муж — глава! Аль по­ряд­ку не зна­ешь? В ноги кла­няй­ся!

Ка­ба­нов. Про­щай, сест­ри­ца! (Це­лу­ет­ся с Вар­ва­рой.) Про­щай, Глаша! (Це­лу­ет­ся с Гла­шей.) Про­щай­те, ма­мень­ка! (Кла­ня­ет­ся.)

Ка­ба­но­ва. Про­щай! Даль­ние про­во­ды — лиш­ние слезы.

Ка­ба­но­ва (одна). Мо­ло­дость-⁠то что зна­чит! Смеш­но смот­реть-⁠то даже на них! Кабы не свои, на­сме­я­лась бы до­сы­та. Ни­че­го-⁠то не знают, ни­ка­ко­го по­ряд­ка. Про­стить­ся-⁠то путем не умеют. Хо­ро­шо еще, у кого в доме стар­шие есть, ими дом-⁠то и дер­жит­ся, пока живы. А ведь тоже, глу­пые, на свою волю хотят, а выдут на волю-⁠то, так и пу­та­ют­ся на покор да смех доб­рым людям. Ко­неч­но, кто и по­жа­ле­ет, а боль­ше все сме­ют­ся. Да не сме­ять­ся-⁠то нель­зя; го­стей по­зо­вут, по­са­дить не умеют, да еще, гляди, по­за­бу­дут кого из род­ных. Смех, да и толь­ко! Так-⁠то вот ста­ри­на-⁠то и вы­во­дит­ся. В дру­гой дом и взой­ти-⁠то не хо­чет­ся. А и взой­дешь-⁠то, так плю­нешь да вон ско­рее. Что будет, как ста­ри­ки пе­ре­мрут, как будет свет сто­ять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хо­ро­шо, что не увижу ни­че­го.

Ка­ба­но­ва. Ты вот по­хва­ля­лась, что мужа очень лю­бишь; вижу я те­перь твою лю­бовь-⁠то. Дру­гая хо­ро­шая жена, про­во­див­ши мужа-⁠то, часа пол­то­ра воет, лежит на крыль­це; а тебе, видно, ни­че­го.

Ка­те­ри­на. Не к чему! Да и не умею. Что народ-⁠то сме­шить!

Ка­ба­но­ва. Хит­рость-⁠то не ве­ли­кая. Кабы лю­би­ла, так бы вы­учи­лась. Коли по­ряд­ком не уме­ешь, ты хоть бы при­мер-⁠то этот сде­ла­ла; все-⁠таки при­стой­нее; а то, видно, на сло­вах-⁠то толь­ко. Ну, я богу мо­лить­ся пойду; не ме­шай­те мне.

Вар­ва­ра. Я со двора пойду.

Ка­ба­но­ва (лас­ко­во). А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора при­дет. Еще на­си­дишь­ся!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Ну, Тихон, пора! По­ез­жай с богом! (Са­дит­ся.) Са­ди­тесь все!

Ну, про­щай! (Вста­ет, и все вста­ют.)

Ка­ба­нов (под­хо­дя к ма­те­ри). Про­щай­те, ма­мень­ка!

Ка­ба­но­ва (же­стом по­ка­зы­ва­ет на землю). В ноги, в ноги!

Про­щай­ся с женою!

Ка­ба­нов. Про­щай, Катя!

Ка­ба­но­ва. Что на шею-⁠то вис­нешь, бес­стыд­ни­ца! Не с лю­бов­ни­ком про­ща­ешь­ся! Он тебе муж — глава! Аль по­ряд­ку не зна­ешь? В ноги кла­няй­ся!

Ка­ба­нов. Про­щай, сест­ри­ца! (Це­лу­ет­ся с Вар­ва­рой.) Про­щай, Глаша! (Це­лу­ет­ся с Гла­шей.) Про­щай­те, ма­мень­ка! (Кла­ня­ет­ся.)

Ка­ба­но­ва. Про­щай! Даль­ние про­во­ды — лиш­ние слезы.

Ка­ба­но­ва (одна). Мо­ло­дость-⁠то что зна­чит! Смеш­но смот­реть-⁠то даже на них! Кабы не свои, на­сме­я­лась бы до­сы­та. Ни­че­го-⁠то не знают, ни­ка­ко­го по­ряд­ка. Про­стить­ся-⁠то путем не умеют. Хо­ро­шо еще, у кого в доме стар­шие есть, ими дом-⁠то и дер­жит­ся, пока живы. А ведь тоже, глу­пые, на свою волю хотят, а выдут на волю-⁠то, так и пу­та­ют­ся на покор да смех доб­рым людям. Ко­неч­но, кто и по­жа­ле­ет, а боль­ше все сме­ют­ся. Да не сме­ять­ся-⁠то нель­зя; го­стей по­зо­вут, по­са­дить не умеют, да еще, гляди, по­за­бу­дут кого из род­ных. Смех, да и толь­ко! Так-⁠то вот ста­ри­на-⁠то и вы­во­дит­ся. В дру­гой дом и взой­ти-⁠то не хо­чет­ся. А и взой­дешь-⁠то, так плю­нешь да вон ско­рее. Что будет, как ста­ри­ки пе­ре­мрут, как будет свет сто­ять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хо­ро­шо, что не увижу ни­че­го.

Ка­ба­но­ва. Ты вот по­хва­ля­лась, что мужа очень лю­бишь; вижу я те­перь твою лю­бовь-⁠то. Дру­гая хо­ро­шая жена, про­во­див­ши мужа-⁠то, часа пол­то­ра воет, лежит на крыль­це; а тебе, видно, ни­че­го.

Ка­те­ри­на. Не к чему! Да и не умею. Что народ-⁠то сме­шить!

Ка­ба­но­ва. Хит­рость-⁠то не ве­ли­кая. Кабы лю­би­ла, так бы вы­учи­лась. Коли по­ряд­ком не уме­ешь, ты хоть бы при­мер-⁠то этот сде­ла­ла; все-⁠таки при­стой­нее; а то, видно, на сло­вах-⁠то толь­ко. Ну, я богу мо­лить­ся пойду; не ме­шай­те мне.

Вар­ва­ра. Я со двора пойду.

Ка­ба­но­ва (лас­ко­во). А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора при­дет. Еще на­си­дишь­ся!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ло­па­хин. Пришёл поезд, слава Богу. Ко­то­рый час?

Ду­ня­ша. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже свет­ло.

Ло­па­хин. На сколь­ко же это опоз­дал поезд? Часа на два, по край­ней мере. (Зе­ва­ет и по­тя­ги­ва­ет­ся.) Я-⁠то хорош, ка­ко­го ду­ра­ка сва­лял! На­роч­но при­е­хал сюда, чтобы на стан­ции встре­тить, и вдруг про­спал... Сидя уснул. До­са­да... Хоть бы ты меня раз­бу­ди­ла.

Ду­ня­ша. Я ду­ма­ла, что вы уеха­ли. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Вот, ка­жет­ся, уже едут.

Ло­па­хин. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Нет... Багаж по­лу­чить, то да сё...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на про­жи­ла за гра­ни­цей пять лет, не знаю, какая она те­перь стала... Хо­ро­ший она че­ло­век. Лёгкий, про­стой че­ло­век. Помню, когда я был маль­чон­ком лет пят­на­дца­ти, отец мой по­кой­ный — он тогда здесь на де­рев­не в лавке тор­го­вал — уда­рил меня по лицу ку­ла­ком, кровь пошла из носу... Мы тогда вме­сте при­шли зачем-⁠то во двор, и он вы­пив­ши был. Лю­бовь Ан­дре­ев­на, как сей­час помню, ещё мо­ло­день­кая, такая ху­день­кая, под­ве­ла меня к ру­ко­мой­ни­ку, вот в этой самой ком­на­те, в дет­ской. «Не плачь, го­во­рит, му­жи­чок, до сва­дьбы заживёт...»

Му­жи­чок... Отец мой, прав­да, мужик был, а я вот в белой жи­лет­ке, жёлтых баш­ма­ках. Со сви­ным рылом в ка­лаш­ный ряд... Толь­ко что вот бо­га­тый, денег много, а ежели по­ду­мать и разо­брать­ся, то мужик му­жи­ком... (Пе­ре­ли­сты­ва­ет книгу.) Читал вот книгу и ни­че­го не понял. Читал и за­снул.

Ду­ня­ша. А со­ба­ки всю ночь не спали, чуют, что хо­зя­е­ва едут.

Ло­па­хин. Что ты, Ду­ня­ша, такая...

Ду­ня­ша. Руки тря­сут­ся. Я в об­мо­рок упаду.

Ло­па­хин. Очень уж ты неж­ная, Ду­ня­ша. И оде­ва­ешь­ся, как ба­рыш­ня, и причёска тоже. Так нель­зя. Надо себя пом­нить.

Епи­хо­дов. (Под­ни­ма­ет букет.) Вот са­дов­ник при­слал, го­во­рит, в сто­ло­вой по­ста­вить. (Отдаёт Ду­ня­ше букет.)

Ло­па­хин. И квасу мне при­несёшь.

Ду­ня­ша. Слу­шаю. (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ло­па­хин. Пришёл поезд, слава Богу. Ко­то­рый час?

Ду­ня­ша. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже свет­ло.

Ло­па­хин. На сколь­ко же это опоз­дал поезд? Часа на два, по край­ней мере. (Зе­ва­ет и по­тя­ги­ва­ет­ся.) Я-⁠то хорош, ка­ко­го ду­ра­ка сва­лял! На­роч­но при­е­хал сюда, чтобы на стан­ции встре­тить, и вдруг про­спал... Сидя уснул. До­са­да... Хоть бы ты меня раз­бу­ди­ла.

Ду­ня­ша. Я ду­ма­ла, что вы уеха­ли. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Вот, ка­жет­ся, уже едут.

Ло­па­хин. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Нет... Багаж по­лу­чить, то да сё...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на про­жи­ла за гра­ни­цей пять лет, не знаю, какая она те­перь стала... Хо­ро­ший она че­ло­век. Лёгкий, про­стой че­ло­век. Помню, когда я был маль­чон­ком лет пят­на­дца­ти, отец мой по­кой­ный — он тогда здесь на де­рев­не в лавке тор­го­вал — уда­рил меня по лицу ку­ла­ком, кровь пошла из носу... Мы тогда вме­сте при­шли зачем-⁠то во двор, и он вы­пив­ши был. Лю­бовь Ан­дре­ев­на, как сей­час помню, ещё мо­ло­день­кая, такая ху­день­кая, под­ве­ла меня к ру­ко­мой­ни­ку, вот в этой самой ком­на­те, в дет­ской. «Не плачь, го­во­рит, му­жи­чок, до сва­дьбы заживёт...»

Му­жи­чок... Отец мой, прав­да, мужик был, а я вот в белой жи­лет­ке, жёлтых баш­ма­ках. Со сви­ным рылом в ка­лаш­ный ряд... Толь­ко что вот бо­га­тый, денег много, а ежели по­ду­мать и разо­брать­ся, то мужик му­жи­ком... (Пе­ре­ли­сты­ва­ет книгу.) Читал вот книгу и ни­че­го не понял. Читал и за­снул.

Ду­ня­ша. А со­ба­ки всю ночь не спали, чуют, что хо­зя­е­ва едут.

Ло­па­хин. Что ты, Ду­ня­ша, такая...

Ду­ня­ша. Руки тря­сут­ся. Я в об­мо­рок упаду.

Ло­па­хин. Очень уж ты неж­ная, Ду­ня­ша. И оде­ва­ешь­ся, как ба­рыш­ня, и причёска тоже. Так нель­зя. Надо себя пом­нить.

Епи­хо­дов. (Под­ни­ма­ет букет.) Вот са­дов­ник при­слал, го­во­рит, в сто­ло­вой по­ста­вить. (Отдаёт Ду­ня­ше букет.)

Ло­па­хин. И квасу мне при­несёшь.

Ду­ня­ша. Слу­шаю. (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ло­па­хин. Пришёл поезд, слава Богу. Ко­то­рый час?

Ду­ня­ша. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже свет­ло.

Ло­па­хин. На сколь­ко же это опоз­дал поезд? Часа на два, по край­ней мере. (Зе­ва­ет и по­тя­ги­ва­ет­ся.) Я-⁠то хорош, ка­ко­го ду­ра­ка сва­лял! На­роч­но при­е­хал сюда, чтобы на стан­ции встре­тить, и вдруг про­спал... Сидя уснул. До­са­да... Хоть бы ты меня раз­бу­ди­ла.

Ду­ня­ша. Я ду­ма­ла, что вы уеха­ли. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Вот, ка­жет­ся, уже едут.

Ло­па­хин. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Нет... Багаж по­лу­чить, то да сё...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на про­жи­ла за гра­ни­цей пять лет, не знаю, какая она те­перь стала... Хо­ро­ший она че­ло­век. Лёгкий, про­стой че­ло­век. Помню, когда я был маль­чон­ком лет пят­на­дца­ти, отец мой по­кой­ный — он тогда здесь на де­рев­не в лавке тор­го­вал — уда­рил меня по лицу ку­ла­ком, кровь пошла из носу... Мы тогда вме­сте при­шли зачем-⁠то во двор, и он вы­пив­ши был. Лю­бовь Ан­дре­ев­на, как сей­час помню, ещё мо­ло­день­кая, такая ху­день­кая, под­ве­ла меня к ру­ко­мой­ни­ку, вот в этой самой ком­на­те, в дет­ской. «Не плачь, го­во­рит, му­жи­чок, до сва­дьбы заживёт...»

Му­жи­чок... Отец мой, прав­да, мужик был, а я вот в белой жи­лет­ке, жёлтых баш­ма­ках. Со сви­ным рылом в ка­лаш­ный ряд... Толь­ко что вот бо­га­тый, денег много, а ежели по­ду­мать и разо­брать­ся, то мужик му­жи­ком... (Пе­ре­ли­сты­ва­ет книгу.) Читал вот книгу и ни­че­го не понял. Читал и за­снул.

Ду­ня­ша. А со­ба­ки всю ночь не спали, чуют, что хо­зя­е­ва едут.

Ло­па­хин. Что ты, Ду­ня­ша, такая...

Ду­ня­ша. Руки тря­сут­ся. Я в об­мо­рок упаду.

Ло­па­хин. Очень уж ты неж­ная, Ду­ня­ша. И оде­ва­ешь­ся, как ба­рыш­ня, и причёска тоже. Так нель­зя. Надо себя пом­нить.

Епи­хо­дов. (Под­ни­ма­ет букет.) Вот са­дов­ник при­слал, го­во­рит, в сто­ло­вой по­ста­вить. (Отдаёт Ду­ня­ше букет.)

Ло­па­хин. И квасу мне при­несёшь.

Ду­ня­ша. Слу­шаю. (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дви­же­ния его, когда он был даже встре­во­жен, сдер­жи­ва­лись также мяг­ко­стью и не лишённою сво­е­го рода гра­ции ленью. Если на лицо на­бе­га­ла из души туча за­бо­ты, взгляд ту­ма­нил­ся, на лбу яв­ля­лись склад­ки, на­чи­на­лась игра со­мне­ний, пе­ча­ли, ис­пу­га; но редко тре­во­га эта за­сты­ва­ла в форме опре­делённой идеи, ещё реже пре­вра­ща­лась в на­ме­ре­ние. Вся тре­во­га раз­ре­ша­лась вздо­хом и за­ми­ра­ла в апа­тии или в дре­мо­те.

Как шел до­маш­ний ко­стюм Об­ло­мо­ва к по­кой­ным чер­там лица его и к из­не­жен­но­му телу! На нём был халат из пер­сид­ской ма­те­рии, на­сто­я­щий во­сточ­ный халат, без ма­лей­ше­го на­ме­ка на Ев­ро­пу, без ки­стей, без бар­ха­та, без талии, весь­ма по­ме­сти­тель­ный, так что и Об­ло­мов мог два­жды за­вер­нуть­ся в него. Ру­ка­ва, по не­из­мен­ной ази­ат­ской моде, шли от паль­цев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утра­тил свою пер­во­на­чаль­ную све­жесть и ме­ста­ми за­ме­нил свой пер­во­быт­ный, есте­ствен­ный лоск дру­гим, бла­го­при­об­ре­тен­ным, но всё ещё со­хра­нял яр­кость во­сточ­ной крас­ки и проч­ность ткани.

Халат имел в гла­зах Об­ло­мо­ва тьму не­оце­нен­ных до­сто­инств: он мягок, гибок; тело не чув­ству­ет его на себе; он, как по­слуш­ный раб, по­ко­ря­ет­ся са­мо­ма­лей­ше­му дви­же­нию тела.

Об­ло­мов все­гда ходил дома без гал­сту­ка и без жи­ле­та, по­то­му что любил про­стор и при­во­лье. Туфли на нём были длин­ные, мяг­кие и ши­ро­кие; когда он, не глядя, опус­кал ноги с по­сте­ли на пол, то не­пре­мен­но по­па­дал в них сразу.

Ле­жа­нье у Ильи Ильи­ча не было ни не­об­хо­ди­мо­стью, как у боль­но­го или как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый хочет спать, ни слу­чай­но­стью, как у того, кто устал, ни на­сла­жде­ни­ем, как у лен­тяя: это было его нор­маль­ным со­сто­я­ни­ем. Когда он был дома — а он был почти все­гда дома, — он всё лежал, и всё по­сто­ян­но в одной ком­на­те, где мы его нашли, слу­жив­шей ему спаль­ней, ка­би­не­том и при­ем­ной. У него было ещё три ком­на­ты, но он редко туда за­гля­ды­вал, утром разве, и то не вся­кий день, когда че­ло­век мёл ка­би­нет его, чего вся­кий день не де­ла­лось. В тех ком­на­тах ме­бель за­кры­та была чех­ла­ми, шторы спу­ще­ны.

Ком­на­та, где лежал Илья Ильич, с пер­во­го взгля­да ка­за­лась пре­крас­но убран­ною. Там сто­я­ло бюро крас­но­го де­ре­ва, два ди­ва­на, оби­тые шел­ко­вою ма­те­ри­ею, кра­си­вые ширмы с вы­ши­ты­ми не­бы­ва­лы­ми в при­ро­де пти­ца­ми и пло­да­ми. Были там шёлко­вые за­на­ве­сы, ковры, не­сколь­ко кар­тин, брон­за, фар­фор и мно­же­ство кра­си­вых ме­ло­чей.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дви­же­ния его, когда он был даже встре­во­жен, сдер­жи­ва­лись также мяг­ко­стью и не лишённою сво­е­го рода гра­ции ленью. Если на лицо на­бе­га­ла из души туча за­бо­ты, взгляд ту­ма­нил­ся, на лбу яв­ля­лись склад­ки, на­чи­на­лась игра со­мне­ний, пе­ча­ли, ис­пу­га; но редко тре­во­га эта за­сты­ва­ла в форме опре­делённой идеи, ещё реже пре­вра­ща­лась в на­ме­ре­ние. Вся тре­во­га раз­ре­ша­лась вздо­хом и за­ми­ра­ла в апа­тии или в дре­мо­те.

Как шел до­маш­ний ко­стюм Об­ло­мо­ва к по­кой­ным чер­там лица его и к из­не­жен­но­му телу! На нём был халат из пер­сид­ской ма­те­рии, на­сто­я­щий во­сточ­ный халат, без ма­лей­ше­го на­ме­ка на Ев­ро­пу, без ки­стей, без бар­ха­та, без талии, весь­ма по­ме­сти­тель­ный, так что и Об­ло­мов мог два­жды за­вер­нуть­ся в него. Ру­ка­ва, по не­из­мен­ной ази­ат­ской моде, шли от паль­цев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утра­тил свою пер­во­на­чаль­ную све­жесть и ме­ста­ми за­ме­нил свой пер­во­быт­ный, есте­ствен­ный лоск дру­гим, бла­го­при­об­ре­тен­ным, но всё ещё со­хра­нял яр­кость во­сточ­ной крас­ки и проч­ность ткани.

Халат имел в гла­зах Об­ло­мо­ва тьму не­оце­нен­ных до­сто­инств: он мягок, гибок; тело не чув­ству­ет его на себе; он, как по­слуш­ный раб, по­ко­ря­ет­ся са­мо­ма­лей­ше­му дви­же­нию тела.

Об­ло­мов все­гда ходил дома без гал­сту­ка и без жи­ле­та, по­то­му что любил про­стор и при­во­лье. Туфли на нём были длин­ные, мяг­кие и ши­ро­кие; когда он, не глядя, опус­кал ноги с по­сте­ли на пол, то не­пре­мен­но по­па­дал в них сразу.

Ле­жа­нье у Ильи Ильи­ча не было ни не­об­хо­ди­мо­стью, как у боль­но­го или как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый хочет спать, ни слу­чай­но­стью, как у того, кто устал, ни на­сла­жде­ни­ем, как у лен­тяя: это было его нор­маль­ным со­сто­я­ни­ем. Когда он был дома — а он был почти все­гда дома, — он всё лежал, и всё по­сто­ян­но в одной ком­на­те, где мы его нашли, слу­жив­шей ему спаль­ней, ка­би­не­том и при­ем­ной. У него было ещё три ком­на­ты, но он редко туда за­гля­ды­вал, утром разве, и то не вся­кий день, когда че­ло­век мёл ка­би­нет его, чего вся­кий день не де­ла­лось. В тех ком­на­тах ме­бель за­кры­та была чех­ла­ми, шторы спу­ще­ны.

Ком­на­та, где лежал Илья Ильич, с пер­во­го взгля­да ка­за­лась пре­крас­но убран­ною. Там сто­я­ло бюро крас­но­го де­ре­ва, два ди­ва­на, оби­тые шел­ко­вою ма­те­ри­ею, кра­си­вые ширмы с вы­ши­ты­ми не­бы­ва­лы­ми в при­ро­де пти­ца­ми и пло­да­ми. Были там шёлко­вые за­на­ве­сы, ковры, не­сколь­ко кар­тин, брон­за, фар­фор и мно­же­ство кра­си­вых ме­ло­чей.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю. 

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Захар не ста­рал­ся из­ме­нить не толь­ко дан­но­го ему богом об­ра­за, но и сво­е­го ко­стю­ма, в ко­то­ром ходил в де­рев­не. Пла­тье ему ши­лось по вы­ве­зен­но­му им из де­рев­ни об­раз­цу. Серый сюр­тук и жилет нра­ви­лись ему и по­то­му, что в этой по­лу­фор­мен­ной одеж­де он видел сла­бое вос­по­ми­на­ние ли­вреи, ко­то­рую он носил не­ко­гда, про­во­жая по­кой­ных гос­под в цер­ковь или в гости; а ли­врея в вос­по­ми­на­ни­ях его была един­ствен­ною пред­ста­ви­тель­ни­цею до­сто­ин­ства дома Об­ло­мо­вых.

Более ничто не на­по­ми­на­ло ста­ри­ку бар­ско­го ши­ро­ко­го и по­кой­но­го быта в глуши де­рев­ни. Ста­рые гос­по­да умер­ли, фа­миль­ные порт­ре­ты оста­лись дома и, чай, ва­ля­ют­ся где-⁠ни­будь на чер­да­ке; пре­да­ния о ста­рин­ном быте и важ­но­сти фа­ми­лии всё глох­нут или живут толь­ко в па­мя­ти не­мно­гих, остав­ших­ся в де­рев­не же ста­ри­ков. По­это­му для За­ха­ра дорог был серый сюр­тук: в нём да ещё в кое-⁠каких при­зна­ках, со­хра­нив­ших­ся в лице и ма­не­рах ба­ри­на, на­по­ми­нав­ших его ро­ди­те­лей, и в его ка­при­зах, на ко­то­рые хотя он и вор­чал, и про себя и вслух, но ко­то­рые между тем ува­жал внут­рен­не, как про­яв­ле­ние бар­ской воли, гос­под­ско­го права, видел он сла­бые намёки на от­жив­шее ве­ли­чие.

Без этих ка­при­зов он как-⁠то не чув­ство­вал над собой ба­ри­на; без них ничто не вос­кре­ша­ло мо­ло­до­сти его, де­рев­ни, ко­то­рую они по­ки­ну­ли давно, и пре­да­ний об этом ста­рин­ном доме, един­ствен­ной хро­ни­ки, ведённой ста­ры­ми слу­га­ми, нянь­ка­ми, мам­ка­ми и пе­ре­да­ва­е­мой из рода в род.

Дом Об­ло­мо­вых был когда-⁠то богат и зна­ме­нит в своей сто­ро­не, но потом, бог знает от­че­го, всё бед­нел, мель­чал и на­ко­нец не­за­мет­но по­те­рял­ся между не ста­ры­ми дво­рян­ски­ми до­ма­ми. Толь­ко по­се­дев­шие слуги дома хра­ни­ли и пе­ре­да­ва­ли друг другу вер­ную па­мять о ми­нув­шем, до­ро­жа ею, как свя­ты­нею.

Вот от­че­го Захар так любил свой серый сюр­тук. Может быть, и ба­кен­бар­да­ми сво­и­ми он до­ро­жил по­то­му, что видел в дет­стве своём много ста­рых слуг с этим ста­рин­ным, ари­сто­кра­ти­че­ским укра­ше­ни­ем.

Илья Ильич, по­гружённый в за­дум­чи­вость, долго не за­ме­чал За­ха­ра. Захар стоял перед ним молча. На­ко­нец он каш­ля­нул.

— Что ты? — спро­сил Илья Ильич.

— Ведь вы звали?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — от­ве­чал он по­тя­ги­ва­ясь. — Поди пока к себе, а я вспом­ню.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Захар не ста­рал­ся из­ме­нить не толь­ко дан­но­го ему богом об­ра­за, но и сво­е­го ко­стю­ма, в ко­то­ром ходил в де­рев­не. Пла­тье ему ши­лось по вы­ве­зен­но­му им из де­рев­ни об­раз­цу. Серый сюр­тук и жилет нра­ви­лись ему и по­то­му, что в этой по­лу­фор­мен­ной одеж­де он видел сла­бое вос­по­ми­на­ние ли­вреи, ко­то­рую он носил не­ко­гда, про­во­жая по­кой­ных гос­под в цер­ковь или в гости; а ли­врея в вос­по­ми­на­ни­ях его была един­ствен­ною пред­ста­ви­тель­ни­цею до­сто­ин­ства дома Об­ло­мо­вых.

Более ничто не на­по­ми­на­ло ста­ри­ку бар­ско­го ши­ро­ко­го и по­кой­но­го быта в глуши де­рев­ни. Ста­рые гос­по­да умер­ли, фа­миль­ные порт­ре­ты оста­лись дома и, чай, ва­ля­ют­ся где-⁠ни­будь на чер­да­ке; пре­да­ния о ста­рин­ном быте и важ­но­сти фа­ми­лии всё глох­нут или живут толь­ко в па­мя­ти не­мно­гих, остав­ших­ся в де­рев­не же ста­ри­ков. По­это­му для За­ха­ра дорог был серый сюр­тук: в нём да ещё в кое-⁠каких при­зна­ках, со­хра­нив­ших­ся в лице и ма­не­рах ба­ри­на, на­по­ми­нав­ших его ро­ди­те­лей, и в его ка­при­зах, на ко­то­рые хотя он и вор­чал, и про себя и вслух, но ко­то­рые между тем ува­жал внут­рен­не, как про­яв­ле­ние бар­ской воли, гос­под­ско­го права, видел он сла­бые намёки на от­жив­шее ве­ли­чие.

Без этих ка­при­зов он как-⁠то не чув­ство­вал над собой ба­ри­на; без них ничто не вос­кре­ша­ло мо­ло­до­сти его, де­рев­ни, ко­то­рую они по­ки­ну­ли давно, и пре­да­ний об этом ста­рин­ном доме, един­ствен­ной хро­ни­ки, ведённой ста­ры­ми слу­га­ми, нянь­ка­ми, мам­ка­ми и пе­ре­да­ва­е­мой из рода в род.

Дом Об­ло­мо­вых был когда-⁠то богат и зна­ме­нит в своей сто­ро­не, но потом, бог знает от­че­го, всё бед­нел, мель­чал и на­ко­нец не­за­мет­но по­те­рял­ся между не ста­ры­ми дво­рян­ски­ми до­ма­ми. Толь­ко по­се­дев­шие слуги дома хра­ни­ли и пе­ре­да­ва­ли друг другу вер­ную па­мять о ми­нув­шем, до­ро­жа ею, как свя­ты­нею.

Вот от­че­го Захар так любил свой серый сюр­тук. Может быть, и ба­кен­бар­да­ми сво­и­ми он до­ро­жил по­то­му, что видел в дет­стве своём много ста­рых слуг с этим ста­рин­ным, ари­сто­кра­ти­че­ским укра­ше­ни­ем.

Илья Ильич, по­гружённый в за­дум­чи­вость, долго не за­ме­чал За­ха­ра. Захар стоял перед ним молча. На­ко­нец он каш­ля­нул.

— Что ты? — спро­сил Илья Ильич.

— Ведь вы звали?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — от­ве­чал он по­тя­ги­ва­ясь. — Поди пока к себе, а я вспом­ню.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Захар не ста­рал­ся из­ме­нить не толь­ко дан­но­го ему богом об­ра­за, но и сво­е­го ко­стю­ма, в ко­то­ром ходил в де­рев­не. Пла­тье ему ши­лось по вы­ве­зен­но­му им из де­рев­ни об­раз­цу. Серый сюр­тук и жилет нра­ви­лись ему и по­то­му, что в этой по­лу­фор­мен­ной одеж­де он видел сла­бое вос­по­ми­на­ние ли­вреи, ко­то­рую он носил не­ко­гда, про­во­жая по­кой­ных гос­под в цер­ковь или в гости; а ли­врея в вос­по­ми­на­ни­ях его была един­ствен­ною пред­ста­ви­тель­ни­цею до­сто­ин­ства дома Об­ло­мо­вых.

Более ничто не на­по­ми­на­ло ста­ри­ку бар­ско­го ши­ро­ко­го и по­кой­но­го быта в глуши де­рев­ни. Ста­рые гос­по­да умер­ли, фа­миль­ные порт­ре­ты оста­лись дома и, чай, ва­ля­ют­ся где-⁠ни­будь на чер­да­ке; пре­да­ния о ста­рин­ном быте и важ­но­сти фа­ми­лии всё глох­нут или живут толь­ко в па­мя­ти не­мно­гих, остав­ших­ся в де­рев­не же ста­ри­ков. По­это­му для За­ха­ра дорог был серый сюр­тук: в нём да ещё в кое-⁠каких при­зна­ках, со­хра­нив­ших­ся в лице и ма­не­рах ба­ри­на, на­по­ми­нав­ших его ро­ди­те­лей, и в его ка­при­зах, на ко­то­рые хотя он и вор­чал, и про себя и вслух, но ко­то­рые между тем ува­жал внут­рен­не, как про­яв­ле­ние бар­ской воли, гос­под­ско­го права, видел он сла­бые намёки на от­жив­шее ве­ли­чие.

Без этих ка­при­зов он как-⁠то не чув­ство­вал над собой ба­ри­на; без них ничто не вос­кре­ша­ло мо­ло­до­сти его, де­рев­ни, ко­то­рую они по­ки­ну­ли давно, и пре­да­ний об этом ста­рин­ном доме, един­ствен­ной хро­ни­ки, ведённой ста­ры­ми слу­га­ми, нянь­ка­ми, мам­ка­ми и пе­ре­да­ва­е­мой из рода в род.

Дом Об­ло­мо­вых был когда-⁠то богат и зна­ме­нит в своей сто­ро­не, но потом, бог знает от­че­го, всё бед­нел, мель­чал и на­ко­нец не­за­мет­но по­те­рял­ся между не ста­ры­ми дво­рян­ски­ми до­ма­ми. Толь­ко по­се­дев­шие слуги дома хра­ни­ли и пе­ре­да­ва­ли друг другу вер­ную па­мять о ми­нув­шем, до­ро­жа ею, как свя­ты­нею.

Вот от­че­го Захар так любил свой серый сюр­тук. Может быть, и ба­кен­бар­да­ми сво­и­ми он до­ро­жил по­то­му, что видел в дет­стве своём много ста­рых слуг с этим ста­рин­ным, ари­сто­кра­ти­че­ским укра­ше­ни­ем.

Илья Ильич, по­гружённый в за­дум­чи­вость, долго не за­ме­чал За­ха­ра. Захар стоял перед ним молча. На­ко­нец он каш­ля­нул.

— Что ты? — спро­сил Илья Ильич.

— Ведь вы звали?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — от­ве­чал он по­тя­ги­ва­ясь. — Поди пока к себе, а я вспом­ню.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Тро­фи­мов. Гос­по­да, идёмте са­дить­ся в эки­па­жи... Уже пора! Сей­час поезд придёт!

Варя. Петя, вот они, ваши ка­ло­ши, возле че­мо­да­на. (Со сле­за­ми.) И какие они у вас гряз­ные, ста­рые...

Тро­фи­мов (на­де­вая ка­ло­ши). Идём, гос­по­да!..

Гаев (силь­но смущён, бо­ит­ся за­пла­кать). Поезд... стан­ция... Кру­а­зе в се­ре­ди­ну, бе­ло­го дуп­ле­том в угол...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Идём!

Ло­па­хин. Все здесь? Ни­ко­го там нет? (За­пи­ра­ет бо­ко­вую дверь на­ле­во.) Здесь вещи сло­же­ны, надо за­пе­реть. Идём!..

Аня. Про­щай, дом! Про­щай, ста­рая жизнь!

Тро­фи­мов. Здрав­ствуй, новая жизнь!.. (Ухо­дит с Аней.)

Варя оки­ды­ва­ет взгля­дом ком­на­ту и не спеша ухо­дит. Ухо­дят Яша и Шар­лот­та с со­бач­кой.

Ло­па­хин. Зна­чит, до весны. Вы­хо­ди­те, гос­по­да... До сви­дан­ция!.. (Ухо­дит.)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на и Гаев оста­лись вдвоём. Они точно ждали этого, бро­са­ют­ся на шею друг другу и ры­да­ют сдер­жан­но, тихо, боясь, чтобы их не услы­ша­ли.

Гаев (в от­ча­я­нии). Сест­ра моя, сест­ра моя...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. О мой милый, мой неж­ный, пре­крас­ный сад!.. Моя жизнь, моя мо­ло­дость, сча­стье моё, про­щай!.. Про­щай!..

В по­след­ний раз взгля­нуть на стены, на окна... По этой ком­на­те лю­би­ла хо­дить по­кой­ная мать...

Гаев. Сест­ра моя, сест­ра моя!..

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Мы идём!..

Фирс (под­хо­дит к двери, тро­га­ет за ручку). За­пер­то. Уеха­ли... (Са­дит­ся на диван.) Про меня за­бы­ли... Ни­че­го... я тут по­си­жу... А Лео­нид Ан­дре­ич, не­бось, шубы не надел, в паль­то по­ехал... (Оза­бо­чен­но взды­ха­ет.) Я-⁠то не по­гля­дел... Мо­ло­до-⁠зе­ле­но! (Бор­мо­чет что-⁠то, чего по­нять нель­зя.) Жизнь-⁠то про­шла, слов­но и не жил... (Ло­жит­ся.) Я по­ле­жу... Си­луш­ки-⁠то у тебя нету, ни­че­го не оста­лось, ни­че­го... Эх ты... недотёпа!.. (Лежит не­по­движ­но.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Тро­фи­мов. Гос­по­да, идёмте са­дить­ся в эки­па­жи... Уже пора! Сей­час поезд придёт!

Варя. Петя, вот они, ваши ка­ло­ши, возле че­мо­да­на. (Со сле­за­ми.) И какие они у вас гряз­ные, ста­рые...

Тро­фи­мов (на­де­вая ка­ло­ши). Идём, гос­по­да!..

Гаев (силь­но смущён, бо­ит­ся за­пла­кать). Поезд... стан­ция... Кру­а­зе в се­ре­ди­ну, бе­ло­го дуп­ле­том в угол...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Идём!

Ло­па­хин. Все здесь? Ни­ко­го там нет? (За­пи­ра­ет бо­ко­вую дверь на­ле­во.) Здесь вещи сло­же­ны, надо за­пе­реть. Идём!..

Аня. Про­щай, дом! Про­щай, ста­рая жизнь!

Тро­фи­мов. Здрав­ствуй, новая жизнь!.. (Ухо­дит с Аней.)

Варя оки­ды­ва­ет взгля­дом ком­на­ту и не спеша ухо­дит. Ухо­дят Яша и Шар­лот­та с со­бач­кой.

Ло­па­хин. Зна­чит, до весны. Вы­хо­ди­те, гос­по­да... До сви­дан­ция!.. (Ухо­дит.)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на и Гаев оста­лись вдвоём. Они точно ждали этого, бро­са­ют­ся на шею друг другу и ры­да­ют сдер­жан­но, тихо, боясь, чтобы их не услы­ша­ли.

Гаев (в от­ча­я­нии). Сест­ра моя, сест­ра моя...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. О мой милый, мой неж­ный, пре­крас­ный сад!.. Моя жизнь, моя мо­ло­дость, сча­стье моё, про­щай!.. Про­щай!..

В по­след­ний раз взгля­нуть на стены, на окна... По этой ком­на­те лю­би­ла хо­дить по­кой­ная мать...

Гаев. Сест­ра моя, сест­ра моя!..

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Мы идём!..

Фирс (под­хо­дит к двери, тро­га­ет за ручку). За­пер­то. Уеха­ли... (Са­дит­ся на диван.) Про меня за­бы­ли... Ни­че­го... я тут по­си­жу... А Лео­нид Ан­дре­ич, не­бось, шубы не надел, в паль­то по­ехал... (Оза­бо­чен­но взды­ха­ет.) Я-⁠то не по­гля­дел... Мо­ло­до-⁠зе­ле­но! (Бор­мо­чет что-⁠то, чего по­нять нель­зя.) Жизнь-⁠то про­шла, слов­но и не жил... (Ло­жит­ся.) Я по­ле­жу... Си­луш­ки-⁠то у тебя нету, ни­че­го не оста­лось, ни­че­го... Эх ты... недотёпа!.. (Лежит не­по­движ­но.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Тро­фи­мов. Гос­по­да, идёмте са­дить­ся в эки­па­жи... Уже пора! Сей­час поезд придёт!

Варя. Петя, вот они, ваши ка­ло­ши, возле че­мо­да­на. (Со сле­за­ми.) И какие они у вас гряз­ные, ста­рые...

Тро­фи­мов (на­де­вая ка­ло­ши). Идём, гос­по­да!..

Гаев (силь­но смущён, бо­ит­ся за­пла­кать). Поезд... стан­ция... Кру­а­зе в се­ре­ди­ну, бе­ло­го дуп­ле­том в угол...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Идём!

Ло­па­хин. Все здесь? Ни­ко­го там нет? (За­пи­ра­ет бо­ко­вую дверь на­ле­во.) Здесь вещи сло­же­ны, надо за­пе­реть. Идём!..

Аня. Про­щай, дом! Про­щай, ста­рая жизнь!

Тро­фи­мов. Здрав­ствуй, новая жизнь!.. (Ухо­дит с Аней.)

Варя оки­ды­ва­ет взгля­дом ком­на­ту и не спеша ухо­дит. Ухо­дят Яша и Шар­лот­та с со­бач­кой.

Ло­па­хин. Зна­чит, до весны. Вы­хо­ди­те, гос­по­да... До сви­дан­ция!.. (Ухо­дит.)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на и Гаев оста­лись вдвоём. Они точно ждали этого, бро­са­ют­ся на шею друг другу и ры­да­ют сдер­жан­но, тихо, боясь, чтобы их не услы­ша­ли.

Гаев (в от­ча­я­нии). Сест­ра моя, сест­ра моя...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. О мой милый, мой неж­ный, пре­крас­ный сад!.. Моя жизнь, моя мо­ло­дость, сча­стье моё, про­щай!.. Про­щай!..

В по­след­ний раз взгля­нуть на стены, на окна... По этой ком­на­те лю­би­ла хо­дить по­кой­ная мать...

Гаев. Сест­ра моя, сест­ра моя!..

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Мы идём!..

Фирс (под­хо­дит к двери, тро­га­ет за ручку). За­пер­то. Уеха­ли... (Са­дит­ся на диван.) Про меня за­бы­ли... Ни­че­го... я тут по­си­жу... А Лео­нид Ан­дре­ич, не­бось, шубы не надел, в паль­то по­ехал... (Оза­бо­чен­но взды­ха­ет.) Я-⁠то не по­гля­дел... Мо­ло­до-⁠зе­ле­но! (Бор­мо­чет что-⁠то, чего по­нять нель­зя.) Жизнь-⁠то про­шла, слов­но и не жил... (Ло­жит­ся.) Я по­ле­жу... Си­луш­ки-⁠то у тебя нету, ни­че­го не оста­лось, ни­че­го... Эх ты... недотёпа!.. (Лежит не­по­движ­но.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С а т и н. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Б у б н о в. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

С а т и н. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Б у б н о в. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

С а т и н. Ну и что же?

Б у б н о в. И боль­ше ни­че­го...

С а т и н. Ты это к чему?

Б у б н о в. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит — сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

С а т и н. А... кости у меня болят!

А к т е р (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

С а т и н. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Б у б н о в. У меня всего две ко­пей­ки...

А к т е р. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

С а т и н. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

К л е щ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

С а т и н. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

А н н а. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

К л е щ. Что же я сде­лаю?

Б у б н о в. Дверь в сени от­во­ри...

К л е щ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С а т и н. Люблю не­по­нят­ные, ред­кие слова... Когда я был маль­чиш­кой... слу­жил на те­ле­гра­фе... я много читал книг...

Б у б н о в. А ты был и те­ле­гра­фи­стом?

С а т и н. Был... (Усме­ха­ясь.) Есть очень хо­ро­шие книги... и мно­же­ство лю­бо­пыт­ных слов... Я был об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком... зна­ешь?

Б у б н о в. Слы­хал... сто раз! Ну и был... эка важ­ность!.. Я вот — скор­няк был... своё за­ве­де­ние имел... Руки у меня были такие жёлтые — от крас­ки: меха под­кра­ши­вал я, — такие, брат, руки были жёлтые — по ло­коть! Я уж думал, что до самой смер­ти не отмою... так с жёлтыми ру­ка­ми и помру... А те­перь вот они, руки... про­сто гряз­ные... да!

С а т и н. Ну и что же?

Б у б н о в. И боль­ше ни­че­го...

С а т и н. Ты это к чему?

Б у б н о в. Так... для со­об­ра­же­ния... Вы­хо­дит — сна­ру­жи как себя ни рас­кра­ши­вай, всё сотрётся... всё сотрётся, да!

С а т и н. А... кости у меня болят!

А к т е р (сидит, обняв ру­ка­ми ко­ле­ни). Об­ра­зо­ва­ние — че­пу­ха, глав­ное — та­лант. Я знал ар­ти­ста... он читал роли по скла­дам, но мог иг­рать ге­ро­ев так, что... театр тре­щал и ша­тал­ся от вос­тор­га пуб­ли­ки...

С а т и н. Буб­нов, дай пя­та­чок!

Б у б н о в. У меня всего две ко­пей­ки...

А к т е р. Я го­во­рю — та­лант, вот что нужно герою. А та­лант — это вера в себя, в свою силу...

С а т и н. Дай мне пятак, и я по­ве­рю, что ты та­лант, герой, кро­ко­дил, част­ный при­став... Клещ, дай пятак!

К л е щ. Пошёл к чёрту! Много вас тут...

С а т и н. Чего ты ру­га­ешь­ся? Ведь у тебя нет ни гроша, я знаю...

А н н а. Ан­дрей Мит­рич... Душно мне... труд­но...

К л е щ. Что же я сде­лаю?

Б у б н о в. Дверь в сени от­во­ри...

К л е щ. Ладно! Ты си­дишь на нарах, а я — на полу... пусти меня на своё место, да и от­во­ряй... а я и без того про­сту­жен...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-⁠бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

Ему пред­ста­ви­лось, как он сидит в лет­ний вечер на тер­ра­се, за чай­ным сто­лом, под не­про­ни­ца­е­мым для солн­ца на­ве­сом де­ре­вьев, с длин­ной труб­кой и ле­ни­во втя­ги­ва­ет в себя дым, за­дум­чи­во на­сла­жда­ясь от­кры­ва­ю­щим­ся из-⁠за де­ре­вьев видом, про­хла­дой, ти­ши­ной; а вдали жел­те­ют поля, солн­це опус­ка­ет­ся за зна­ко­мый бе­рез­няк и ру­мя­нит глад­кий, как зер­ка­ло, пруд; с полей вос­хо­дит пар; ста­но­вит­ся про­хлад­но, на­сту­па­ют су­мер­ки; кре­стья­не тол­па­ми идут домой.

Празд­ная двор­ня сидит у ворот; там слы­шат­ся весёлые го­ло­са, хохот, ба­ла­лай­ка, девки иг­ра­ют в го­рел­ки; кру­гом его са­мо­го рез­вят­ся его ма­лют­ки, лезут к нему на ко­ле­ни, ве­ша­ют­ся ему на шею; за са­мо­ва­ром сидит... ца­ри­ца всего окру­жа­ю­ще­го, его бо­же­ство... жен­щи­на! жена! А между тем в сто­ло­вой, убран­ной с изящ­ной про­сто­той, ярко за­бли­ста­ли при­вет­ные огонь­ки, на­кры­вал­ся боль­шой круг­лый стол; Захар, про­из­ведённый в ма­жор­до­мы, с со­вер­шен­но се­ды­ми ба­кен­бар­да­ми, на­кры­ва­ет стол, с при­ят­ным зво­ном рас­став­ля­ет хру­сталь и рас­кла­ды­ва­ет се­реб­ро, по­ми­нут­но роняя на пол то ста­кан, то вилку; са­дят­ся за обиль­ный ужин; тут сидит и то­ва­рищ его дет­ства, не­из­мен­ный друг его, Штольц, и дру­гие, всё зна­ко­мые лица; потом от­хо­дят ко сну...

Лицо Об­ло­мо­ва вдруг об­ли­лось ру­мян­цем сча­стья: мечта была так ярка, жива, по­э­тич­на, что он мгно­вен­но по­вер­нул­ся лицом к по­душ­ке.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про ба­та­рею Ту­ши­на было за­бы­то, и толь­ко в самом конце дела, про­дол­жая слы­шать ка­но­на­ду в цен­тре, князь Баг­ра­ти­он по­слал туда де­жур­но­го штаб-⁠офи­це­ра и потом князя Ан­дрея, чтобы ве­леть ба­та­рее от­сту­пать как можно ско­рее. При­кры­тие, сто­яв­шее подле пушек Ту­ши­на, ушло, по чьему-⁠то при­ка­за­нию, в се­ре­ди­не дела; но ба­та­рея про­дол­жа­ла стре­лять и не была взята фран­цу­за­ми толь­ко по­то­му, что не­при­я­тель не мог пред­по­ла­гать дер­зо­сти стрель­бы четырёх никем не защищённых пушек. На­про­тив, по энер­гич­но­му дей­ствию этой ба­та­реи он пред­по­ла­гал, что здесь, в цен­тре, со­сре­до­то­че­ны глав­ные силы рус­ских, и два раза пы­тал­ся ата­ко­вать этот пункт и оба раза был про­го­ня­ем кар­теч­ны­ми вы­стре­ла­ми оди­но­ко сто­яв­ших на этом воз­вы­ше­нии четырёх пушек.

Скоро после отъ­ез­да князя Баг­ра­ти­о­на Ту­ши­ну уда­лось за­жечь Шен­гра­бен.

— Вишь, за­су­мя­ти­лись! Горит! Вишь, дым-⁠то! Ловко! Важно! Дым-⁠то, дым-⁠то! — за­го­во­ри­ла при­слу­га, ожив­ля­ясь. Все ору­дия без при­ка­за­ния били в на­прав­ле­нии по­жа­ра. Как будто под­го­няя, под­кри­ки­ва­ли сол­да­ты к каж­до­му вы­стре­лу: «Ловко! Вот так-⁠так! Ишь, ты... Важно!» Пожар, раз­но­си­мый вет­ром, быст­ро рас­про­стра­нял­ся. Фран­цуз­ские ко­лон­ны, вы­сту­пив­шие за де­рев­ню, ушли назад, но, как бы в на­ка­за­ние за эту не­уда­чу, не­при­я­тель вы­ста­вил пра­вее де­рев­ни де­сять ору­дий и стал бить из них по Ту­ши­ну.

Из-⁠за дет­ской ра­до­сти, воз­буждённой по­жа­ром, и азар­та удач­ной стрель­бы по фран­цу­зам наши ар­тил­ле­ри­сты за­ме­ти­ли эту ба­та­рею толь­ко тогда, когда два ядра и вслед за ними ещё че­ты­ре уда­ри­ли между ору­ди­я­ми и одно по­ва­ли­ло двух ло­ша­дей, а дру­гое ото­рва­ло ногу ящич­но­му во­жа­то­му. Ожив­ле­ние, раз уста­но­вив­ше­е­ся, од­на­ко, не осла­бе­ло, а толь­ко пе­ре­ме­ни­ло на­стро­е­ние. Ло­ша­ди были за­ме­не­ны дру­ги­ми из за­пас­но­го ла­фе­та, ра­не­ные убра­ны, и че­ты­ре ору­дия повёрнуты про­тив де­ся­ти­пу­шеч­ной ба­та­реи. Офи­цер, то­ва­рищ Ту­ши­на, был убит в на­ча­ле дела, и в про­дол­же­ние часа из со­ро­ка че­ло­век при­слу­ги вы­бы­ли сем­на­дцать, но ар­тил­ле­ри­сты всё так же были ве­се­лы и ожив­ле­ны. Два раза они за­ме­ча­ли, что внизу, близ­ко от них, по­ка­зы­ва­лись фран­цу­зы, и тогда они били по ним кар­те­чью.

Ма­лень­кий че­ло­век, с сла­бы­ми, не­лов­ки­ми дви­же­ни­я­ми, тре­бо­вал себе бес­пре­стан­но у ден­щи­ка ещё тру­боч­ку за это, как он го­во­рил, и, рас­сы­пая из неё огонь, вы­бе­гал вперёд и из-⁠под ма­лень­кой ручки смот­рел на фран­цу­зов.

— Круши, ре­бя­та! — при­го­ва­ри­вал он и сам под­хва­ты­вал ору­дия за колёса и вы­вин­чи­вал винты.

В дыму, оглу­ша­е­мый бес­пре­рыв­ны­ми вы­стре­ла­ми, за­став­ляв­ши­ми его каж­дый раз вздра­ги­вать, Тушин, не вы­пус­кая своей но­со­грел­ки, бегал от од­но­го ору­дия к дру­го­му то при­це­ли­ва­ясь, то счи­тая за­ря­ды, то рас­по­ря­жа­ясь пе­ре­ме­ной и пе­ре­пряж­кой уби­тых и ра­не­ных ло­ша­дей, и по­кри­ки­вал своим сла­бым, то­нень­ким, не­ре­ши­тель­ным го­лос­ком. Лицо его всё более и более ожив­ля­лось. Толь­ко когда уби­ва­ли или ра­ни­ли людей, он мор­щил­ся и, от­во­ра­чи­ва­ясь от уби­то­го, сер­ди­то кри­чал на людей, как все­гда, меш­кав­ших под­нять ра­не­но­го или тело. Сол­да­ты, боль­шею ча­стью кра­си­вые мо­лод­цы (как и все­гда в ба­та­рей­ной роте, на две го­ло­вы выше сво­е­го офи­це­ра и вдвое шире его), все, как дети в за­труд­ни­тель­ном по­ло­же­нии, смот­ре­ли на сво­е­го ко­ман­ди­ра, и то вы­ра­же­ние, ко­то­рое было на его лице, не­из­мен­но от­ра­жа­лось на их лицах.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На бе­ре­гу за­пе­ли, — стран­но за­пе­ли. Сна­ча­ла раз­дал­ся кон­траль­то, — он про­пел две-⁠три ноты, и раз­дал­ся дру­гой голос, на­чав­ший песню сна­ча­ла, и пер­вый всё лился впе­ре­ди его... — тре­тий, четвёртый, пятый всту­пи­ли в песню в том же по­ряд­ке. И вдруг ту же песню, опять-⁠таки сна­ча­ла, запел хор муж­ских го­ло­сов.

Каж­дый голос жен­щин зву­чал со­вер­шен­но от­дель­но, все они ка­за­лись раз­но­цвет­ны­ми ру­чья­ми и, точно ска­ты­ва­ясь от­ку­да-⁠то верху по усту­пам, пры­гая и звеня, вли­ва­ясь в гу­стую волну муж­ских го­ло­сов, плав­но лив­шу­ю­ся квер­ху, то­ну­ли в ней, вы­ры­ва­лись из неё, за­глу­ша­ли её и снова один за дру­гим взви­ва­лись, чи­стые и силь­ные, вы­со­ко вверх.

Шума волн не слыш­но было за го­ло­са­ми... <...>

— Слы­шал ли ты, чтоб где-⁠ни­будь ещё так пели? — спро­си­ла Изер­гиль, под­ни­мая го­ло­ву и улы­ба­ясь без­зу­бым ртом.

— Не слы­хал. Ни­ко­гда не слы­хал...

— И не услы­шишь. Мы любим петь. Толь­ко кра­сав­цы могут хо­ро­шо петь, — кра­сав­цы, ко­то­рые любят жить. Мы любим жить. Смот­ри-⁠ка, разве не уста­ли за день те, ко­то­рые поют там? С вос­хо­да по закат ра­бо­та­ли, взо­шла луна, и уже — поют! Те, ко­то­рые не умеют жить, легли бы спать. Те, ко­то­рым жизнь мила, вот — поют.

— Но здо­ро­вье... — начал было я.

— Здо­ро­вья все­гда хва­тит на жизнь. Здо­ро­вье! Разве ты, имея день­ги, не тра­тил бы их? Здо­ро­вье — то же зо­ло­то. Зна­ешь ты, что я де­ла­ла, когда была мо­ло­дой? Я ткала ковры с вос­хо­да по закат, не вста­вая почти. Я, как сол­неч­ный луч, живая была и вот долж­на была си­деть не­по­движ­но, точно ка­мень. И си­де­ла до того, что, бы­ва­ло, все кости у меня тре­щат. А как придёт ночь, я бе­жа­ла к тому, кого лю­би­ла, це­ло­вать­ся с ним. И так я бе­га­ла три ме­ся­ца, пока была лю­бовь; все ночи этого вре­ме­ни бы­ва­ла у него. И вот до какой поры до­жи­ла — хва­ти­ло крови! А сколь­ко лю­би­ла! Сколь­ко по­це­лу­ев взяла и дала!..

Я по­смот­рел ей в лицо. Её чёрные глаза были всё-⁠таки туск­лы, их не ожи­ви­ло вос­по­ми­на­ние. Луна осве­ща­ла её сухие, по­трес­кав­ши­е­ся губы, за­острённый под­бо­ро­док с се­ды­ми во­ло­са­ми на нём и смор­щен­ный нос, за­гну­тый, слов­но клюв совы. На месте щёк были чёрные ямы, и в одной из них ле­жа­ла прядь пе­пель­но-⁠седых волос, вы­бив­ших­ся из-⁠под крас­ной тряп­ки, ко­то­рою была об­мо­та­на её го­ло­ва. Кожа на лице, шее и руках вся из­ре­за­на мор­щи­на­ми, и при каж­дом дви­же­нии ста­рой Изер­гиль можно было ждать, что сухая эта кожа разо­рвётся вся, раз­ва­лит­ся кус­ка­ми и предо мной вста­нет голый ске­лет с туск­лы­ми чёрными гла­за­ми.

Ста­ру­ха мах­ну­ла рукой к морю. Там всё было тихо. Ино­гда рож­дал­ся какой-то крат­кий, об­ман­чи­вый звук и уми­рал тот­час же.

— Любят они меня. Много я рас­ска­зы­ваю им раз­но­го. Им это надо. Ещё мо­ло­дые все... И мне хо­ро­шо с ними. Смот­рю и думаю: «Вот и я, было время, такая же была... Толь­ко тогда, в моё время, боль­ше было в че­ло­ве­ке силы и огня, и от­то­го жи­лось ве­се­лее и лучше... Да!..»

Она за­мол­ча­ла. Мне груст­но было рядом с ней. Она же дре­ма­ла, качая го­ло­вой, и тихо шеп­та­ла что-то... может быть, мо­ли­лась.

С моря под­ни­ма­лась туча  — чёрная, тяжёлая, су­ро­вых очер­та­ний, по­хо­жая на гор­ный хре­бет. Она полз­ла в степь. С её вер­ши­ны сры­ва­лись кло­чья об­ла­ков, не­с­лись вперёд её и га­си­ли звёзды одну за дру­гой. Море шу­ме­ло. Не­да­ле­ко от нас, в лозах ви­но­гра­да, це­ло­ва­лись, шеп­та­ли и взды­ха­ли. Глу­бо­ко в степи выла со­ба­ка... Воз­дух раз­дра­жал нервы стран­ным за­па­хом, ще­ко­тав­шим нозд­ри. От об­ла­ков па­да­ли на землю гу­стые стаи теней и полз­ли по ней, полз­ли, ис­че­за­ли, яв­ля­лись снова... На месте луны оста­лось толь­ко мут­ное опа­ло­вое пятно, ино­гда его со­всем за­кры­вал сизый кло­чок об­ла­ка. И в степ­ной дали, те­перь уже чёрной и страш­ной, как бы при­та­ив­шей­ся, скрыв­шей в себе что-то, вспы­хи­ва­ли ма­лень­кие го­лу­бые огонь­ки. То там, то тут они на миг яв­ля­лись и гасли, точно не­сколь­ко людей, рас­сы­пав­ших­ся по степи да­ле­ко друг от друга, ис­ка­ли в ней что-то, за­жи­гая спич­ки, ко­то­рые ветер тот­час же гасил. Это были очень стран­ные го­лу­бые языки огня, на­ме­кав­шие на что-то ска­зоч­ное.

— Ви­дишь ты искры?  — спро­си­ла меня Изер­гиль.

— Вон те, го­лу­бые?  — ука­зы­вая ей на степь, ска­зал я.

— Го­лу­бые? Да, это они... Зна­чит, ле­та­ют всё-таки! Ну-ну... Я уж вот не вижу их боль­ше. Не могу я те­перь мно­го­го ви­деть.

— От­ку­да эти искры?  — спро­сил я ста­ру­ху.

Я слы­шал кое-что рань­ше о про­ис­хож­де­нии этих искр, но мне хо­те­лось по­слу­шать, как рас­ска­жет о том же ста­рая Изер­гиль.

— Эти искры от го­ря­ще­го серд­ца Данко. Было на свете серд­це, ко­то­рое од­на­ж­ды вспых­ну­ло огнём... И вот от него эти искры. Я рас­ска­жу тебе про это... Тоже ста­рая сказ­ка... Ста­рое, всё ста­рое! Ви­дишь ты, сколь­ко в ста­ри­не всего?.. А те­перь вот нет ни­че­го та­ко­го  — ни дел, ни людей, ни ска­зок таких, как в ста­ри­ну... По­че­му?.. Ну-ка, скажи! Не ска­жешь... Что ты зна­ешь? Что все вы зна­е­те, мо­ло­дые? Эхе-хе!.. Смот­ре­ли бы в ста­ри­ну зорко  — там все от­гад­ки най­дут­ся... А вот вы не смот­ри­те и не уме­е­те жить от­то­го... Я не вижу разве жизнь? Ох, всё вижу, хоть и плохи мои глаза! И вижу я, что не живут люди, а всё при­ме­ря­ют­ся, при­ме­ря­ют­ся и кла­дут на это всю жизнь. И когда об­во­ру­ют сами себя, ис­тра­тив время, то нач­нут пла­кать­ся на судь­бу. Что же тут  — судь­ба? Каж­дый сам себе судь­ба! Вся­ких людей я нынче вижу, а вот силь­ных нет! Где ж они?.. И кра­сав­цев ста­но­вит­ся всё мень­ше.

Ста­ру­ха за­ду­ма­лась о том, куда де­ва­лись из жизни силь­ные и кра­си­вые люди, и, думая, осмат­ри­ва­ла тёмную степь, как бы ища в ней от­ве­та.

(М. Горь­кий, «Ста­ру­ха Изер­гиль»)

«А куда ж я иду?  — по­ду­мал он вдруг.  — Стран­но. Ведь я зачем-то пошёл. Как пись­мо прочёл, так и пошёл... На Ва­си­льев­ский ост­ров, к Ра­зу­ми­хи­ну я пошёл, вот куда, те­перь... помню. Да зачем, од­на­ко же? И каким об­ра­зом мысль идти к Ра­зу­ми­хи­ну за­ле­те­ла мне имен­но те­перь в го­ло­ву? Это за­ме­ча­тель­но».

Он ди­вил­ся себе. Ра­зу­ми­хин был одним из его преж­них то­ва­ри­щей по уни­вер­си­те­ту. За­ме­ча­тель­но, что Рас­коль­ни­ков, быв в уни­вер­си­те­те, почти не имел то­ва­ри­щей, всех чуж­дал­ся, ни к кому не ходил и у себя при­ни­мал тя­же­ло. Впро­чем, и от него скоро все от­вер­ну­лись. Ни в общих сход­ках, ни в раз­го­во­рах, ни в за­ба­вах, ни в чём он как-то не при­ни­мал уча­стия. За­ни­мал­ся он уси­лен­но, не жалея себя, и за это его ува­жа­ли, но никто не любил. Был он очень беден и как-то над­мен­но горд и не­со­об­щи­те­лен; как будто что-то таил про себя. Иным то­ва­ри­щам его ка­за­лось, что он смот­рит на них на всех, как на детей, свы­со­ка, как будто он всех их опе­ре­дил и раз­ви­ти­ем, и зна­ни­ем, и убеж­де­ни­я­ми, и что на их убеж­де­ния и ин­те­ре­сы он смот­рит как на что-то низ­шее.

С Ра­зу­ми­хи­ным же он по­че­му-то сошёлся, то есть не то что сошёлся, а был с ним со­об­щи­тель­нее, от­кро­вен­нее. Впро­чем, с Ра­зу­ми­хи­ным не­воз­мож­но было и быть в дру­гих от­но­ше­ни­ях. Это был не­обык­но­вен­но весёлый и со­об­щи­тель­ный па­рень, доб­рый до про­сто­ты. Впро­чем, под этою про­сто­той та­и­лись и глу­би­на, и до­сто­ин­ство. Луч­шие из его то­ва­ри­щей по­ни­ма­ли это, все лю­би­ли его. Был он очень не­глуп, хотя и дей­стви­тель­но ино­гда про­сто­ват. На­руж­ность его была вы­ра­зи­тель­ная  — вы­со­кий, худой, все­гда худо вы­бри­тый, чер­но­во­ло­сый. Ино­гда он бу­я­нил и слыл за си­ла­ча <...>. Ра­зу­ми­хин был ещё тем за­ме­ча­те­лен, что ни­ка­кие не­уда­чи его ни­ко­гда не сму­ща­ли и ни­ка­кие дур­ные об­сто­я­тель­ства, ка­за­лось, не могли при­да­вить его. Он мог квар­ти­ро­вать хоть на крыше, тер­петь ад­ский голод и не­обык­но­вен­ный холод. Был он очень беден и ре­ши­тель­но сам, один, со­дер­жал себя, до­бы­вая кой-ка­ки­ми ра­бо­та­ми день­ги. Он знал без­дну ис­точ­ни­ков, где мог по­черп­нуть, ра­зу­ме­ет­ся за­ра­бот­ком. Од­на­ж­ды он целую зиму со­всем не топил своей ком­на­ты и утвер­ждал, что это даже при­ят­нее, по­то­му что в хо­ло­де лучше спит­ся. В на­сто­я­щее время он тоже при­нуждён был выйти из уни­вер­си­те­та, но не­на­дол­го, и из всех сил спе­шил по­пра­вить об­сто­я­тель­ства, чтобы можно было про­дол­жать. Рас­коль­ни­ков не был у него уже ме­ся­ца че­ты­ре, а Ра­зу­ми­хин и не знал даже его квар­ти­ры.

(Ф. М. До­сто­ев­ский, «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

П е п е л. Кто бы я ни был, а... за­хо­чу, и не ви­дать вам боль­ше На­таш­ки!

М е д в е д е в (бро­сая игру). Ты  — что го­во­ришь? Ты  — про кого это? Пле­мян­ни­ца моя чтобы... ах, вор!

П е п е л. Вор, а тобой не пой­ман...

М е д в е д е в. По­го­ди! Я  — пой­маю... я  — скоро...

П е п е л. А пой­ма­ешь, – на горе всему ва­ше­му гнез­ду. Ты ду­ма­ешь – я мол­чать буду перед сле­до­ва­те­лем? Жди от волка толка! Спро­сят: кто меня на во­ров­ство под­бил и место ука­зал? Мишка Ко­стылёв с женой! Кто кра­де­ное при­нял? Мишка Ко­стылёв с женой!

М е д в е д е в. Врёшь! Не по­ве­рят тебе!

П е п е л. По­ве­рят, по­то­му  — прав­да! И тебя ещё за­пу­таю... ха! По­губ­лю всех вас, черти,  — уви­дишь!

М е д в е д е в (те­ря­ясь). Врёшь! И... врёшь! И... что я тебе ху­до­го сде­лал? Пёс ты бе­ше­ный...

П е п е л. А что ты мне хо­ро­ше­го сде­лал?

Л у к а. Та-ак!

М е д в е д е в (Луке). Ты... чего кар­ка­ешь? Твоё тут  — какое дело? Тут  — се­мей­ное дело!

Б у б н о в (Луке). От­стань! Не для нас с тобой петли вяжут.

Л у к а (сми­рен­но). Я ведь  — ни­че­го! Я толь­ко го­во­рю, что, если кто кому хо­ро­ше­го не сде­лал, тот и худо по­сту­пил...

М е д в е д е в (не поняв). То-⁠то! Мы тут... все друг друга знаем... а ты  — кто такой! (Сер­ди­то фыр­кая, быст­ро ухо­дит.)

Л у к а. Рас­сер­дил­ся ка­ва­лер... охо-хо, дела у вас, брат­цы, смот­рю я... пу­та­ные дела!

П е п е л. Ва­си­ли­се жа­ло­вать­ся по­бе­жал...

Б у б н о в. Ду­ришь ты, Ва­си­лий. Чего-то храб­ро­сти у тебя много за­ве­лось... гляди  — храб­рость у места, когда в лес по грибы идёшь... а здесь она  — ни к чему... Они тебе живо го­ло­ву свер­нут...

П е п е л. Н-⁠ну, нет! Нас, яро­слав­ских, го­лы­ми ру­ка­ми не сразу возьмёшь... Ежели война  — будем во­е­вать...

Л у к а. А в самом деле, отой­ти бы тебе, па­рень, прочь с этого места...

П е п е л. Куда? Ну-ка, вы­го­во­ри...

Л у к а. Иди... в Си­бирь!

П е п е л. Эге! Нет, уж я по­го­жу, когда по­шлют меня в Си­бирь эту на казённый счёт...

Л у к а. А ты слу­шай  — иди-⁠ка! Там ты себе мо­жешь путь найти... Там таких  — на­доб­но!

Князь Ан­дрей, вы­ехав в пе­ред­нюю линию, по­ехал по фрон­ту. Цепь наша и не­при­я­тель­ская сто­я­ли на левом и на пра­вом флан­ге да­ле­ко друг от друга, но в сре­ди­не, в том месте, где утром про­ез­жа­ли пар­ла­ментёры, цепи со­шлись так близ­ко, что могли ви­деть лица друг друга и пе­ре­го­ва­ри­вать­ся между собою. Кроме сол­дат, за­ни­мав­ших цепь в этом месте, с той и с дру­гой сто­ро­ны сто­я­ло много лю­бо­пыт­ных, ко­то­рые, по­сме­и­ва­ясь, раз­гля­ды­ва­ли стран­ных и чуж­дых для них не­при­я­те­лей.

С ран­не­го утра, не­смот­ря на за­пре­ще­ние под­хо­дить к цепи, на­чаль­ни­ки не могли от­бить­ся от лю­бо­пыт­ных. Сол­да­ты, сто­яв­шие в цепи, как люди, по­ка­зы­ва­ю­щие что-ни­будь ред­кое, уж не смот­ре­ли на фран­цу­зов, а де­ла­ли свои на­блю­де­ния над при­хо­дя­щи­ми и, ску­чая, до­жи­да­лись смены. Князь Ан­дрей оста­но­вил­ся рас­смат­ри­вать фран­цу­зов.

— Глянь-ка, глянь,  — го­во­рил один сол­дат то­ва­ри­щу, ука­зы­вая на рус­ско­го муш­кетёра-сол­да­та, ко­то­рый с офи­це­ром подошёл к цепи и что-то часто и го­ря­чо го­во­рил с фран­цуз­ским гре­надёром.  — Вишь, ло­по­чет как ловко! Аж хран­цуз-то за ним не по­спе­ва­ет. Ну-ка ты, Си­до­ров...

— По­го­ди, по­слу­хай. Ишь ловко!  — от­ве­чал Си­до­ров, счи­тав­ший­ся ма­сте­ром го­во­рить по-фран­цуз­ски.

Сол­дат, на ко­то­ро­го ука­зы­ва­ли сме­яв­ши­е­ся, был До­ло­хов. Князь Ан­дрей узнал его и при­слу­шал­ся к его раз­го­во­ру. До­ло­хов вме­сте с своим рот­ным пришёл в цепь с ле­во­го флан­га, на ко­то­ром стоял их полк.

— Ну, ещё, ещё!  — под­стре­кал рот­ный ко­ман­дир, на­ги­ба­ясь вперёд и ста­ра­ясь не про­ро­нить ни од­но­го не­по­нят­но­го для него слова.  — По­жа­луй­ста, по­ча­ще. Что он? До­ло­хов не от­ве­чал рот­но­му; он был во­влечён в го­ря­чий спор с фран­цуз­ским гре­надёром. Они го­во­ри­ли, как и долж­но было быть, о кам­па­нии. Фран­цуз до­ка­зы­вал, сме­ши­вая ав­стрий­цев с рус­ски­ми, что рус­ские сда­лись и бе­жа­ли от са­мо­го Ульма; До­ло­хов до­ка­зы­вал, что рус­ские не сда­ва­лись, а били фран­цу­зов.

— Здесь велят про­гнать вас, и про­го­ним,  — го­во­рил До­ло­хов.

— Толь­ко ста­рай­тесь, чтобы вас не за­бра­ли со всеми ва­ши­ми ка­за­ка­ми,  — ска­зал гре­надёр-фран­цуз.

Зри­те­ли и слу­ша­те­ли фран­цу­зы сме­я­лись.

(Л. Н. Тол­стой, «Война и мир»)