Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жен­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те, — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать! — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам! — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея! — крик­нул он. — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась... — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-⁠то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю.

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!

Ка­те­ри­на. Для меня, ма­мень­ка, все одно, что род­ная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ка­ба­но­ва. Ты бы, ка­жет­ся, могла и по­мол­чать, коли тебя не спра­ши­ва­ют. Не за­сту­пай­ся, ма­туш­ка, не обижу, не­бось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не за­бы­вай! Что ты вы­ско­чи­ла в гла­зах-⁠то по­юлить! Чтобы ви­де­ли, что ли, как ты мужа лю­бишь? Так знаем, знаем, в гла­зах-⁠то ты это всем до­ка­зы­ва­ешь.

Вар­ва­ра (про себя). Нашла место на­став­ле­ния чи­тать.

Ка­те­ри­на. Ты про меня, ма­мень­ка, на­прас­но это го­во­ришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ни­че­го я из себя не до­ка­зы­ваю.

Ка­ба­но­ва. Да я об тебе и го­во­рить не хо­те­ла; а так, к слову при­ш­лось.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич весь горел не­тер­пе­ни­ем; его же­ла­ния сбы­лись на­ко­нец. Речь зашла об одном из со­сед­них по­ме­щи­ков. «Дрянь, ари­сто­кра­тиш­ко», — рав­но­душ­но за­ме­тил Ба­за­ров, ко­то­рый встре­чал­ся с ним в Пе­тер­бур­ге.

— Поз­воль­те вас спро­сить, — начал Павел Пет­ро­вич, и губы его за­дро­жа­ли, — по вашим по­ня­ти­ям слова: «дрянь» и «ари­сто­крат» одно и то же озна­ча­ют?

— Я ска­зал: «ари­сто­кра­тиш­ко», — про­го­во­рил Ба­за­ров, ле­ни­во от­хле­бы­вая гло­ток чаю.

— Точно так-⁠с: но я по­ла­гаю, что вы та­ко­го же мне­ния об ари­сто­кра­тах, как и об ари­сто­кра­тиш­ках. Я счи­таю дол­гом объ­явить вам, что я этого мне­ния не раз­де­ляю. Смею ска­зать, меня все знают за че­ло­ве­ка ли­бе­раль­но­го и лю­бя­ще­го про­гресс; но имен­но по­то­му я ува­жаю ари­сто­кра­тов — на­сто­я­щих. Вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (при этих сло­вах Ба­за­ров под­нял глаза на Павла Пет­ро­ви­ча), вспом­ни­те, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — по­вто­рил он с оже­сто­че­ни­ем, — ан­глий­ских ари­сто­кра­тов. Они не усту­па­ют йоты от прав своих, и по­то­му они ува­жа­ют права дру­гих; они тре­бу­ют ис­пол­не­ния обя­зан­но­стей в от­но­ше­нии к ним, и по­то­му они сами ис­пол­ня­ют свои обя­зан­но­сти. Ари­сто­кра­тия дала сво­бо­ду Ан­глии и под­дер­жи­ва­ет ее.

— Слы­ха­ли мы эту песню много раз, — воз­ра­зил Ба­за­ров, — но что вы хо­ти­те этим до­ка­зать?

— Я эфтим хочу до­ка­зать, ми­ло­сти­вый го­су­дарь (Павел Пет­ро­вич, когда сер­дил­ся, с на­ме­ре­ни­ем го­во­рил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хо­ро­шо знал, что по­доб­ных слов грам­ма­ти­ка не до­пус­ка­ет. В этой при­чу­де ска­зы­вал­ся оста­ток пре­да­ний Алек­сан­дров­ско­го вре­ме­ни. То­гдаш­ние тузы, в ред­ких слу­ча­ях, когда го­во­ри­ли на род­ном языке, упо­треб­ля­ли одни — эфто, дру­гие — эхто: мы, мол, ко­рен­ные ру­са­ки, и в то же время мы вель­мо­жи, ко­то­рым поз­во­ля­ет­ся пре­не­бре­гать школь­ны­ми пра­ви­ла­ми), я эфтим хочу до­ка­зать, что без чув­ства соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, без ува­же­ния к са­мо­му себе, — а в ари­сто­кра­те эти чув­ства раз­ви­ты, — нет ни­ка­ко­го проч­но­го ос­но­ва­ния об­ще­ствен­но­му... bien public, об­ще­ствен­но­му зда­нию. Лич­ность, ми­ло­сти­вый го­су­дарь, — вот глав­ное: че­ло­ве­че­ская лич­ность долж­на быть креп­ка, как скала, ибо на ней все стро­ит­ся. Я очень хо­ро­шо знаю, на­при­мер, что вы из­во­ли­те на­хо­дить смеш­ны­ми мои при­выч­ки, мой туа­лет, мою опрят­ность на­ко­нец, но это все про­ис­те­ка­ет из чув­ства са­мо­ува­же­ния, из чув­ства долга, да-⁠с, да-⁠с, долга. Я живу в де­рев­не, в глуши, но я не роняю себя, я ува­жаю в себе че­ло­ве­ка.

— Поз­воль­те, Павел Пет­ро­вич, — про­мол­вил Ба­за­ров, — вы вот ува­жа­е­те себя и си­ди­те сложа руки; какая ж от этого поль­за для bien public? Вы бы не ува­жа­ли себя и то же бы де­ла­ли.

Павел Пет­ро­вич по­блед­нел. 

— Это со­вер­шен­но дру­гой во­прос. Мне вовсе не при­хо­дит­ся объ­яс­нять вам те­перь, по­че­му я сижу сложа руки, как вы из­во­ли­те вы­ра­жать­ся. Я хочу толь­ко ска­зать, что ари­сто­кра­тизм — прин­сип, а без прин­си­пов жить в наше время могут одни без­нрав­ствен­ные или пу­стые люди. Я го­во­рил это Ар­ка­дию на дру­гой день его при­ез­да и по­вто­ряю те­перь вам. Не так ли, Ни­ко­лай?

Ни­ко­лай Пет­ро­вич кив­нул го­ло­вой.

— Ари­сто­кра­тизм, ли­бе­ра­лизм, про­гресс, прин­ци­пы, — го­во­рил между тем Ба­за­ров, — по­ду­ма­ешь, сколь­ко ино­стран­ных... и бес­по­лез­ных слов! Рус­ско­му че­ло­ве­ку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-⁠ва­ше­му? По­слу­шать вас, так мы на­хо­дим­ся вне че­ло­ве­че­ства, вне его за­ко­нов. По­ми­луй­те — ло­ги­ка ис­то­рии тре­бу­ет...

— Да на что нам эта ло­ги­ка? Мы и без нее об­хо­дим­ся.

— Как так?

— Да так же. Вы, я на­де­юсь, не нуж­да­е­тесь в ло­ги­ке для того, чтобы по­ло­жить себе кусок хлеба в рот, когда вы го­лод­ны. Куда нам до этих от­вле­чен­но­стей!

Павел Пет­ро­вич взмах­нул ру­ка­ми.

— Я вас не по­ни­маю после этого. Вы оскорб­ля­е­те рус­ский народ. Я не по­ни­маю, как можно не при­зна­вать прин­си­пов, пра­вил! В силу чего же вы дей­ству­е­те?

— Я уже го­во­рил вам, дя­дюш­ка, что мы не при­зна­ем ав­то­ри­те­тов, — вме­шал­ся Ар­ка­дий.

— Мы дей­ству­ем в силу того, что мы при­зна­ем по­лез­ным, — про­мол­вил Ба­за­ров. — В те­пе­реш­нее время по­лез­нее всего от­ри­ца­ние — мы от­ри­ца­ем.

— Все?

— Все.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Долго го­во­ри­ли с ним и на­ко­нец уви­де­ли, что он счи­та­ет себя пер­вым на земле и, кроме себя, не видит ни­че­го. Всем даже страш­но стало, когда по­ня­ли, на какое оди­но­че­ство он об­ре­кал себя. У него не было ни пле­ме­ни, ни ма­те­ри, ни скота, ни жены, и он не хотел ни­че­го этого.

Когда люди уви­да­ли это, они снова при­ня­лись су­дить о том, как на­ка­зать его. Но те­перь не­дол­го они го­во­ри­ли,  — тот, муд­рый, не ме­шав­ший им су­дить, за­го­во­рил сам:

— Стой­те! На­ка­за­ние есть. Это страш­ное на­ка­за­ние; вы не вы­ду­ма­е­те та­ко­го в ты­ся­чу лет! На­ка­за­ние ему  — в нем самом! Пу­сти­те его, пусть он будет сво­бо­ден. Вот его на­ка­за­ние!

И тут про­изо­шло ве­ли­кое. Гря­нул гром с небес,  — хотя на них не было туч. Это силы не­бес­ные под­твер­жда­ли речь муд­ро­го. Все по­кло­ни­лись и разо­шлись. А этот юноша, ко­то­рый те­перь по­лу­чил имя Лappa, что зна­чит: от­вер­жен­ный, вы­ки­ну­тый вон,  — юноша гром­ко сме­ял­ся вслед людям, ко­то­рые бро­си­ли его, сме­ял­ся, оста­ва­ясь один, сво­бод­ный, как отец его. Но отец его  — не был че­ло­ве­ком... А этот  — был че­ло­век. И вот он стал жить, воль­ный, как птица. Он при­хо­дил в племя и по­хи­щал скот, де­ву­шек  — все, что хотел. В него стре­ля­ли, но стре­лы не могли прон­зить его тела, за­кры­то­го не­ви­ди­мым по­кро­вом выс­шей кары. Он был ловок, хищен, силен, же­сток и не встре­чал­ся с лю­дь­ми лицом к лицу. Толь­ко из­да­ли ви­де­ли его. И долго он, оди­но­кий, так вился около людей, долго  — не один де­ся­ток годов. Но вот од­на­ж­ды он по­до­шел близ­ко к людям и, когда они бро­си­лись на него, не тро­нул­ся с места и ничем не по­ка­зал, что будет за­щи­щать­ся. Тогда один из людей до­га­дал­ся и крик­нул гром­ко:

— Не тронь­те его. Он хочет уме­реть!

И все оста­но­ви­лись, не желая об­лег­чить участь того, кто делал им зло, не желая уби­вать его. Оста­но­ви­лись и сме­я­лись над ним. А он дро­жал, слыша этот смех, и все искал чего-то на своей груди, хва­та­ясь за нее ру­ка­ми. И вдруг он бро­сил­ся на людей, под­няв ка­мень. Но они, укло­ня­ясь от его уда­ров, не на­нес­ли ему ни од­но­го, и когда он, утом­лен­ный, с тоск­ли­вым кри­ком упал на землю, то ото­шли в сто­ро­ну и на­блю­да­ли за ним. Вот он встал и, под­няв по­те­рян­ный кем-то в борь­бе с ним нож, уда­рил им себя в грудь. Но сло­мал­ся нож  — точно в ка­мень уда­ри­ли им. И снова он упал на землю и долго бился го­ло­вой об нее. Но земля от­стра­ня­лась от него, углуб­ля­ясь от уда­ров его го­ло­вы.

— Он не может уме­реть!  — с ра­до­стью ска­за­ли люди. И ушли, оста­вив его. Он лежал квер­ху лицом и видел  — вы­со­ко в небе чер­ны­ми точ­ка­ми пла­ва­ли мо­гу­чие орлы. В его гла­зах было столь­ко тоски, что можно было бы отра­вить ею всех людей мира. Так, с той поры остал­ся он один, сво­бод­ный, ожи­дая смер­ти. И вот он ходит, ходит по­всю­ду... Ви­дишь, он стал уже как тень и таким будет вечно! Он не по­ни­ма­ет ни речи людей, ни их по­ступ­ков  — ни­че­го. И все ищет, ходит, ходит... 

Ему нет жизни, и смерть не улы­ба­ет­ся ему. И нет ему места среди людей... Вот как был по­ра­жен че­ло­век за гор­дость!"

Ста­ру­ха вздох­ну­ла, за­мол­ча­ла, и ее го­ло­ва, опу­стив­шись на грудь, не­сколь­ко раз стран­но кач­ну­лась.

М. Горь­кий «Ста­ру­ха Изер­гиль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

За ужи­ном раз­го­ва­ри­ва­ли мало. Осо­бен­но Ба­за­ров почти ни­че­го не го­во­рил, но ел много. Ни­ко­лай Пет­ро­вич рас­ска­зы­вал раз­ные слу­чаи из своей, как он вы­ра­жал­ся фер­мер­ской жизни, тол­ко­вал о пред­сто­я­щих пра­ви­тель­ствен­ных мерах, о ко­ми­те­тах, о де­пу­та­тах, о не­об­хо­ди­мо­сти за­во­дить ма­ши­ны и т. д. Павел Пет­ро­вич мед­лен­но по­ха­жи­вал взад и впе­ред по сто­ло­вой (он ни­ко­гда не ужи­нал), из­ред­ка от­хле­бы­вая из рюмки, на­пол­нен­ной крас­ным вином, и еще реже про­из­но­ся какое-⁠ни­будь за­ме­ча­ние или ско­рее вос­кли­ца­ние, вроде «а! эге! гм!». Ар­ка­дий со­об­щил не­сколь­ко пе­тер­бург­ских но­во­стей, но он ощу­щал не­боль­шую не­лов­кость, ту не­лов­кость, ко­то­рая обык­но­вен­но овла­де­ва­ет мо­ло­дым че­ло­ве­ком, когда он толь­ко что пе­ре­стал быть ре­бен­ком и воз­вра­тил­ся в место, где при­вык­ли ви­деть и счи­тать его ре­бен­ком. Он без нужды рас­тя­ги­вал свою речь, из­бе­гал слова «па­па­ша» и даже раз за­ме­нил его сло­вом «отец», про­из­не­сен­ным, прав­да, сквозь зубы; с из­лиш­нею раз­вяз­но­стью налил себе в ста­кан го­раз­до боль­ше вина, чем са­мо­му хо­те­лось, и выпил все вино. Про­ко­фьич не спус­кал с него глаз и толь­ко гу­ба­ми по­же­вы­вал. После ужина все тот­час разо­шлись.

— А чу­да­ко­ват у тебя дядя, — го­во­рил Ар­ка­дию Ба­за­ров, сидя в ха­ла­те возле его по­сте­ли и на­са­сы­вая ко­рот­кую тру­боч­ку. — Ще­голь­ство какое в де­рев­не, по­ду­ма­ешь! Ногти-⁠то, ногти, хоть на вы­став­ку по­сы­лай!

— Да ведь ты не зна­ешь, — от­ве­тил Ар­ка­дий, — ведь он львом был в свое время. Я когда-ни­будь рас­ска­жу тебе его ис­то­рию. Ведь он кра­сав­цем был, го­ло­ву кру­жил жен­щи­нам.

— Да, вот что! По ста­рой, зна­чит, па­мя­ти. Пле­нять-⁠то здесь, жаль, не­ко­го. Я все смот­рел: эта­кие у него уди­ви­тель­ные во­рот­нич­ки, точно ка­мен­ные, и под­бо­ро­док так ак­ку­рат­но вы­брит. Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич, ведь это смеш­но?

— По­жа­луй; толь­ко он, право, хо­ро­ший че­ло­век.

— Ар­ха­и­че­ское яв­ле­ние! А отец у тебя слав­ный малый. Стихи он на­прас­но чи­та­ет и в хо­зяй­стве вряд ли смыс­лит, но он доб­ряк.

— Отец у меня зо­ло­той че­ло­век.

— За­ме­тил ли ты, что он ро­бе­ет?

Ар­ка­дий кач­нул го­ло­вою, как будто он сам не робел.

— Уди­ви­тель­ное дело, — про­дол­жал Ба­за­ров, — эти ста­рень­кие ро­ман­ти­ки! Разо­вьют в себе нерв­ную си­сте­му до раз­дра­же­ния... ну, рав­но­ве­сие и на­ру­ше­но. Од­на­ко про­щай! В моей ком­на­те ан­глий­ский ру­ко­мой­ник, а дверь не за­пи­ра­ет­ся. Все-⁠таки это по­ощ­рять надо — ан­глий­ские ру­ко­мой­ни­ки, то есть про­гресс!

Ба­за­ров ушел, а Ар­ка­ди­ем овла­де­ло ра­дост­ное чув­ство. Слад­ко за­сы­пать в ро­ди­мом доме, на зна­ко­мой по­сте­ле, под оде­я­лом, над ко­то­рым тру­ди­лись лю­би­мые руки, быть может руки ня­нюш­ки, те лас­ко­вые, доб­рые и не­уто­ми­мые руки. Ар­ка­дий вспом­нил Его­ров­ну, и вздох­нул, и по­же­лал ей цар­ствия не­бес­но­го... О себе он не мо­лил­ся.

И он и Ба­за­ров за­сну­ли скоро, но дру­гие лица в доме долго еще не спали. Воз­вра­ще­ние сына взвол­но­ва­ло Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча. Он лег в по­стель, но не за­га­сил свеч­ки и, под­пер­ши рукою го­ло­ву, думал дол­гие думы. Брат его сидел да­ле­ко за пол­ночь в своем ка­би­не­те, на ши­ро­ком гамбсо­вом крес­ле, перед ка­ми­ном, в ко­то­ром слабо тлел ка­мен­ный уголь. Павел Пет­ро­вич не раз­дел­ся, толь­ко ки­тай­ские крас­ные туфли без зад­ков сме­ни­ли на его ногах ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки. Он дер­жал в руках по­след­ний нумер Galignani, но он не читал; он гля­дел при­сталь­но в камин, где, то за­ми­рая, то вспы­хи­вая, вздра­ги­ва­ло го­лу­бо­ва­тое пламя... Бог знает, где бро­ди­ли его мысли, но не в одном толь­ко про­шед­шем бро­ди­ли они: вы­ра­же­ние его лица было со­сре­до­то­чен­но и угрю­мо, чего не бы­ва­ет, когда че­ло­век занят од­ни­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­бла­го­да­рив Анну Пав­лов­ну за ее charmante soiree, гости стали рас­хо­дить­ся.

Пьер был не­ук­люж. Тол­стый, выше обык­но­вен­но­го роста, ши­ро­кий, с огром­ны­ми крас­ны­ми ру­ка­ми, он, как го­во­рит­ся, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед вы­хо­дом ска­зать что-⁠ни­будь осо­бен­но при­ят­ное. Кроме того, он был рас­се­ян. Вста­вая, он вме­сто своей шляпы за­хва­тил тре­уголь­ную шляпу с ге­не­раль­ским плю­ма­жем и дер­жал ее, дер­гая сул­тан, до тех пор, пока ге­не­рал не по­про­сил воз­вра­тить ее. Но вся его рас­се­ян­ность и не­уме­нье войти в салон и го­во­рить в нем вы­ку­па­лись вы­ра­же­ни­ем доб­ро­ду­шия, про­сто­ты и скром­но­сти. Анна Пав­лов­на по­вер­ну­лась к нему и, с хри­сти­ан­скою кро­то­стью вы­ра­жая про­ще­ние за его вы­ход­ку, кив­ну­ла ему и ска­за­ла:

— На­де­юсь уви­деть вас еще, но на­де­юсь тоже, что вы пе­ре­ме­ни­те свои мне­ния, мой милый мсье Пьер, — ска­за­ла она.

Когда она ска­за­ла ему это, он ни­че­го не от­ве­тил, толь­ко на­кло­нил­ся и по­ка­зал всем еще раз свою улыб­ку, ко­то­рая ни­че­го не го­во­ри­ла, разве толь­ко вот что: «Мне­ния мне­ни­я­ми, а вы ви­ди­те, какой я доб­рый и слав­ный малый». И все, и Анна Пав­лов­на не­воль­но по­чув­ство­ва­ли это.

Князь Ан­дрей вышел в пе­ред­нюю и, под­ста­вив плечи лакею, на­ки­ды­вав­ше­му ему плащ, рав­но­душ­но при­слу­ши­вал­ся к бол­тов­не своей жены с кня­зем Ип­по­ли­том, вы­шед­шим тоже в пе­ред­нюю. Князь Ип­по­лит стоял возле хо­ро­шень­кой бе­ре­мен­ной кня­ги­ни и упор­но смот­рел прямо на нее в лор­нет.

— Идите, Annette, вы про­сту­ди­тесь, — го­во­ри­ла ма­лень­кая кня­ги­ня, про­ща­ясь с Анной Пав­лов­ной. — C'est arrete, — при­ба­ви­ла она тихо.

Анна Пав­лов­на уже успе­ла пе­ре­го­во­рить с Лизой о сва­тов­стве, ко­то­рое она за­те­ва­ла между Ана­то­лем и зо­лов­кой ма­лень­кой кня­ги­ни.

— Я на­де­юсь на вас, милый друг, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на тоже тихо, — вы на­пи­ше­те к ней и ска­же­те мне, comment lе рёге envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из пе­ред­ней.

Князь Ип­по­лит по­до­шел к ма­лень­кой кня­ги­не и, близ­ко на­кло­няя к ней свое лицо, стал по­лу­ше­по­том что-⁠то го­во­рить ей.

Два лакея, один кня­ги­нин, дру­гой его, до­жи­да­ясь, когда они кон­чат го­во­рить, сто­я­ли с шалью и ре­дин­го­том и слу­ша­ли их, не­по­нят­ный им фран­цуз­ский говор с та­ки­ми ли­ца­ми, как будто они по­ни­ма­ли, что го­во­рит­ся, но не хо­те­ли по­ка­зы­вать этого. Кня­ги­ня, как все­гда, го­во­ри­ла улы­ба­ясь и слу­ша­ла сме­ясь.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Павел Пет­ро­вич вышел, а Ба­за­ров по­сто­ял перед две­рью и вдруг вос­клик­нул: «Фу ты, черт! как кра­си­во и как глупо! Экую мы ко­ме­дию от­ло­ма­ли! Уче­ные со­ба­ки так на зад­них лапах тан­цу­ют. А от­ка­зать было не­воз­мож­но; ведь он меня, чего доб­ро­го, уда­рил бы, и тогда... (Ба­за­ров по­блед­нел при одной этой мысли; вся его гор­дость так и под­ня­лась на дыбы.) Тогда при­ш­лось бы за­ду­шить его, как ко­тен­ка». Он воз­вра­тил­ся к сво­е­му мик­ро­ско­пу, но серд­це у него рас­ше­ве­ли­лось, и спо­кой­ствие, не­об­хо­ди­мое для на­блю­де­ний, ис­чез­ло. «Он нас уви­дел се­год­ня, — думал он, — но не­уже­ли ж это он за брата так всту­пил­ся? Да и что за важ­ность по­це­луй? Тут что-⁠ни­будь дру­гое есть. Ба! да не влюб­лен ли он сам? Ра­зу­ме­ет­ся, влюб­лен; это ясно как день. Какой пе­ре­плет, по­ду­ма­ешь!.. Сквер­но! — решил он на­ко­нец, — сквер­но, с какой сто­ро­ны ни по­смот­ри. Во-⁠пер­вых, надо будет под­став­лять лоб и во вся­ком слу­чае уехать; а тут Ар­ка­дий... и эта божья ко­ров­ка, Ни­ко­лай Пет­ро­вич. Сквер­но, сквер­но».

День про­шел как-⁠то осо­бен­но тихо и вяло. Фе­неч­ки слов­но на свете не бы­ва­ло; она си­де­ла в своей ком­нат­ке, как мы­шо­нок в норке. Ни­ко­лай Пет­ро­вич имел вид оза­бо­чен­ный. Ему до­нес­ли, что в его пше­ни­це, на ко­то­рую он осо­бен­но на­де­ял­ся, по­ка­за­лась го­лов­ня. Павел Пет­ро­вич по­дав­лял всех, даже Про­ко­фьи­ча, своею ле­де­ня­щею веж­ли­во­стью. Ба­за­ров начал было пись­мо к отцу, да разо­рвал его и бро­сил под стол. «Умру, — по­ду­мал он, — узна­ют; да я не умру. Нет, я еще долго на свете ма­я­чить буду». Он велел Петру прий­ти к нему на сле­ду­ю­щий день чуть свет для важ­но­го дела; Петр во­об­ра­зил, что он хочет взять его с собой в Пе­тер­бург. Ба­за­ров лег позд­но, и всю ночь его му­чи­ли бес­по­ря­доч­ные сны... Один­цо­ва кру­жи­лась перед ним, она же была его мать, за ней хо­ди­ла ко­шеч­ка с чер­ны­ми уси­ка­ми, и эта ко­шеч­ка была Фе­неч­ка; а Павел Пет­ро­вич пред­став­лял­ся ему боль­шим лесом, с ко­то­рым он все-⁠таки дол­жен был драть­ся. Петр раз­бу­дил его в че­ты­ре часа; он тот­час одел­ся и вышел с ним.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять или про­чие ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те, ко­то­рый час. А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли! Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше, сте­пен­ство. Ну что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают, про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой. Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю; а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, много; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были?

Дикой. Какие-⁠такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое, по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри.

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну, как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А, го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные, при­слу­шай­те-⁠ко, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Дикой. Что ж ты, укра­дешь, что ли, у кого! Дер­жи­те его! Эта­кой фаль­ши­вый му­жи­чон­ко! С этим на­ро­дом ка­ко­му надо быть че­ло­ве­ку? Я уж не знаю. (Об­ра­ща­ясь к на­ро­ду). Да вы, про­кля­тые, хоть кого в грех вве­де­те! Вот не хотел нынче сер­дить­ся, а он, как на­роч­но, рас­сер­дил-⁠таки. Чтоб ему про­ва­лить­ся! (Сер­ди­то). Пе­ре­стал, что ль, дож­дик-⁠то?

1-⁠й. Ка­жет­ся, пе­ре­стал.

Дикой. Ка­жет­ся! А ты, дурак, сходи да по­смот­ри. А то — ка­жет­ся!

1-⁠й (выйдя из-⁠под сво­дов). Пе­ре­стал!

Вар­ва­ра. Ка­жет­ся, он!

Борис (про­хо­дит в глу­би­не сцены). Сс-⁠сс!

Борис (огля­ды­ва­ет­ся). Поди сюда. (Манит рукой.)

Вар­ва­ра (вхо­дит). Что нам с Ка­те­ри­ной-⁠то де­лать? Скажи на ми­лость!

Борис. А что?

Вар­ва­ра. Беда ведь, да и толь­ко. Муж при­е­хал, ты зна­ешь ли это? И не ждали его, а он при­е­хал.

Борис. Нет, я не знал.

Вар­ва­ра. Она про­сто сама не своя сде­ла­лась!

Борис. Видно, толь­ко я и пожил де­ся­ток день­ков, пока его не было. Уж те­перь не уви­дишь ее!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Борис (не видя Ка­те­ри­ны). Боже мой! Ведь это ее голос! Где же она? (Огля­ды­ва­ет­ся.)

Ка­те­ри­на (под­бе­га­ет к нему и па­да­ет на шею). Уви­де­ла-⁠таки я тебя! (Пла­чет на груди у него.)

Борис. Ну, вот и по­пла­ка­ли вме­сте, при­вел бог.

Ка­те­ри­на. Ты не забыл меня?

Борис. Как за­быть, что ты!

Ка­те­ри­на. Ах, нет, не то, не то! Ты не сер­дишь­ся?

Борис. За что мне сер­дить­ся?

Ка­те­ри­на, Ну, про­сти меня! Не хо­те­ла я тебе зла сде­лать; да в себе не воль­на была. Что го­во­ри­ла, что де­ла­ла, себя не пом­ни­ла.

Борис. Полно, что ты! что ты!

Ка­те­ри­на. Ну, как же ты? Те­перь-то ты как?

Борис. Еду.

Ка­те­ри­на. Куда едешь?

Борис. Да­ле­ко, Катя, в Си­бирь.

Ка­те­ри­на. Возь­ми меня с собой от­сю­да!

Борис. Нель­зя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя по­сы­ла­ет, уж и ло­ша­ди го­то­вы; я толь­ко от­про­сил­ся у дяди на ми­ну­точ­ку, хотел хоть с ме­стом-то тем про­стить­ся, где мы с тобой ви­де­лись.

Ка­те­ри­на. По­ез­жай с богом! Не тужи обо мне. Сна­ча­ла толь­ко разве скуч­но будет тебе, бед­но­му, а там и по­за­бу­дешь.

Борис. Что обо мне-то тол­ко­вать! Я — воль­ная птица. Ты-⁠то как? Что све­кровь-то?

Ка­те­ри­на. Му­ча­ет меня, за­пи­ра­ет. Всем го­во­рит и мужу го­во­рит: «Не верь ей, она хит­рая». Все и ходят за мной целый день и сме­ют­ся мне прямо в глаза. На каж­дом слове все тобой по­пре­ка­ют.

Борис. А муж-то?

Ка­те­ри­на. То лас­ков, то сер­дит­ся, да пьет все. Да по­стыл он мне, по­стыл, ласка-то его мне хуже по­бо­ев.

Борис. Тя­же­ло тебе, Катя?

Ка­те­ри­на. Уж так тя­же­ло, так тя­же­ло, что уме­реть легче!

Борис. Кто ж это знал, что нам за лю­бовь нашу так му­чить­ся с тобой! Лучше б бе­жать мне тогда!

Ка­те­ри­на. На беду я уви­да­ла тебя. Ра­до­сти ви­де­ла мало, а го- ря-то, горя-то что! Да еще впе­ре­ди-то сколь­ко! Ну, да что ду­мать о том, что будет! Вот те­перь тебя ви­де­ла, этого они у меня не от­ни­мут; а боль­ше мне ни­че­го не надо. Толь­ко ведь мне и нужно было уви­дать тебя. Вот мне те­перь го­раз­до легче сде­ла­лось; точно гора с плеч сва­ли­лась. А я все ду­ма­ла, что ты на меня сер­дишь­ся, про­кли­на­ешь меня... 

Борис. Что ты, что ты!

Ка­те­ри­на. Да нет, все не то я го­во­рю; не то я хо­те­ла ска­зать! Скуч­но мне было по тебе, вот что, ну, вот я тебя уви­да­ла...

Борис. Не за­ста­ли б нас здесь!

Ка­те­ри­на. По­стой, по­стой! Что-⁠то я тебе хо­те­ла ска­зать... Вот за­бы­ла!

Что-⁠то нужно было ска­зать! В го­ло­ве-⁠то все пу­та­ет­ся, не вспом­ню ни­че­го.

Борис. Время мне, Катя!

Ка­те­ри­на. По­го­ди, по­го­ди!

Борис. Ну, что же ты ска­зать-то хо­те­ла?

Ка­те­ри­на. Сей­час скажу. (По­ду­мав.) Да! По­едешь ты до­ро­гой, ни од­но­го ты ни­ще­го так не про­пус­кай, вся­ко­му подай да при­ка­жи, чтоб мо­ли­лись за мою греш­ную душу.

Борис. Ах, кабы знали эти люди, ка­ко­во мне про­щать­ся с тобой! Боже мой! Дай бог, чтоб им когда-ни­будь так же слад­ко было, как мне те­перь. Про­щай, Катя! (Об­ни­ма­ет и хочет уйти.) Зло­деи вы! Из­вер­ги! Эх, кабы сила!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Оста­но­ви­лись они и под тор­же­ству­ю­щий шум леса, среди дро­жа­щей тьмы, уста­лые и злые, стали ез­дить Данко.

— Ты,  — ска­за­ли они,  — ни­чтож­ный и вред­ный че­ло­век для нас! Ты повёл нас и уто­мил, и за это ты по­гиб­нешь!

— Вы ска­за­ли: «Веди!» — и я повёл!  — крик­нул Данко, ста­но­вясь про­тив них гру­дью.  — Во мне есть му­же­ство вести, вот потом}’ я повёл вас! А вы? Что сде­ла­ли вы в по­мощь себе? Вы толь­ко шли и не умели со­хра­нить силы на путь более дол­гий! Вы толь­ко шли, шли, как стадо овец!

Но эти слова разъ­яри­ли их ещё более.

— Ты умрёшь! Ты умрёшь!  — ре­ве­ли они.

А лес всё гудел и гудел, вторя их кри­кам, и мол­нии раз­ры­ва­ли тьму в кло­чья. Данко смот­рел на тех, ради ко­то­рых он понёс труд, и видел, что они  — как звери. Много людей сто­я­ло во­круг него, но не было на лицах их бла­го­род­ства, и нель­зя было ему ждать по­ща­ды от них. Тогда и в его серд­це вски­пе­ло не­го­до­ва­ние, но от жа­ло­сти к людям оно по­гас­ло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они по­гиб­нут. И вот его серд­це вспых­ну­ло огнём же­ла­ния спа­сти их, вы­ве­сти на лёгкий путь, и тогда в его очах за­свер­ка­ли лучи того мо­гу­че­го огня... А они, уви­дав это, по­ду­ма­ли, что он рас­сви­ре­пел, от­че­го так ярко и раз­го­ре­лись очи, и они на­сто­ро­жи­лись, как волки, ожи­дая, что он будет бо­роть­ся с ними, и стали плот­нее окру­жать его, чтобы легче им было схва­тить и убить Данко. А он уже понял их думу, от­то­го ещё ярче за­го­ре­лось в нём серд­це, ибо эта их дума ро­ди­ла в нём тоску.

А лес всё пел свою мрач­ную песню, и гром гре­мел, и лил дождь...

— Что сде­лаю я для людей?!  — силь­нее грома крик­нул Данко.

И вдруг он разо­рвал ру­ка­ми себе грудь и вы­рвал из неё своё серд­це и вы­со­ко под­нял его над го­ло­вой.

Оно пы­ла­ло так ярко, как солн­це, и ярче солн­ца, и весь лес за­мол­чал, освещённый этим фа­ке­лом ве­ли­кой любви к людям, а тьма раз­ле­те­лась от света его и там, глу­бо­ко в лесу, дро­жа­щая, пала в гни­лой зев бо­ло­та. Люди же, изумлённые, стали как камни.

— Идём!  — крик­нул Данко и бро­сил­ся вперёд на своё место, вы­со­ко держа го­ря­щее серд­це и осве­щая им путь людям.

Они бро­си­лись за ним, оча­ро­ван­ные. Тогда лес снова за­шу­мел, удивлённо качая вер­ши­на­ми, но его шум был за­глушён то­по­том бе­гу­щих людей. Все бе­жа­ли быст­ро и смело, увле­ка­е­мые чу­дес­ным зре­ли­щем го­ря­ще­го серд­ца. И те­перь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впе­ре­ди, и серд­це его всё пы­ла­ло, пы­ла­ло!

И вот вдруг лес рас­сту­пил­ся перед ним, рас­сту­пил­ся и остал­ся сзади, плот­ный и немой, а Данко и все те люди сразу оку­ну­лись в море сол­неч­но­го света и чи­сто­го воз­ду­ха, про­мы­то­го дождём. Гроза была  — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солн­це, взды­ха­ла степь, бле­сте­ла трава в бри­льян­тах дождя и зо­ло­том свер­ка­ла река... Был вечер, и от лучей за­ка­та река ка­за­лась крас­ной, как та кровь, что била го­ря­чей струёй из разо­рван­ной груди Данко.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гор­дый смель­чак Данко,  — кинул он ра­дост­ный взор на сво­бод­ную землю и за­сме­ял­ся гордо. А потом упал и  — умер.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Про­во­див Ар­ка­дия с на­смеш­ли­вым со­жа­ле­ни­ем и дав ему по­нять, что он ни­сколь­ко не об­ма­ны­ва­ет­ся насчёт на­сто­я­щей цели его по­езд­ки, Ба­за­ров уеди­нил­ся окон­ча­тель­но: на него нашла ли­хо­рад­ка ра­бо­ты. С Пав­лом Пет­ро­ви­чем он уже не спо­рил, тем более что тот в его при­сут­ствии при­ни­мал че­ре­с­чур ари­сто­кра­ти­че­ский вид и вы­ра­жал свои мне­ния более зву­ка­ми, чем сло­ва­ми. Толь­ко од­на­ж­ды Павел Пет­ро­вич пу­стил­ся было в со­стя­за­ние с ни­ги­ли­стом по по­во­ду мод­но­го в то время во­про­са о пра­вах ост­зей­ских дво­рян, но сам вдруг оста­но­вил­ся, про­мол­вив с хо­лод­ною веж­ли­во­стью:

— Впро­чем, мы друг друга по­нять не можем; я, по край­ней мере, не имею чести вас по­ни­мать.

— Ещё бы! — вос­клик­нул Ба­за­ров. — Че­ло­век всё в со­сто­я­нии по­нять — и как тре­пе­щет эфир, и что на солн­це про­ис­хо­дит; а как дру­гой че­ло­век может иначе смор­кать­ся, чем он сам смор­ка­ет­ся, этого он по­нять не в со­сто­я­нии.

— Что, это ост­ро­ум­но? — про­го­во­рил во­про­си­тель­но Павел Пет­ро­вич и отошёл в сто­ро­ну.

Впро­чем, он ино­гда про­сил поз­во­ле­ния при­сут­ство­вать при опы­тах Ба­за­ро­ва, а раз даже при­бли­зил свое раз­ду­шен­ное и вы­мы­тое от­лич­ным сна­до­бьем лицо к мик­ро­ско­пу, для того чтобы по­смот­реть, как про­зрач­ная ин­фу­зо­рия гло­та­ла зелёную пы­лин­ку и хло­пот­ли­во пережёвы­ва­ла её ка­ки­ми-то очень про­вор­ны­ми ку­лач­ка­ми, на­хо­див­ши­ми­ся у ней в горле. Го­раз­до чаще сво­е­го брата по­се­щал Ба­за­ро­ва Ни­ко­лай Пет­ро­вич; он бы каж­дый день при­хо­дил, как он вы­ра­жал­ся, «учить­ся», если бы хло­по­ты по хо­зяй­ству не от­вле­ка­ли его. Он не стес­нял мо­ло­до­го есте­ство­ис­пы­та­те­ля: са­дил­ся где-ни­будь в уго­лок ком­на­ты и гля­дел вни­ма­тель­но, из­ред­ка поз­во­ляя себе осто­рож­ный во­прос. Во время обе­дов и ужи­нов он ста­рал­ся на­прав­лять речь на фи­зи­ку, гео­ло­гию или химию, так как все дру­гие пред­ме­ты, даже хо­зяй­ствен­ные, не го­во­ря уже о по­ли­ти­че­ских, могли по­ве­сти если не к столк­но­ве­ни­ям, то ко вза­им­но­му не­удо­воль­ствию. Ни­ко­лай Пет­ро­вич до­га­ды­вал­ся, что не­на­висть его брата к Ба­за­ро­ву ни­сколь­ко не умень­ши­лась. Не­важ­ный слу­чай, между мно­ги­ми дру­ги­ми, под­твер­дил его до­гад­ки. Хо­ле­ра стала по­яв­лять­ся кое-где по окрест­но­стям и даже «вы­дер­ну­ла» двух людей из са­мо­го Ма­рьи­на. Ночью с Пав­лом Пет­ро­ви­чем слу­чил­ся до­воль­но силь­ный при­па­док. Он про­му­чил­ся до утра, но не прибёг к ис­кус­ству Ба­за­ро­ва и, уви­дев­шись с ним на сле­ду­ю­щий день, на его во­прос: «Зачем он не по­слал за ним?» — от­ве­чал, весь еще блед­ный, но уже тща­тель­но расчёсан­ный и вы­бри­тый: «Ведь вы, пом­нит­ся, сами го­во­ри­ли, что не ве­ри­те в ме­ди­ци­ну?».

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин! — го­во­ри­ли ему. — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того, — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь! — кри­ча­ли ему. — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты, — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!» — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, всё, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на весёлого ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вывёрты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и всё более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись весёлые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­весёлого тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка-⁠то наш! Орёл! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Её огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо её тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздёрги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при её туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась всё более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Всё было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дёргала за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише развёрты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к её месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­те­ри­на и Вар­ва­ра.

Ка­те­ри­на. <...> Зна­ешь, мне что в го­ло­ву при­шло?

Вар­ва­ра. Что?

Ка­те­ри­на. От­че­го люди не ле­та­ют!

Вар­ва­ра. Я не по­ни­маю, что ты го­во­ришь.

Ка­те­ри­на. Я го­во­рю: от­че­го люди не ле­та­ют так, как птицы? Зна­ешь, мне ино­гда ка­жет­ся, что я птица. Когда сто­ишь на горе, так тебя и тянет ле­теть. Вот так бы раз­бе­жа­лась, под­ня­ла руки и по­ле­те­ла. По­про­бо­вать нешто те­перь?

Вар­ва­ра. Что ты вы­ду­мы­ва­ешь-⁠то?

Ка­те­ри­на (взды­хая). Какая я была рез­вая! Я у вас за­вя­ла со­всем.

Вар­ва­ра. Ты ду­ма­ешь, я не вижу?

Ка­те­ри­на. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не ту­жи­ла, точно птич­ка на воле. Ма­мень­ка во мне души не чаяла, на­ря­жа­ла меня, как куклу, ра­бо­тать не при­нуж­да­ла; что хочу, бы­ва­ло, то и делаю. Зна­ешь, как я жила в де­вуш­ках? Вот я тебе сей­час рас­ска­жу. Вста­ну я, бы­ва­ло, рано; коли летом, так схожу на клю­чок, умо­юсь, при­не­су с собою во­ди­цы и все, все цветы в доме полью. У меня цве­тов было много-⁠много. Потом пойдём с ма­мень­кой в цер­ковь, все и стран­ни­цы — у нас полон дом был стран­ниц да бо­го­мо­лок. А придём из церк­ви, сядем за какую-⁠ни­будь ра­бо­ту, боль­ше по бар­ха­ту зо­ло­том, а стран­ни­цы ста­нут рас­ска­зы­вать: где они были, что ви­де­ли, жития раз­ные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдёт. Тут ста­ру­хи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к ве­чер­не, а ве­че­ром опять рас­ска­зы да пение. Та­ко­во хо­ро­шо было!

Вар­ва­ра. Да ведь и у нас то же самое.

Ка­те­ри­на. Да здесь все как будто из-⁠под не­во­ли. И до смер­ти я лю­би­ла в цер­ковь хо­дить! Точно, бы­ва­ло, я в рай войду, и не вижу ни­ко­го, и время не помню, и не слышу, когда служ­ба кон­чит­ся. Точно как всё это в одну се­кун­ду было. Ма­мень­ка го­во­ри­ла, что все, бы­ва­ло, смот­рят на меня, что со мной де­ла­ет­ся! А зна­ешь: в сол­неч­ный день из ку­по­ла такой свет­лый столб вниз идёт, и в этом стол­бе ходит дым, точно об­ла­ка, и вижу я, бы­ва­ло, будто ан­ге­лы в этом стол­бе ле­та­ют и поют. А то, бы­ва­ло, де­вуш­ка, ночью вста­ну — у нас тоже везде лам­пад­ки го­ре­ли — да где-⁠ни­будь в угол­ке и мо­люсь до утра. Или рано утром в сад уйду, ещё толь­ко сол­ныш­ко вос­хо­дит, упаду на ко­ле­на, мо­люсь и плачу, и сама не знаю, о чём мо­люсь и о чём плачу; так меня и най­дут. И об чём я мо­ли­лась тогда, чего про­си­ла — не знаю; ни­че­го мне не на­доб­но, всего у меня было до­воль­но. А какие сны мне сни­лись, Ва­рень­ка, какие сны! Или храмы зо­ло­тые, или сады какие-⁠то не­обык­но­вен­ные, и всё поют не­ви­ди­мые го­ло­са, и ки­па­ри­сом пах­нет, и горы и де­ре­вья будто не такие, как обык­но­вен­но, а как на об­ра­зах пи­шут­ся. А то будто я летаю, так и летаю по воз­ду­ху. И те­перь ино­гда снит­ся, да редко, да и не то.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я слы­шал эти рас­ска­зы под Ак­кер­ма­ном, в Бес­са­ра­бии, на мор­ском бе­ре­гу.

Од­на­ж­ды ве­че­ром, кон­чив днев­ной сбор ви­но­гра­да, пар­тия мол­да­ван, с ко­то­рой я ра­бо­тал, ушла на берег моря, а я и ста­ру­ха Изер­гиль оста­лись под гу­стой тенью ви­но­град­ных лоз и, лёжа на земле, мол­ча­ли, глядя, как тают в го­лу­бой мгле ночи си­лу­эты тех людей, что пошли к морю.

Они шли, пели и сме­я­лись; муж­чи­ны  — брон­зо­вые, с пыш­ны­ми, чер­ны­ми усами и гу­сты­ми куд­ря­ми до плеч, в ко­рот­ких курт­ках и ши­ро­ких ша­ро­ва­рах; жен­щи­ны и де­вуш­ки  — весёлые, гиб­кие, с тёмно-си­ни­ми гла­за­ми, тоже брон­зо­вые. Их во­ло­сы, шел­ко­вые и чёрные, были рас­пу­ще­ны, ветер, тёплый и лёгкий, играя ими, звя­кал мо­не­та­ми, вплетёнными в них. Ветер тёк ши­ро­кой, ров­ной вол­ной, но ино­гда он точно пры­гал через что-то не­ви­ди­мое и, рож­дая силь­ный порыв, раз­ве­вал во­ло­сы жен­щин в фан­та­сти­че­ские гривы, взды­мав­ши­е­ся во­круг их голов. Это де­ла­ло жен­щин стран­ны­ми и ска­зоч­ны­ми. Они ухо­ди­ли всё даль­ше от нас, а ночь и фан­та­зия оде­ва­ли их всё пре­крас­нее.

Кто-то играл на скрип­ке... де­вуш­ка пела мяг­ким кон­траль­то, слы­шал­ся смех...

Воз­дух был про­пи­тан ост­рым за­па­хом моря и жир­ны­ми ис­па­ре­ни­я­ми земли, не­за­дол­го до ве­че­ра обиль­но смо­чен­ной дождём. Ещё и те­перь по небу бро­ди­ли об­рыв­ки туч, пыш­ные, стран­ных очер­та­ний и кра­сок, тут  — мяг­кие, как клубы дыма, сизые и пе­пель­но-го­лу­бые, там  — рез­кие, как об­лом­ки скал, ма­то­во-чёрные или ко­рич­не­вые. Между ними лас­ко­во бле­сте­ли тёмно-го­лу­бые клоч­ки неба, укра­шен­ные зо­ло­ты­ми кра­пин­ка­ми звёзд. Всё это  — звуки и за­па­хи, тучи и люди  — было стран­но кра­си­во и груст­но, ка­за­лось на­ча­лом чуд­ной сказ­ки. И всё как бы оста­но­ви­лось в своём росте, уми­ра­ло; шум го­ло­сов гас, уда­ля­ясь, пе­ре­рож­дал­ся в пе­чаль­ные вздо­хи.

— Что ты не пошёл с ними?  — кив­нув го­ло­вой, спро­си­ла ста­ру­ха Изер­гиль.

Время со­гну­ло её по­по­лам, чёрные когда-то глаза были туск­лы и сле­зи­лись. Её сухой голос зву­чал стран­но, он хру­стел, точно ста­ру­ха го­во­ри­ла ко­стя­ми.

— Не хочу,  — от­ве­тил я ей.

— У!., ста­ри­ка­ми ро­ди­тесь вы, рус­ские. Мрач­ные все, как де­мо­ны... Бо­ят­ся тебя наши де­вуш­ки... А ведь ты мо­ло­дой и силь­ный...

Луна взо­шла. Её диск был велик, кро­ва­во-кра­сен, она ка­за­лась вы­шед­шей из недр этой степи, ко­то­рая на своём веку так много по­гло­ти­ла че­ло­ве­че­ско­го мяса и вы­пи­ла крови, от­че­го, на­вер­ное, и стала такой жир­ной и щед­рой. На нас упали кру­жев­ные тени от лист­вы, я и ста­ру­ха по­кры­лись ими, как сетью. По степи, влево от нас, по­плы­ли тени об­ла­ков, про­пи­тан­ные го­лу­бым си­я­ни­ем луны, они стали про­зрач­ней и свет­лей.

— Смот­ри, вон идёт Ларра!

Я смот­рел, куда ста­ру­ха ука­зы­ва­ла своей дро­жа­щей рукой с кри­вы­ми паль­ца­ми, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, тем­ней и гуще, чем дру­гие, плыла быст­рей и ниже сестёр,  — она па­да­ла от клоч­ка об­ла­ка, ко­то­рое плыло ближе к земле, чем дру­гие, и ско­рее, чем они.

— Ни­ко­го нет там!  — ска­зал я.

— Ты слеп боль­ше меня, ста­ру­хи. Смот­ри  — вон, тёмный, бежит сте­пью!

Я по­смот­рел ещё и снова не видел ни­че­го, кроме тени.

М. Горь­кий «Ста­ру­ха Изер­гиль»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

А. П. Чехов «Ионыч»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ба­за­ров по­мол­чал.

— Когда я встре­чу че­ло­ве­ка, ко­то­рый не спа­со­вал бы пе­ре­до мною, — про­го­во­рил он с рас­ста­нов­кой, — тогда я из­ме­ню своё мне­ние о самом себе. Не­на­ви­деть! Да вот, на­при­мер, ты се­год­ня ска­зал, про­хо­дя мимо избы на­ше­го ста­ро­сты Фи­лип­па, — она такая слав­ная, белая, — вот, ска­зал ты, Рос­сия тогда до­стиг­нет со­вер­шен­ства, когда у по­след­не­го му­жи­ка будет такое же по­ме­ще­ние, и вся­кий из нас дол­жен этому спо­соб­ство­вать... А я и воз­не­на­ви­дел этого по­след­не­го му­жи­ка, Фи­лип­па или Си­до­ра, для ко­то­ро­го я дол­жен из кожи лезть и ко­то­рый мне даже спа­си­бо не ска­жет... да и на что мне его спа­си­бо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а даль­ше?

— Полно, Ев­ге­ний... по­слу­шать тебя се­год­ня, по­не­во­ле со­гла­сишь­ся с теми, ко­то­рые упре­ка­ют нас в от­сут­ствии прин­ци­пов.

— Ты го­во­ришь, как твой дядя. Прин­ци­пов во­об­ще нет — ты об этом не до­га­дал­ся до сих пор! — а есть ощу­ще­ния. Всё от них за­ви­сит.

— Как так?

— Да так же. На­при­мер, я: я при­дер­жи­ва­юсь от­ри­ца­тель­но­го на­прав­ле­ния — в силу ощу­ще­ния. Мне при­ят­но от­ри­цать, мой мозг так устро­ен — и баста! От­че­го мне нра­вит­ся химия? От­че­го ты лю­бишь яб­ло­ки? — тоже в силу ощу­ще­ния. Это всё едино. Глуб­же этого люди ни­ко­гда не про­ник­нут. Не вся­кий тебе это ска­жет, да и я в дру­гой раз тебе этого не скажу.

— Что ж? и чест­ность — ощу­ще­ние?

— Ещё бы!

— Ев­ге­ний! — начал пе­чаль­ным го­ло­сом Ар­ка­дий.

— А? что? не по вкусу? — пе­ре­бил Ба­за­ров. — Нет, брат! Ре­шил­ся всё ко­сить — валяй и себя по ногам!.. Од­на­ко мы до­воль­но фи­ло­соф­ство­ва­ли. «При­ро­да на­ве­ва­ет мол­ча­ние сна», — ска­зал Пуш­кин.

— Ни­ко­гда он ни­че­го по­доб­но­го не ска­зал, — про­мол­вил Ар­ка­дий.

— Ну, не ска­зал, так мог и дол­жен был ска­зать, в ка­че­стве поэта. Кста­ти, он, долж­но быть, в во­ен­ной служ­бе слу­жил.

— Пуш­кин ни­ко­гда не был во­ен­ным!

— По­ми­луй, у него на каж­дой стра­ни­це: на бой, на бой! за честь Рос­сии!

— Что ты это за не­бы­ли­цы вы­ду­мы­ва­ешь! Ведь это кле­ве­та на­ко­нец.

— Кле­ве­та? Эка важ­ность! Вот взду­мал каким сло­вом ис­пу­гать! Какую кле­ве­ту ни взве­ди на че­ло­ве­ка, он, в сущ­но­сти, за­слу­жи­ва­ет в два­дцать раз хуже того.

— Давай лучше спать! — с до­са­дой про­го­во­рил Ар­ка­дий.

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем, — от­ве­тил Ба­за­ров.

Но ни тому, ни дру­го­му не спа­лось. Какое-⁠то почти враж­деб­ное чув­ство охва­ты­ва­ло серд­ца обоих мо­ло­дых людей. Минут пять спу­стя они от­кры­ли глаза и пе­ре­гля­ну­лись молча.

— По­смот­ри, — ска­зал вдруг Ар­ка­дий, — сухой кле­но­вый лист ото­рвал­ся и па­да­ет на землю; его дви­же­ния со­вер­шен­но сход­ны с полётом ба­боч­ки. Не стран­но ли? Самое пе­чаль­ное и мёртвое — сход­но с самым весёлым и живым.

— О друг мой, Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич! — вос­клик­нул Ба­за­ров, — об одном прошу тебя: не го­во­ри кра­си­во.

— Я го­во­рю, как умею... Да и на­ко­нец это дес­по­тизм. Мне при­ш­ла мысль в го­ло­ву; от­че­го её не вы­ска­зать?

— Так; но по­че­му же и мне не вы­ска­зать своей мысли? Я на­хо­жу, что го­во­рить кра­си­во не­при­лич­но.

— Что же при­лич­но? Ру­гать­ся?

— Э-⁠э! да ты, я вижу, точно на­ме­рен пойти по сто­пам дя­дюш­ки. Как бы этот идиот по­ра­до­вал­ся, если б услы­шал тебя!

— Как ты на­звал Павла Пет­ро­ви­ча?

— Я его на­звал, как сле­ду­ет, — иди­о­том.

— Это, од­на­ко, не­стер­пи­мо! — вос­клик­нул Ар­ка­дий.

— Ага! род­ствен­ное чув­ство за­го­во­ри­ло, — спо­кой­но про­мол­вил Ба­за­ров. — Я за­ме­тил: оно очень упор­но дер­жит­ся в людях. От всего готов от­ка­зать­ся че­ло­век, со вся­ким пред­рас­суд­ком рас­ста­нет­ся; но со­знать­ся, что, на­при­мер, брат, ко­то­рый чужие плат­ки крадёт, вор, — это свыше его сил. Да и в самом деле: мой брат, мой — и не гений... воз­мож­но ли это?

— Во мне про­стое чув­ство спра­вед­ли­во­сти за­го­во­ри­ло, а вовсе не род­ствен­ное, — воз­ра­зил за­паль­чи­во Ар­ка­дий. — Но так как ты этого чув­ства не по­ни­ма­ешь, у тебя нет этого ощу­ще­ния, то ты и не мо­жешь су­дить о нём.

— Дру­ги­ми сло­ва­ми: Ар­ка­дий Кир­са­нов слиш­ком воз­вы­шен для моего по­ни­ма­ния, — пре­кло­ня­юсь и умол­каю.

— Полно, по­жа­луй­ста, Ев­ге­ний; мы на­ко­нец по­ссо­рим­ся.

— Ах, Ар­ка­дий! сде­лай одол­же­ние, по­ссо­рим­ся раз хо­ро­шень­ко — до по­ло­же­ния риз, до ис­треб­ле­ния.

— Но ведь этак, по­жа­луй, мы кон­чим тем...

— Что подерёмся? — под­хва­тил Ба­за­ров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идил­ли­че­ской об­ста­нов­ке, вдали от света и люд­ских взо­ров — ни­че­го. Но ты со мной не сла­дишь. Я тебя сей­час схва­чу за горло...

Ба­за­ров рас­то­пы­рил свои длин­ные и жёсткие паль­цы... Ар­ка­дий по­вер­нул­ся и при­го­то­вил­ся, как бы шутя, со­про­тив­лять­ся... Но лицо его друга по­ка­за­лось ему таким зло­ве­щим, такая не­шу­точ­ная угро­за по­чу­ди­лась ему в кри­вой усмеш­ке его губ, в за­го­рев­ших­ся гла­зах, что он по­чув­ство­вал не­воль­ную ро­бость...

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ему так ни­чтож­ны ка­за­лись в эту ми­ну­ту все ин­те­ре­сы, за­ни­мав­шие На­по­лео­на, так ме­ло­чен ка­зал­ся ему сам герой его, с этим мел­ким тще­сла­ви­ем и ра­до­стью по­бе­ды, в срав­не­нии с тем вы­со­ким, спра­вед­ли­вым и доб­рым небом, ко­то­рое он видел и понял, — что он не мог от­ве­чать ему.

Да и всё ка­за­лось так бес­по­лез­но и ни­чтож­но в срав­не­нии с тем стро­гим и ве­ли­че­ствен­ным стро­ем мысли, ко­то­рый вы­зы­ва­ли в нём ослаб­ле­ние сил от ис­тек­шей крови, стра­да­ние и близ­кое ожи­да­ние смер­ти. Глядя в глаза На­по­лео­ну, князь Ан­дрей думал о ни­чтож­но­сти ве­ли­чия, о ни­чтож­но­сти жизни, ко­то­рой никто не мог по­нять зна­че­ния, и о ещё боль­шем ни­что­же­стве смер­ти, смысл ко­то­рой никто не мог по­нять и объ­яс­нить из жи­ву­щих.

Им­пе­ра­тор, не до­ждав­шись от­ве­та, от­вер­нул­ся и, отъ­ез­жая, об­ра­тил­ся к од­но­му из на­чаль­ни­ков:

— Пусть по­за­бо­тят­ся об этих гос­по­дах и све­зут их в мой би­ву­ак; пус­кай мой док­тор Лар­рей осмот­рит их раны. До сви­да­ния, князь Реп­нин. — И он, тро­нув ло­шадь, га­ло­пом по­ехал даль­ше.

На лице его было си­я­нье са­мо­до­воль­ства и сча­стия.

Сол­да­ты, при­нес­шие князя Ан­дрея и сняв­шие с него по­пав­ший­ся им зо­ло­той об­ра­зок, на­ве­шен­ный на брата княж­ною Ма­рьею, уви­дав лас­ко­вость, с ко­то­рою об­ра­щал­ся им­пе­ра­тор с плен­ны­ми, по­спе­ши­ли воз­вра­тить об­ра­зок.

Князь Ан­дрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мун­ди­ра вдруг очу­тил­ся об­ра­зок на мел­кой зо­ло­той це­поч­ке.

«Хо­ро­шо бы это было, — по­ду­мал князь Ан­дрей, взгля­нув на этот об­ра­зок, ко­то­рый с таким чув­ством и бла­го­го­ве­ни­ем на­ве­си­ла на него сест­ра, — хо­ро­шо бы это было, ежели бы всё было так ясно и про­сто, как оно ка­жет­ся княж­не Марье. Как хо­ро­шо бы было знать, где ис­кать по­мо­щи в этой жизни и чего ждать после неё там, за гро­бом! Как бы счаст­лив и спо­ко­ен я был, ежели бы мог ска­зать те­перь: Гос­по­ди, по­ми­луй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила — не­опре­делённая, не­по­сти­жи­мая, к ко­то­рой я не толь­ко не могу об­ра­щать­ся, но ко­то­рой не могу вы­ра­зить сло­ва­ми, — ве­ли­кое всё или ни­че­го, — го­во­рил он сам себе, — или это тот Бог, ко­то­рый вот здесь зашит, в этой ла­дан­ке, княж­ной Ма­рьей? Ни­че­го, ни­че­го нет вер­но­го, кроме ни­что­же­ства всего того, что мне по­нят­но, и ве­ли­чия чего-⁠то не­по­нят­но­го, но важ­ней­ше­го!»

Но­сил­ки тро­ну­лись. При каж­дом толч­ке он опять чув­ство­вал не­вы­но­си­мую боль; ли­хо­ра­доч­ное со­сто­я­ние уси­ли­ва­лось, и он на­чи­нал бре­дить. Те меч­та­ния об отце, жене, сест­ре и бу­ду­щем сыне и неж­ность, ко­то­рую он ис­пы­ты­вал в ночь на­ка­ну­не сра­же­ния, фи­гу­ра ма­лень­ко­го, ни­чтож­но­го На­по­лео­на и над всем этим вы­со­кое небо — со­став­ля­ли глав­ное ос­но­ва­ние его го­ря­чеч­ных пред­став­ле­ний.

Тихая жизнь и спо­кой­ное се­мей­ное сча­стие в Лысых Горах пред­став­ля­лись ему. Он уже на­сла­ждал­ся этим сча­сти­ем, когда вдруг яв­лял­ся ма­лень­кий На­по­ле­он с своим без­участ­ным, огра­ни­чен­ным и счаст­ли­вым от не­сча­стия дру­гих взгля­дом, и на­чи­на­лись со­мне­ния, муки, и толь­ко небо обе­ща­ло успо­ко­е­ние.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Вот мы и дома, — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми. — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо, — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее. — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми. — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич, — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич, — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠с, — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови. — На стол на­кры­вать при­ка­же­те? — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жон­ку, — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся, — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми, — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня, — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы. — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось, — от­ве­чал Ар­ка­дий, — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На­ко­нец и для них на­стал черёд встать перед ясные очи его кня­же­ской свет­ло­сти.

— Что вы за люди? и зачем ко мне по­жа­ло­ва­ли?  — об­ра­тил­ся к ним

князь.

— Мы го­ло­во­тя­пы! нет нас на­ро­да храб­рее,  — на­ча­ли было го­ло­во­тя­пы, но вдруг сму­ти­лись.

— Слы­хал, гос­по­да го­ло­во­тя­пы!  — усмех­нул­ся князь («и та­ко­во лас­ко­во усмех­нул­ся, слов­но сол­ныш­ко про­си­я­ло!»  — за­ме­ча­ет ле­то­пи­сец),  — весь­ма слы­хал! И о том знаю, как вы рака с ко­ло­коль­ным зво­ном встре­ча­ли  — до­воль­но знаю! Об одном не знаю, зачем же ко мне-то вы по­жа­ло­ва­ли?

— А при­шли мы к твоей кня­же­ской свет­ло­сти вот что объ­явить: много мы про­меж себя уби­вств чи­ни­ли, много друг друж­ке ра­зо­ре­ний и на­ру­га­тельств де­ла­ли, а всё прав­ды у нас нет. Иди и во­ло­дей нами!

— А у кого, спро­шу вас, вы до­прежь сего из кня­зей, бра­тьев моих, с по­кло­ном были?

— А были мы у од­но­го князя глу­по­го, да у дру­го­го князя глу­по­го ж  — и те во­ло­деть нами не по­хо­те­ли!

— Ладно. Во­ло­деть вами я желаю,  — ска­зал князь,  — а чтоб идти к вам жить  — не пойду! По­то­му вы живёте зве­ри­ным обы­ча­ем: с бес­проб­но­го зо­ло­та пенки сни­ма­е­те, снох пор­ти­те! А вот по­сы­лаю к вам, за­ме­сто себя, са­мо­го этого но­во­то­ра-вора: пущай он вами дома пра­вит, а я от­сель и им и вами по­мы­кать буду!

По­ну­ри­ли го­ло­во­тя­пы го­ло­вы и ска­за­ли:

— Так!

— И бу­де­те вы пла­тить мне дани мно­гие,  — про­дол­жал князь,  — у кого овца ярку при­несёт, овцу на меня от­пи­ши, а ярку себе оставь; у кого грош слу­чит­ся, тот раз­ло­ми его на­чет­ве­ро: одну часть мне отдай, дру­гую мне же, тре­тью опять мне, а четвёртую себе оставь. Когда же пойду на войну  — и вы идите! А до про­че­го вам ни до чего дела нет!

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— И тех из вас, ко­то­рым ни до чего дела нет, я буду ми­ло­вать; про­чих же всех  — каз­нить.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— А как не умели вы жить на своей воле и сами, глу­пые, по­же­ла­ли себе ка­ба­лы, то на­зы­вать­ся вам впредь не го­ло­во­тя­па­ми, а глу­пов­ца­ми.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

Затем при­ка­зал князь об­не­сти по­слов вод­кою да ода­рить по пи­ро­гу, да по плат­ку алому, и, об­ло­жив да­ня­ми мно­ги­ми, от­пу­стил от себя с че­стию.

Шли го­ло­во­тя­пы домой и воз­ды­ха­ли. «Воз­ды­ха­ли не ослаб­ля­ю­чи, во­пи­я­ли силь­но!»  — сви­де­тель­ству­ет ле­то­пи­сец. «Вот она, кня­же­ская прав­да ка­ко­ва!»  — го­во­ри­ли они. И еще го­во­ри­ли: «Та­ка­ли мы, та­ка­ли, да и про­та­ка­ли!» <...>

При­быв­ши домой, го­ло­во­тя­пы не­мед­лен­но вы­бра­ли бо­ло­ти­ну и, за­ло­жив на ней город, на­зва­ли Глу­по­вым, а себя по тому го­ро­ду глу­пов­ца­ми. «Так и про­цве­ла сия древ­няя от­расль»,  — при­бав­ля­ет ле­то­пи­сец.

М.Е. Сал­ты­ков-Щед­рин «Ис­то­рия од­но­го го­ро­да»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Поди, Феклу­ша, вели при­го­то­вить за­ку­сить что-⁠ни­будь.

Пойдём в покои!

Дикой. Нет, я в покои не пойду, в по­ко­ях я хуже.

Ка­ба­но­ва. Чем же тебя рас­сер­ди­ли-⁠то?

Дикой. Ещё с утра с са­мо­го.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, денег про­си­ли.

Дикой. Точно сго­во­ри­лись, про­кля­тые; то тот, то дру­гой целый день при­ста­ют.

Ка­ба­но­ва. Долж­но быть, надо, коли при­ста­ют.

Дикой. По­ни­маю я это; да что ж ты мне при­ка­жешь с собой де­лать, когда у меня серд­це такое! Ведь уж знаю, что надо от­дать, а всё доб­ром не могу. Друг ты мне, и я тебе дол­жен от­дать, а приди ты у меня про­сить — об­ру­гаю. Я отдам, отдам, а об­ру­гаю. По­то­му — толь­ко за­ик­нись мне о день­гах, у меня всю нут­рен­ную раз­жи­гать ста­нет; всю нут­рен­ную вот раз­жи­га­ет, да и толь­ко; ну, и в те поры ни за что об­ру­гаю че­ло­ве­ка.

Ка­ба­но­ва. Нет над тобой стар­ших, вот ты и ку­ра­жишь­ся.

Дикой. Нет, ты, кума, молчи! Ты слу­шай! Вот какие со мной ис­то­рии бы­ва­ли. О посту как-⁠то, о ве­ли­ком, я говел, а тут нелёгкая и под­сунь му­жи­чон­ка; за день­га­ми пришёл, дрова возил. И при­нес­ло ж его на грех-⁠то в такое время! Со­гре­шил-⁠таки: из­ру­гал, так из­ру­гал, что лучше тре­бо­вать нель­зя, чуть не при­бил. Вот оно, какое серд­це-⁠то у меня! После про­ще­нья про­сил, в ноги кла­нял­ся, право, так. Ис­тин­но тебе го­во­рю, му­жи­ку в ноги кла­нял­ся. Вот до чего меня серд­це до­во­дит: тут на дворе, в грязи ему и кла­нял­ся; при всех ему кла­нял­ся.

Ка­ба­но­ва. А зачем ты на­роч­но-⁠то себя в серд­це при­во­дишь? Это, кум, не­хо­ро­шо.

Дикой. Как так на­роч­но?

Ка­ба­но­ва. Я ви­да­ла, я знаю. Ты коли ви­дишь, что про­сить у тебя чего-⁠ни­будь хотят, ты возьмёшь да на­роч­но из своих на кого-⁠ни­будь и на­ки­нешь­ся, чтобы рас­сер­дить­ся; по­то­му что ты зна­ешь, что к тебе сер­ди­то­му никто уж не пойдёт. Вот что, кум!

Дикой. Ну, что ж такое? Кому сво­е­го добра не жалко!

Ка­ба­но­ва. Марфа Иг­на­тьев­на, за­ку­сить по­став­ле­но, по­жа­луй­те!

Ка­ба­но­ва. Что ж, кум, зайди! За­ку­си чем бог по­слал!

Дикой. По­жа­луй.

Ка­ба­но­ва. Ми­ло­сти про­сим! (Про­пус­ка­ет вперёд Ди­ко­го и ухо­дит за ним.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Поэт и меч­та­тель не оста­лись бы до­воль­ны даже общим видом этой скром­ной и не­за­тей­ли­вой мест­но­сти. Не уда­лось бы им там ви­деть ка­ко­го-⁠ни­будь ве­че­ра в швей­цар­ском или шот­ланд­ском вкусе, когда вся при­ро­да — и лес, и вода, и стены хижин, и пес­ча­ные холмы — всё горит точно баг­ро­вым за­ре­вом; когда по этому баг­ро­во­му фону резко от­те­ня­ет­ся еду­щая по пес­ча­ной из­ви­ли­стой до­ро­ге ка­валь­ка­да муж­чин, со­пут­ству­ю­щих какой-⁠ни­будь леди в про­гул­ках к угрю­мой раз­ва­ли­не и по­спе­ша­ю­щих в креп­кий замок, где их ожи­да­ет эпи­зод о войне двух роз, рас­ска­зан­ный дедом, дикая коза на ужин да про­пе­тая мо­ло­дою мисс под звуки лютни бал­ла­да — кар­ти­ны, ко­то­ры­ми так бо­га­то на­се­ли­ло наше во­об­ра­же­ние перо Валь­те­ра Скот­та.

Нет, этого ни­че­го не было в нашем краю.

Как всё тихо, всё сонно в трёх-⁠четырёх де­ре­вень­ках, со­став­ля­ю­щих этот уго­лок! Они ле­жа­ли не­да­ле­ко друг от друга и были как будто слу­чай­но бро­ше­ны ги­гант­ской рукой и рас­сы­па­лись в раз­ные сто­ро­ны, да так с тех пор и оста­лись.

Как одна изба по­па­ла на обрыв овра­га, так и висит там с не­за­па­мят­ных времён, стоя одной по­ло­ви­ной на воз­ду­хе и под­пи­ра­ясь тремя жер­дя­ми. Три-⁠че­ты­ре по­ко­ле­ния тихо и счаст­ли­во про­жи­ли в ней.

Ка­жет­ся, ку­ри­це страш­но бы войти в неё, а там живет с женой Они­сим Сус­лов, муж­чи­на со­лид­ный, ко­то­рый не уста­вит­ся во весь рост в своём жи­ли­ще. Не вся­кий и су­ме­ет войти в избу к Они­си­му; разве толь­ко что по­се­ти­тель упро­сит её стать к лесу задом, а к нему пе­ре­дом.

Крыль­цо ви­се­ло над овра­гом, и, чтоб по­пасть на крыль­цо ногой, надо было одной рукой ухва­тить­ся за траву, дру­гой за кров­лю избы и потом шаг­нуть прямо на крыль­цо.

Дру­гая изба при­ле­пи­лась к при­гор­ку, как ла­сточ­ки­но гнез­до; там три очу­ти­лись слу­чай­но рядом, а две стоят на самом дне овра­га.

Тихо и сонно всё в де­рев­не: без­молв­ные избы от­во­ре­ны на­стежь; не видно ни души; одни мухи ту­ча­ми ле­та­ют и жуж­жат в ду­хо­те. Войдя в избу, на­прас­но ста­нешь кли­кать гром­ко: мёртвое мол­ча­ние будет от­ве­том; в ред­кой избе отзовётся бо­лез­нен­ным сто­ном или глу­хим кашлем ста­ру­ха, до­жи­ва­ю­щая свой век на печи, или по­явит­ся из-⁠за пе­ре­го­род­ки босой длин­но­во­ло­сый трёхлет­ний ребёнок, в одной ру­ба­шон­ке, молча, при­сталь­но по­гля­дит на во­шед­ше­го и робко спря­чет­ся опять.

Та же глу­бо­кая ти­ши­на и мир лежат и на полях; толь­ко кое-⁠где, как му­ра­вей, го­мо­зит­ся на чёрной ниве па­ли­мый зноем па­харь, на­ле­гая на соху и об­ли­ва­ясь потом.

Ти­ши­на и не­воз­му­ти­мое спо­кой­ствие цар­ству­ют и в нра­вах людей в том краю. Ни гра­бе­жей, ни убийств, ни­ка­ких страш­ных слу­чай­но­стей не бы­ва­ло там; ни силь­ные стра­сти, ни от­важ­ные пред­при­я­тия не вол­но­ва­ли их.

И какие бы стра­сти и пред­при­я­тия могли вол­но­вать их? Вся­кий знал там са­мо­го себя. Оби­та­те­ли этого края да­ле­ко жили от дру­гих людей. Бли­жай­шие де­рев­ни и уезд­ный город были вер­стах в два­дца­ти пяти и трид­ца­ти.

Кре­стья­не в из­вест­ное время во­зи­ли хлеб на бли­жай­шую при­стань к Волге, ко­то­рая была их Кол­хи­дой и Гер­ку­ле­со­вы­ми стол­па­ми, да раз в год ез­ди­ли не­ко­то­рые на яр­мар­ку, и более ни­ка­ких сно­ше­ний ни с кем не имели.

Ин­те­ре­сы их были со­сре­до­то­че­ны на них самих, не пе­ре­кре­щи­ва­лись и не со­при­ка­са­лись ни с чьими.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Жилец от­крыл глаза, вздрог­нул и узнал На­ста­сью.

— Чай-⁠то от хо­зяй­ки, что ль? — спро­сил он, мед­лен­но и с бо­лез­нен­ным видом при­под­ни­ма­ясь на софе.

— Како от хо­зяй­ки!

Она по­ста­ви­ла перед ним свой соб­ствен­ный над­трес­ну­тый чай­ник, с спи­тым уже чаем, и по­ло­жи­ла два жёлтых ку­соч­ка са­ха­ру.

— Вот, На­ста­сья, возь­ми, по­жа­луй­ста, — ска­зал он, по­ша­рив в кар­ма­не (он так и спал оде­тый) и вы­та­щив гор­сточ­ку меди, — сходи и купи мне сайку. Да возь­ми в кол­бас­ной хоть кол­ба­сы не­мно­го, по­де­шев­ле.

— Сайку я тебе сею ми­ну­тою при­не­су, а не хошь ли вме­сто кол­ба­сы-⁠то щей? Хо­ро­шие щи, вче­раш­ние. Ещё вчера тебе от­ста­ви­ла, да ты пришёл позд­но. Хо­ро­шие щи.

Когда щи были при­не­се­ны и он при­нял­ся за них, На­ста­сья усе­лась подле него на софе и стала бол­тать. Она была из де­ре­вен­ских баб и очень болт­ли­вая баба.

— Прас­ко­вья-⁠то Пав­лов­на в по­ли­цу на тебя хочет жа­лить­ся, — ска­за­ла она.

Он креп­ко по­мор­щил­ся.

— В по­ли­цию? Что ей надо?

— Денег не пла­тишь и с фа­те­ры не схо­дишь. Из­вест­но, что надо.

— Э, черта ещё этого не­до­ста­ва­ло, — бор­мо­тал он, скри­пя зу­ба­ми, — нет,

это мне те­перь... некста­ти... Дура она, — при­ба­вил он гром­ко. — Я се­год­ня к ней зайду, по­го­во­рю.

— Дура-⁠то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, ле­жишь как мешок, ни­че­го от тебя не ви­дать? Пре­жде, го­во­ришь, детей учить ходил, а те­перь пошто ни­че­го не де­ла­ешь?

— Я делаю... — не­хо­тя и су­ро­во про­го­во­рил Рас­коль­ни­ков.

— Что де­ла­ешь?

— Ра­бо­ту...

— Каку ра­бо­ту?

— Думаю, — серьёзно от­ве­чал он по­мол­чав.

На­ста­сья так и по­ка­ти­лась со смеху. Она была из смеш­ли­вых и, когда рас­сме­шат, сме­я­лась не­слыш­но, ко­лы­ха­ясь и тря­сясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж ста­но­ви­лось.

— Денег-⁠то много, что ль, на­ду­мал? — смог­ла она на­ко­нец вы­го­во­рить.

— Без сапог нель­зя детей учить. Да и на­пле­вать.

— А ты в ко­ло­дезь не плюй.

— За детей медью пла­тят. Что на ко­пей­ки сде­ла­ешь? — про­дол­жал он с не­охо­той, как бы от­ве­чая соб­ствен­ным мыс­лям.

— А тебе бы сразу весь ка­пи­тал?

Он стран­но по­смот­рел на неё.

— Да, весь ка­пи­тал, — твёрдо от­ве­чал он по­мол­чав.

— Ну, ты по­ма­лень­ку, а то ис­пу­жа­ешь; страш­но уж очин­на. За сай­кой-⁠то хо­дить али нет?

— Как хо­чешь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Рас­коль­ни­ков тот­час при­знал Ка­те­ри­ну Ива­нов­ну. Это была ужас­но по­ху­дев­шая жен­щи­на, тон­кая, до­воль­но вы­со­кая и строй­ная, ещё с пре­крас­ны­ми тёмно-⁠ру­сы­ми во­ло­са­ми и дей­стви­тель­но с рас­крас­нев­ши­ми­ся до пятен ще­ка­ми. Она хо­ди­ла взад и вперёд по своей не­боль­шой ком­на­те, сжав руки на груди, с запёкши­ми­ся гу­ба­ми и не­ров­но, пре­ры­ви­сто ды­ша­ла. Глаза её бле­сте­ли как в ли­хо­рад­ке, но взгляд был резок и не­по­дви­жен, и бо­лез­нен­ное впе­чат­ле­ние про­из­во­ди­ло это ча­хо­точ­ное и взвол­но­ван­ное лицо, при по­след­нем осве­ще­нии до­го­рав­ше­го огар­ка, тре­пе­тав­шем на лице её. Рас­коль­ни­ко­ву она по­ка­за­лась лет трид­ца­ти, и дей­стви­тель­но была не пара Мар­ме­ла­до­ву... Вхо­дя­щих она не слы­ха­ла и не за­ме­ти­ла; ка­за­лось, она была в каком-⁠то за­бы­тьи, не слу­ша­ла и не ви­де­ла. В ком­на­те было душно, но окна она не от­во­ри­ла; с лест­ни­цы несло вонью, но дверь на лест­ни­цу была не за­тво­ре­на; из внут­рен­них по­ме­ще­ний, сквозь не­при­тво­рен­ную дверь, не­с­лись волны та­бач­но­го дыма, она каш­ля­ла, но дверь не при­тво­ря­ла. Самая ма­лень­кая де­воч­ка, лет шести, спала на полу, как-⁠то сидя, скор­чив­шись и уткнув го­ло­ву в диван. Маль­чик, годом стар­ше её, весь дро­жал в углу и пла­кал. Его, ве­ро­ят­но, толь­ко что при­би­ли. Стар­шая де­воч­ка, лет де­вя­ти, вы­со­кень­кая и то­нень­кая как спич­ка, в одной ху­день­кой и разо­дран­ной всюду ру­баш­ке и в на­ки­ну­том на голые плечи вет­хом дра­де­да­мо­вом бур­ну­си­ке, сши­том ей, ве­ро­ят­но, два года назад, по­то­му что он не до­хо­дил те­перь и до колен, сто­я­ла в углу подле ма­лень­ко­го брата, об­хва­тив его шею своею длин­ною, вы­сох­шею как спич­ка рукой. Она, ка­жет­ся, уни­ма­ла его, что-⁠то шеп­та­ла ему, вся­че­ски сдер­жи­ва­ла, чтоб он как-⁠ни­будь опять не за­хны­кал, и в то же время со стра­хом сле­ди­ла за ма­те­рью сво­и­ми боль­ши­ми-⁠боль­ши­ми тёмными гла­за­ми, ко­то­рые ка­за­лись ещё боль­ше на её ис­ху­дав­шем и ис­пу­ган­ном ли­чи­ке. Мар­ме­ла­дов, не входя в ком­на­ту, стал в самых две­рях на ко­лен­ки, а Рас­коль­ни­ко­ва про­толк­нул вперёд. Жен­щи­на, уви­дев не­зна­ко­мо­го, рас­се­ян­но оста­но­ви­лась перед ним, на мгно­ве­ние оч­нув­шись и как бы со­об­ра­жая: зачем это он вошёл? Но, верно, ей тот­час же пред­ста­ви­лось, что он идёт в дру­гие ком­на­ты, так как ихняя была про­ход­ная. Со­об­ра­зив это и не об­ра­щая уже более на него вни­ма­ния, она пошла к сен­ным две­рям, чтобы при­тво­рить их, и вдруг вскрик­ну­ла, уви­дев на самом по­ро­ге сто­я­ще­го на ко­лен­ках мужа.

— А! — за­кри­ча­ла она в ис­ступ­ле­нии, — во­ро­тил­ся! Ко­лод­ник! Из­верг!.. А где день­ги? Что у тебя в кар­ма­не, по­ка­зы­вай! И пла­тье не то! где твоё пла­тье? где день­ги? го­во­ри!..

И она бро­си­лась его обыс­ки­вать. Мар­ме­ла­дов тот­час же по­слуш­но и по­кор­но развёл руки в обе сто­ро­ны, чтобы тем об­лег­чить кар­ман­ный обыск. Денег не было ни ко­пей­ки.

— Где же день­ги? — кри­ча­ла она. — О гос­по­ди, не­уже­ли же он всё про­пил! Ведь две­на­дцать цел­ко­вых в сун­ду­ке оста­ва­лось!.. — и вдруг, в бе­шен­стве, она схва­ти­ла его за во­ло­сы и по­та­щи­ла в ком­на­ту. Мар­ме­ла­дов сам об­лег­чал её уси­лия, сми­рен­но ползя за нею на ко­лен­ках.

— И это мне в на­сла­жде­ние! И это мне не в боль, а в нас-⁠лаж-⁠дение, ми-⁠ло-⁠сти-⁠вый го-⁠су-⁠дарь, — вы­кри­ки­вал он, по­тря­са­е­мый за во­ло­сы и даже раз стук­нув­шись лбом об пол. Спав­ший на полу ребёнок проснул­ся и за­пла­кал. Маль­чик в углу не вы­дер­жал, за­дро­жал, за­кри­чал и бро­сил­ся к сест­ре в страш­ном ис­пу­ге, почти в при­пад­ке. Стар­шая де­воч­ка дро­жа­ла со сна как лист.

— Про­пил! всё, всё про­пил! — кри­ча­ла в от­ча­я­нии бед­ная жен­щи­на, — и пла­тье не то! Го­лод­ные, го­лод­ные! (и, ломая руки, она ука­зы­ва­ла на детей). О, тре­кля­тая жизнь! А вам, вам не стыд­но, — вдруг на­бро­си­лась она на Рас­коль­ни­ко­ва, — из ка­ба­ка! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...От­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идет, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он все ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

...Вечер Анны Пав­лов­ны был пущен. Веретёна с раз­ных сто­рон рав­но­мер­но и не умол­кая шу­ме­ли. Кроме ma tante, около ко­то­рой си­де­ла толь­ко одна по­жи­лая дама с ис­пла­кан­ным, худым лицом, не­сколь­ко чужая в этом бле­стя­щем об­ще­стве, об­ще­ство раз­би­лось на три круж­ка. В одном, более муж­ском, цен­тром был аббат; в дру­гом, мо­ло­дом, — кра­са­ви­ца княж­на Элен, дочь князя Ва­си­лия, и хо­ро­шень­кая, ру­мя­ная, слиш­ком пол­ная по своей мо­ло­до­сти, ма­лень­кая кня­ги­ня Бол­кон­ская. В тре­тьем — Мор­те­мар и Анна Пав­лов­на.

Ви­конт был ми­ло­вид­ный, с мяг­ки­ми чер­та­ми и при­е­ма­ми, мо­ло­дой че­ло­век, оче­вид­но, счи­тав­ший себя зна­ме­ни­то­стью, но, по бла­го­вос­пи­тан­но­сти, скром­но предо­став­ляв­ший поль­зо­вать­ся собой тому об­ще­ству, в ко­то­ром он на­хо­дил­ся. Анна Пав­лов­на, оче­вид­но, уго­ща­ла им своих го­стей. Как хо­ро­ший метр­дотель по­да­ет как нечто сверхъ­есте­ствен­но-⁠пре­крас­ное тот кусок го­вя­ди­ны, ко­то­рый есть не за­хо­чет­ся, если уви­дать его в гряз­ной кухне, так в ны­неш­ний вечер Анна Пав­лов­на сер­ви­ро­ва­ла своим го­стям сна­ча­ла ви­кон­та, потом аб­ба­та, как что-⁠то сверхъ­есте­ствен­но-⁠утончённое.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Од­на­ж­ды ночью, вы­хо­дя из док­тор­ско­го клуба со своим партнёром, чи­нов­ни­ком, он не удер­жал­ся и ска­зал:

– Если б вы знали, с какой оча­ро­ва­тель­ной жен­щи­ной я по­зна­ко­мил­ся в Ялте!

Чи­нов­ник сел в сани и по­ехал, но вдруг обер­нул­ся и оклик­нул:

– Дмит­рий Дмит­рич!

– Что?

– А да­ве­ча вы были правы: осет­ри­на-то с душ­ком!

Эти слова, такие обыч­ные, по­че­му-то вдруг воз­му­ти­ли Гу­ро­ва, по­ка­за­лись ему уни­зи­тель­ны­ми, не­чи­сты­ми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бес­тол­ко­вые ночи, какие не­ин­те­рес­ные, не­за­мет­ные дни! Не­исто­вая игра в карты, об­жор­ство, пьян­ство, по­сто­ян­ные раз­го­во­ры всё об одном. Не­нуж­ные дела и раз­го­во­ры всё об одном от­хва­ты­ва­ют на свою долю луч­шую часть вре­ме­ни, луч­шие силы, и в конце кон­цов оста­ет­ся какая-то куцая, бес­кры­лая жизнь, какая-то че­пу­ха, и уйти и бе­жать нель­зя, точно

си­дишь в су­ма­сшед­шем доме или в аре­стант­ских ротах!

Гуров не спал всю ночь и воз­му­щал­ся и затем весь день провёл с го­лов­ной болью. И в сле­ду­ю­щие ночи он спал дурно, всё сидел в по­сте­ли и думал или ходил из угла в угол. Дети ему на­до­е­ли, банк на­до­ел, не хо­те­лось ни­ку­да идти, ни о чём го­во­рить.

В де­каб­ре на празд­ни­ках он со­брал­ся в до­ро­гу и ска­зал жене, что уез­жа­ет в Пе­тер­бург хло­по­тать за од­но­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хо­ро­шо. Ему хо­те­лось по­ви­дать­ся с Анной Сер­ге­ев­ной и по­го­во­рить, устро­ить сви­да­ние, если можно.

При­е­хал он в С. утром и занял в го­сти­ни­це луч­ший номер, где весь пол был об­тя­нут серым сол­дат­ским сук­ном и была на столе чер­ниль­ни­ца, серая от пыли, со всад­ни­ком на ло­ша­ди, у ко­то­ро­го была под­ня­та рука со шля­пой, а го­ло­ва от­би­та. Швей­цар дал ему нуж­ные све­де­ния: фон Ди­де­риц живёт на Старо-Гон­чар­ной улице, в соб­ствен­ном доме – это не­да­ле­ко от го­сти­ни­цы, живёт хо­ро­шо, бо­га­то, имеет своих ло­ша­дей, его все знают в го­ро­де. Швей­цар вы­го­ва­ри­вал так: Дры­ды­риц.

Гуров не спеша пошёл на Старо-Гон­чар­ную, отыс­кал дом. Как раз про­тив дома тя­нул­ся забор, серый, длин­ный, с гвоз­дя­ми.

«От та­ко­го за­бо­ра убе­жишь», – думал Гуров, по­гля­ды­вая то на окна, то на забор.

Он со­об­ра­жал: се­год­ня день не­при­сут­ствен­ный, и муж, ве­ро­ят­но, дома. Да и всё равно, было бы бес­такт­но войти в дом и сму­тить. Если же по­слать за­пис­ку, то она, по­жа­луй, попадёт в руки мужу, и тогда всё можно ис­пор­тить. Лучше всего по­ло­жить­ся на слу­чай. И он всё ходил по улице и около за­бо­ра под­жи­дал этого слу­чая. Он видел, как в во­ро­та вошёл нищий и на него на­па­ли со­ба­ки, потом, час спу­стя, слы­шал игру на рояли, и звуки до­но­си­лись сла­бые, не­яс­ные. Долж­но быть, Анна Сер­ге­ев­на иг­ра­ла. Па­рад­ная дверь вдруг от­во­ри­лась, и из неё вышла какая-то ста­руш­ка, а за нею бежал зна­ко­мый белый шпиц. Гуров хотел по­звать со­ба­ку, но у него вдруг за­би­лось серд­це, и он от вол­не­ния не мог вспом­нить, как зовут шпица.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В ка­мор­ку по­сту­ча­ли­ся.

Макар ушёл... Си­де­ла я.

Ждала, ждала, со­ску­чи­лась,

При­от­во­ри­ла дверь.

К крыль­цу ка­ре­ту по­да­ли.

«Сам едет?» — Гу­бер­на­тор­ша! —

От­ве­тил мне Макар

И бро­сил­ся на лест­ни­цу.

По лест­ни­це спус­ка­ла­ся

В со­бо­льей шубе ба­ры­ня,

Чи­нов­ни­чек при ней.

Не знала я, что де­ла­ла

(Да, видно, на­до­уми­ла

Вла­ды­чи­ца!)... Как бро­шусь я

Ей в ноги: «За­сту­пись!

Об­ма­ном, не по-⁠бо­же­ски

Кор­миль­ца и ро­ди­те­ля

У де­то­чек берут!»

— От­ку­да ты, го­лу­буш­ка? —

Впо­пад ли я от­ве­ти­ла —

Не знаю... Мука смерт­ная

Под серд­це по­до­шла...

Оч­ну­лась я, мо­лод­чи­ки,

В бо­га­той, свет­лой гор­ни­це.

Под по­ло­гом лежу;

Про­тив меня — кор­ми­ли­ца,

На­ряд­ная, в ко­кош­ни­ке,

С ребёноч­ком сидит:

«Чьё ди­тят­ко, кра­са­ви­ца?»

— Твоё! — По­ца­ло­ва­ла я

Ро­жо­ное дитя...

Как в ноги гу­бер­на­тор­ше

Я пала, как за­пла­ка­ла,

Как стала го­во­рить,

Ска­за­лась усталь дол­гая,

Ис­то­ма не­по­мер­ная,

Упе­ре­ди­лось вре­меч­ко —

При­ш­ла моя пора!

Спа­си­бо гу­бер­на­тор­ше,

Елене Алек­сан­дров­не,

Я столь­ко бла­го­дар­на ей,

Как ма­те­ри род­ной!

Сама кре­сти­ла маль­чи­ка

И имя Ли­о­доруш­ка —

Мла­ден­цу из­бра­ла... —

«А что же с мужем ста­ло­ся?»

— По­сла­ли в Клин на­роч­но­го,

Всю ис­ти­ну до­ве­да­ли, —

Фи­лип­пуш­ку спас­ли.

Елена Алек­сан­дров­на

Ко мне его, го­луб­чи­ка,

Сама — дай Бог ей сча­стие! —

За ручку под­ве­ла.

Добра была, умна была,

Кра­си­вая, здо­ро­вая.

А деток не дал Бог!

Пока у ней го­сти­ла я,

Всё время с Ли­о­доруш­кой

Но­си­лась, как с род­ным.

Весна уж на­чи­на­ла­ся,

Берёзка рас­пус­ка­ла­ся,

Как мы домой пошли...

Хо­ро­шо, свет­ло

В мире Бо­жи­ем!

Хо­ро­шо, легко,

Ясно на́ серд­це.

Мы идём, идём —

Оста­но­вим­ся,

На леса, луга

По­лю­бу­ем­ся,

По­лю­бу­ем­ся

Да по­слу­ша­ем,

Как шумят-⁠бегут

Воды веш­ние,

Как поёт-⁠зве­нит

Жа­во­ро­но­чек!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

...Пьер, не до­слу­шав речи тётушки о здо­ро­вье её ве­ли­че­ства, отошёл от неё. Анна Пав­лов­на ис­пу­ган­но оста­но­ви­ла его сло­ва­ми:

— Вы не зна­е­те аб­ба­та Морио? Он очень ин­те­рес­ный че­ло­век... — ска­за­ла она.

— Да, я слы­шал про его план веч­но­го мира, и это очень ин­те­рес­но, но едва ли воз­мож­но...

— Вы ду­ма­е­те?.. — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, чтобы ска­зать что-⁠ни­будь и вновь об­ра­тить­ся к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома, но Пьер сде­лал об­рат­ную не­учти­вость. Пре­жде он, не до­слу­шав слов со­бе­сед­ни­цы, ушёл; те­перь он оста­но­вил своим раз­го­во­ром со­бе­сед­ни­цу, ко­то­рой нужно было от него уйти. Он, на­гнув го­ло­ву и рас­ста­вив боль­шие ноги, стал до­ка­зы­вать Анне Пав­лов­не, по­че­му он по­ла­гал, что план аб­ба­та был хи­ме­ра.

— Мы после по­го­во­рим, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на, улы­ба­ясь.

И, от­де­лав­шись от мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, не уме­ю­ще­го жить, она воз­вра­ти­лась к своим за­ня­ти­ям хо­зяй­ки дома и про­дол­жа­ла при­слу­ши­вать­ся и при­гля­ды­вать­ся, го­то­вая по­дать по­мощь на тот пункт, где осла­бе­вал раз­го­вор. Как хо­зя­ин пря­диль­ной ма­стер­ской, по­са­див ра­бот­ни­ков по ме­стам, про­ха­жи­ва­ет­ся по за­ве­де­нию, за­ме­чая не­по­движ­ность или не­при­выч­ный, скри­пя­щий, слиш­ком гром­кий звук ве­ре­те­на, то­роп­ли­во идёт, сдер­жи­ва­ет или пус­ка­ет его в над­ле­жа­щий ход, — так и Анна Пав­лов­на, про­ха­жи­ва­ясь по своей го­сти­ной, под­хо­ди­ла к за­молк­нув­ше­му или слиш­ком много го­во­рив­ше­му круж­ку и одним сло­вом или пе­ре­ме­ще­ни­ем опять за­во­ди­ла рав­но­мер­ную, при­лич­ную раз­го­вор­ную ма­ши­ну. Но среди этих забот всё виден был в ней осо­бен­ный страх за Пьера. Она за­бот­ли­во по­гля­ды­ва­ла на него в то время, как он подошёл по­слу­шать то, что го­во­ри­лось около Мор­те­ма­ра, и отошёл к дру­го­му круж­ку, где го­во­рил аббат. Для Пьера, вос­пи­тан­но­го за гра­ни­цей, этот вечер Анны Пав­лов­ны был пер­вый, ко­то­рый он видел в Рос­сии. Он знал, что тут со­бра­на вся ин­тел­ли­ген­ция Пе­тер­бур­га, и у него, как у ребёнка в иг­ру­шеч­ной лавке, раз­бе­га­лись глаза. Он всё бо­ял­ся про­пу­стить умные раз­го­во­ры, ко­то­рые он может услы­хать. Глядя на уве­рен­ные и изящ­ные вы­ра­же­ния лиц, со­бран­ных здесь, он всё ждал чего-⁠ни­будь осо­бен­но ум­но­го. На­ко­нец он подошёл к Морио. Раз­го­вор по­ка­зал­ся ему ин­те­ре­сен, и он оста­но­вил­ся, ожи­дая слу­чая вы­ска­зать свои мысли, как это любят мо­ло­дые люди.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Но Чи­чи­ков ска­зал про­сто, что по­доб­ное пред­при­я­тие, или не­го­ция, никак не будет не­со­от­вет­ству­ю­щею граж­дан­ским по­ста­нов­ле­ни­ям и даль­ней­шим видам Рос­сии, а чрез ми­ну­ту потом при­ба­вил, что казна по­лу­чит даже вы­го­ды, ибо по­лу­чит за­кон­ные по­шли­ны.

– Так вы по­ла­га­е­те?

– Я по­ла­гаю, что это будет хо­ро­шо.

– А, если хо­ро­шо, это дру­гое дело: я про­тив этого ни­че­го, – ска­зал

Ма­ни­лов и со­вер­шен­но успо­ко­ил­ся.

– Те­перь остаётся усло­вить­ся в цене.

– Как в цене? – ска­зал опять Ма­ни­лов и оста­но­вил­ся. – Не­уже­ли вы по­ла­га­е­те, что я стану брать день­ги за души, ко­то­рые в не­ко­то­ром роде окон­чи­ли своё су­ще­ство­ва­ние? Если уж вам при­шло эта­кое, так ска­зать, фан­та­сти­че­ское же­ла­ние, то с своей сто­ро­ны я пе­ре­даю их вам безын­те­рес­но и куп­чую беру на себя.

Ве­ли­кий упрёк был бы ис­то­ри­ку пред­ла­га­е­мых со­бы­тий, если бы он упу­стил ска­зать, что удо­воль­ствие одо­ле­ло гостя после таких слов, про­из­несённых Ма­ни­ло­вым. Как он ни был сте­пе­нен и рас­су­ди­те­лен, но тут чуть не про­извёл даже ска­чок по об­раз­цу козла, что, как из­вест­но, про­из­во­дит­ся толь­ко в самых силь­ных по­ры­вах ра­до­сти. Он по­во­ро­тил­ся так силь­но в крес­лах, что лоп­ну­ла шер­стя­ная ма­те­рия, об­тя­ги­вав­шая по­душ­ку; сам Ма­ни­лов по­смот­рел на него в не­ко­то­ром не­до­уме­нии. По­буждённый при­зна­тель­но­стию, он на­го­во­рил тут же столь­ко бла­го­дар­но­стей, что тот сме­шал­ся, весь по­крас­нел, про­из­во­дил го­ло­вою от­ри­ца­тель­ный жест и на­ко­нец уже вы­ра­зил­ся, что это сущее ни­че­го, что он, точно, хотел бы до­ка­зать чем-ни­будь сер­деч­ное вле­че­ние, маг­не­тизм души, а умер­шие души в не­ко­то­ром роде со­вер­шен­ная дрянь.

– Очень не дрянь, – ска­зал Чи­чи­ков, пожав ему руку. Здесь был ис­пу­щен очень глу­бо­кий вздох. Ка­за­лось, он был на­стро­ен к сер­деч­ным из­ли­я­ни­ям; не без чув­ства и вы­ра­же­ния про­изнёс он на­ко­нец сле­ду­ю­щие слова: – Если б вы знали, какую услу­гу ока­за­ли сей, по-ви­ди­мо­му, дря­нью че­ло­ве­ку без пле­ме­ни и роду! Да и дей­стви­тель­но, чего не по­тер­пел я? как барка какая-ни­будь среди сви­ре­пых волн… Каких го­не­ний, каких пре­сле­до­ва­ний не ис­пы­тал, ка­ко­го горя не вку­сил, а за что? за то, что со­блю­дал прав­ду, что был чист на своей со­ве­сти, что по­да­вал руку и вдо­ви­це бес­по­мощ­ной, и си­ро­те-го­ре­мы­ке!.. – Тут даже он отёр плат­ком вы­ка­тив­шу­ю­ся слезу.

Ма­ни­лов был со­вер­шен­но рас­тро­ган. Оба при­я­те­ля долго жали друг другу руку и долго смот­ре­ли молча один дру­го­му в глаза, в ко­то­рых видны были на­вер­нув­ши­е­ся слёзы. Ма­ни­лов никак не хотел вы­пу­стить руки на­ше­го героя и про­дол­жал жать её так го­ря­чо, что тот уже не знал, как её вы­ру­чить. На­ко­нец, вы­дер­нув­ши её по­ти­хонь­ку, он ска­зал, что не худо бы куп­чую со­вер­шить по­ско­рее и хо­ро­шо бы, если бы он сам по­на­ве­дал­ся в город. Потом взял шляпу и стал от­кла­ни­вать­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Дай же отрях­нуть­ся, па­па­ша, — го­во­рил не­сколь­ко сип­лым от до­ро­ги, но звон­ким юно­ше­ским го­ло­сом Ар­ка­дий, ве­се­ло от­ве­чая на от­цов­ские ласки, — я тебя всего за­пач­каю.

— Ни­че­го, ни­че­го, — твер­дил, умилённо улы­ба­ясь, Ни­ко­лай Пет­ро­вич и раза два уда­рил рукою по во­рот­ни­ку сы­нов­ней ши­не­ли и по соб­ствен­но­му паль­то. — По­ка­жи-⁠ка себя, по­ка­жи-⁠ка, — при­ба­вил он, ото­дви­га­ясь, и тот­час же пошёл то­роп­ли­вы­ми ша­га­ми к по­сто­я­ло­му двору, при­го­ва­ри­вая: «Вот сюда, сюда, да ло­ша­дей по­ско­рее».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич ка­зал­ся го­раз­до встре­во­жен­нее сво­е­го сына; он слов­но по­те­рял­ся не­мно­го, слов­но робел. Ар­ка­дий оста­но­вил его.

— Па­па­ша, — ска­зал он, — поз­воль по­зна­ко­мить тебя с моим доб­рым при­я­те­лем, Ба­за­ро­вым, о ко­то­ром я тебе так часто писал. Он так лю­бе­зен, что со­гла­сил­ся по­го­стить у нас.

Ни­ко­лай Пет­ро­вич быст­ро обер­нул­ся и, по­дой­дя к че­ло­ве­ку вы­со­ко­го роста в длин­ном ба­ла­хо­не с ки­стя­ми, толь­ко что вы­лез­ше­му из та­ран­та­са, креп­ко стис­нул его обнажённую крас­ную руку, ко­то­рую тот не сразу ему подал.

— Ду­шев­но рад, — начал он, — и бла­го­да­рен за доб­рое на­ме­ре­ние по­се­тить нас; на­де­юсь... поз­воль­те узнать ваше имя и от­че­ство?

— Ев­ге­ний Ва­си­льев, — от­ве­чал Ба­за­ров ле­ни­вым, но му­же­ствен­ным го­ло­сом и, от­вер­нув во­рот­ник ба­ла­хо­на, по­ка­зал Ни­ко­лаю Пет­ро­ви­чу всё своё лицо. Длин­ное и худое, с ши­ро­ким лбом, квер­ху плос­ким, книзу за­острённым носом, боль­ши­ми зе­ле­но­ва­ты­ми гла­за­ми и ви­ся­чи­ми ба­кен­бар­да­ми пе­соч­но­го цвету, оно ожив­ля­лось спо­кой­ной улыб­кой и вы­ра­жа­ло са­мо­уве­рен­ность и ум.

— На­де­юсь, лю­без­ней­ший Ев­ге­ний Ва­си­льич, что вы не со­ску­чи­тесь у нас, — про­дол­жал Ни­ко­лай Пет­ро­вич.

Тон­кие губы Ба­за­ро­ва чуть тро­ну­лись; но он ни­че­го не от­ве­чал и толь­ко при­под­нял фу­раж­ку. Его тёмно-⁠бе­ло­ку­рые во­ло­сы, длин­ные и гу­стые, не скры­ва­ли круп­ных вы­пук­ло­стей про­стор­но­го че­ре­па.

— Так как же, Ар­ка­дий, — за­го­во­рил опять Ни­ко­лай Пет­ро­вич, обо­ра­чи­ва­ясь к сыну, — сей­час за­кла­ды­вать ло­ша­дей, что ли? Или вы от­дох­нуть хо­ти­те?

— Дома от­дохнём, па­па­ша; вели за­кла­ды­вать.

— Сей­час, сей­час, — под­хва­тил отец. — Эй, Пётр, слы­шишь? Рас­по­ря­дись, бра­тец, по­жи­вее.

Пётр, ко­то­рый в ка­че­стве усо­вер­шен­ство­ван­но­го слуги не подошёл к ручке ба­ри­ча, а толь­ко из­да­ли по­кло­нил­ся ему, снова скрыл­ся под во­ро­та­ми.

— Я здесь с ко­ляс­кой, но и для тво­е­го та­ран­та­са есть трой­ка, — хло­пот­ли­во го­во­рил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, между тем как Ар­ка­дий пил воду из же­лез­но­го ков­ши­ка, при­несённого хо­зяй­кой по­сто­я­ло­го двора, а Ба­за­ров за­ку­рил труб­ку и подошёл к ям­щи­ку, от­пря­гав­ше­му ло­ша­дей, — толь­ко ко­ляс­ка двух­мест­ная, и вот я не знаю, как твой при­я­тель...

— Он в та­ран­та­се по­едет, — пе­ре­бил впол­го­ло­са Ар­ка­дий. — Ты с ним, по­жа­луй­ста, не це­ре­монь­ся. Он чу­дес­ный малый, такой про­стой — ты уви­дишь.

Кучер Ни­ко­лая Пет­ро­ви­ча вывел ло­ша­дей.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

(А.Т. Твар­дов­ский. «Ва­си­лий Тёркин»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Добро по­жа­ло­вать, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­за­ла она.  — По­ку­шать из­во­ли­те или са­мо­вар при­ка­же­те?

При­ез­жий мель­ком гля­нул на её округ­лые плечи и на лёгкие ноги в крас­ных по­но­шен­ных та­тар­ских туф­лях и от­ры­ви­сто, не­вни­ма­тель­но от­ве­тил:

— Са­мо­вар. Хо­зяй­ка тут или слу­жишь?

— Хо­зяй­ка, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство.

— Сама, зна­чит, дер­жишь?

— Так точно. Сама.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведёшь дело?

— Не вдова, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, а надо же чем-ни­будь жить. И хо­зяй­ство­вать я люблю.

— Так, так. Это хо­ро­шо. И как чисто, при­ят­но у тебя.

Жен­щи­на всё время пыт­ли­во смот­ре­ла на него, слег­ка щу­рясь.

— И чи­сто­ту люблю,  — от­ве­ти­ла она.  — Ведь при гос­по­дах вы­рос­ла, как не уметь при­лич­но себя дер­жать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич.

Он быст­ро вы­пря­мил­ся, рас­крыл глаза и по­крас­нел.

— На­деж­да! Ты?  — ска­зал он то­роп­ли­во.

— Я, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич,  — от­ве­ти­ла она.

— Боже мой, Боже мой,  — ска­зал он, са­дясь на лавку и в упор глядя на неё.  — Кто бы мог по­ду­мать! Сколь­ко лет мы не ви­да­лись? Лет трид­цать пять?

— Трид­цать, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мне сей­час сорок во­семь, а вам под ше­сть­де­сят, думаю?

— Вроде этого... Боже мой, как стран­но!

— Что стран­но, су­дарь?

— Но всё, всё... Как ты не по­ни­ма­ешь!

Уста­лость и рас­се­ян­ность его ис­чез­ли, он встал и ре­ши­тель­но за­хо­дил по гор­ни­це, глядя в пол. Потом оста­но­вил­ся и, крас­нея сквозь се­ди­ну, стал го­во­рить:

— Ни­че­го не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда по­па­ла? По­че­му не оста­лась при гос­по­дах?

— Мне гос­по­да вско­ре после вас воль­ную дали.

— А где жила потом?

— Долго рас­ска­зы­вать, су­дарь.

— За­му­жем, го­во­ришь, не была?

— Нет, не была.

— По­че­му? При такой кра­со­те, ко­то­рую ты имела?

— Не могла я этого сде­лать.

— От­че­го не могла? Что ты хо­чешь ска­зать?

— Что ж тут объ­яс­нять. Не­бось, пом­ни­те, как я вас лю­би­ла.

Он по­крас­нел до слёз и, на­хму­рясь, опять за­ша­гал.

— Всё про­хо­дит, мой друг,  — за­бор­мо­тал он.  — Лю­бовь, мо­ло­дость  — всё, всё. Ис­то­рия по­шлая, обык­но­вен­ная. С го­да­ми всё про­хо­дит. Как это ска­за­но в книге Иова? «Как о воде про­тек­шей бу­дешь вспо­ми­нать».

— Что кому Бог даёт, Ни­ко­лай Алек­се­е­вич. Мо­ло­дость у вся­ко­го про­хо­дит, а лю­бовь  — дру­гое дело.

Он под­нял го­ло­ву и, оста­но­вясь, бо­лез­нен­но усмех­нул­ся...

Поз­воль­те по­лю­бо­пыт­ство­вать: вы давно с моим Ев­ге­ни­ем зна­ко­мы?

— С ны­неш­ней зимы.

— Так-⁠с. И поз­воль­те вас ещё спро­сить, — но не при­сесть ли нам? — поз­воль­те вас спро­сить, как отцу, со всею от­кро­вен­но­стью: ка­ко­го вы мне­ния о моём Ев­ге­нии?

— Ваш сын — один из самых за­ме­ча­тель­ных людей, с ко­то­ры­ми я когда-⁠либо встре­чал­ся, — с жи­во­стью от­ве­тил Ар­ка­дий.

Глаза Ва­си­лия Ива­но­ви­ча вне­зап­но рас­кры­лись, и щёки его слабо вспых­ну­ли. Ло­па­та вы­ва­ли­лась из его рук.

— Итак, вы по­ла­га­е­те... — начал он.

— Я уве­рен, — под­хва­тил Ар­ка­дий, — что сына ва­ше­го ждёт ве­ли­кая бу­дущ­ность, что он про­сла­вит ваше имя. Я убе­дил­ся в этом с пер­вой нашей встре­чи.

— Как... как это было? — едва про­го­во­рил Ва­си­лий Ива­но­вич. Вос­тор­жен­ная улыб­ка раз­дви­ну­ла его ши­ро­кие губы и уже не схо­ди­ла с них.

— Вы хо­ти­те знать, как мы встре­ти­лись?

— Да... и во­об­ще...

Ар­ка­дий начал рас­ска­зы­вать и го­во­рить о Ба­за­ро­ве ещё с боль­шим жаром, с боль­шим увле­че­ни­ем, чем в тот вечер, когда он тан­це­вал ма­зур­ку с Один­цо­вой.

Ва­си­лий Ива­но­вич его слу­шал, слу­шал, смор­кал­ся, катал пла­ток в обеих руках, каш­лял, еро­шил свои во­ло­сы  — и на­ко­нец не вы­тер­пел: на­гнул­ся к Ар­ка­дию и по­це­ло­вал его в плечо.

— Вы меня со­вер­шен­но осчаст­ли­ви­ли, — про­мол­вил он, не пе­ре­ста­вая улы­бать­ся: — я дол­жен вам ска­зать, что я... бо­го­тво­рю моего сына; о моей ста­ру­хе я уже не го­во­рю: из­вест­но — мать! Но я не смею при нём вы­ска­зы­вать свои чув­ства, по­то­му что он этого не любит. Он враг всех из­ли­я­ний; мно­гие его даже осуж­да­ют за такую твёрдость его нрава и видят в ней при­знак гор­до­сти или бес­чув­ствия; но по­доб­ных ему людей не при­хо­дит­ся ме­рить обык­но­вен­ным ар­ши­ном, не прав­да ли? Да вот, на­при­мер: дру­гой на его месте тянул бы да тянул с своих ро­ди­те­лей; а у нас, по­ве­ри­те ли, он от­ро­ду лиш­ней ко­пей­ки не взял, ей-⁠богу!

— Он бес­ко­рыст­ный, чест­ный че­ло­век, — за­ме­тил Ар­ка­дий.

— Имен­но бес­ко­рыст­ный. А я, Ар­ка­дий Ни­ко­ла­ич, не толь­ко бо­го­тво­рю его, я гор­жусь им, и всё моё че­сто­лю­бие со­сто­ит в том, чтобы со вре­ме­нем в его био­гра­фии сто­я­ли сле­ду­ю­щие слова: «Сын про­сто­го штаб-⁠ле­ка­ря, ко­то­рый, од­на­ко, рано умел раз­га­дать его и ни­че­го не жалел для его вос­пи­та­ния...»

Голос ста­ри­ка пе­ре­рвал­ся.

И. С. Тур­ге­нев «Отцы и дети»

На самом краю села Ми­ро­но­сиц­ко­го, в сарае ста­ро­сты Про­ко­фия рас­по­ло­жи­лись на ноч­лег за­поз­дав­шие охот­ни­ки. Их было толь­ко двое: ве­те­ри­нар­ный врач Иван Ива­ныч и учи­тель гим­на­зии Бур­кин. У Ивана Ива­ны­ча была до­воль­но стран­ная, двой­ная фа­ми­лия – Чимша-⁠Ги­ма­лай­ский, ко­то­рая со­всем не шла ему, и его во всей гу­бер­нии звали про­сто по имени и от­че­ству; он жил около го­ро­да на кон­ском за­во­де и при­е­хал те­перь на охоту, чтобы по­ды­шать чи­стым воз­ду­хом. Учи­тель же гим­на­зии Бур­кин каж­дое лето го­стил у гра­фов П. и в этой мест­но­сти давно уже был своим че­ло­ве­ком.

Не спали. Иван Ива­ныч, вы­со­кий, ху­до­ща­вый ста­рик с длин­ны­ми усами, сидел сна­ру­жи у входа и курил труб­ку; его осве­ща­ла луна. Бур­кин лежал внут­ри на сене, и его не было видно в потёмках.

Рас­ска­зы­ва­ли раз­ные ис­то­рии. Между про­чим го­во­ри­ли о том, что жена ста­ро­сты, Мавра, жен­щи­на здо­ро­вая и не­глу­пая, во всю свою жизнь нигде не была даль­ше сво­е­го род­но­го села, ни­ко­гда не ви­де­ла ни го­ро­да, ни же­лез­ной до­ро­ги, а в по­след­ние де­сять лет всё си­де­ла за печью и толь­ко по ночам вы­хо­ди­ла на улицу.

— Что же тут уди­ви­тель­но­го!  — ска­зал Бур­кин.  — Людей, оди­но­ких по на­ту­ре, ко­то­рые, как рак-⁠от­шель­ник или улит­ка, ста­ра­ют­ся уйти в свою скор­лу­пу, на этом свете не­ма­ло. Быть может, тут яв­ле­ние ата­виз­ма, воз­вра­ще­ние к тому вре­ме­ни, когда пре­док че­ло­ве­ка не был ещё об­ще­ствен­ным жи­вот­ным и жил оди­но­ко в своей бер­ло­ге, а может быть, это про­сто одна из раз­но­вид­но­стей че­ло­ве­че­ско­го ха­рак­те­ра  — кто знает? Я не есте­ствен­ник и не моё дело ка­сать­ся по­доб­ных во­про­сов; я толь­ко хочу ска­зать, что такие люди, как Мавра, яв­ле­ние не­ред­кое. Да вот, не­да­ле­ко ис­кать, ме­ся­ца два назад умер у нас в го­ро­де некий Бе­ли­ков, учи­тель гре­че­ско­го языка, мой то­ва­рищ. Вы о нём слы­ша­ли, ко­неч­но. Он был за­ме­ча­те­лен тем, что все­гда, даже в очень хо­ро­шую по­го­ду, вы­хо­дил в ка­ло­шах и с зон­ти­ком и не­пре­мен­но в тёплом паль­то на вате. И зон­тик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вы­ни­мал пе­ро­чин­ный нож, чтобы очи­нить ка­ран­даш, то и нож у него был в че­холь­чи­ке; и лицо, ка­за­лось, тоже было в чехле, так как он всё время пря­тал его в под­ня­тый во­рот­ник. Он носил тёмные очки, фу­фай­ку, уши за­кла­ды­вал ватой, и когда са­дил­ся на из­воз­чи­ка, то при­ка­зы­вал под­ни­мать верх. Одним сло­вом, у этого че­ло­ве­ка на­блю­да­лось по­сто­ян­ное и не­пре­одо­ли­мое стрем­ле­ние окру­жить себя обо­лоч­кой, со­здать себе, так ска­зать, фу­тляр, ко­то­рый уеди­нил бы его, за­щи­тил бы от внеш­них вли­я­ний. Дей­стви­тель­ность раз­дра­жа­ла его, пу­га­ла, дер­жа­ла в по­сто­ян­ной тре­во­ге, и, быть может, для того, чтобы оправ­дать эту свою ро­бость, своё от­вра­ще­ние к на­сто­я­ще­му, он все­гда хва­лил про­шлое и то, чего ни­ко­гда не было; и древ­ние языки, ко­то­рые он пре­по­да­вал, были для него, в сущ­но­сти, те же ка­ло­ши и зон­тик, куда он пря­тал­ся от дей­стви­тель­ной жизни.

А. П. Чехов «Че­ло­век в фу­тля­ре»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С этого дня ору­дий­ный гул зву­чал не пе­ре­ста­вая чет­ве­ро суток. Осо­бен­но слыш­но было зо­ря­ми. Но когда дул се­ве­ро-⁠во­сточ­ный ветер, гром отдалённых боёв слы­шал­ся и среди дня. На гум­нах на ми­ну­ту при­оста­нав­ли­ва­лась ра­бо­та, бабы кре­сти­лись, тя­же­ло взды­ха­ли, вспо­ми­ная род­ных, шепча мо­лит­вы, а потом снова на­чи­на­ли глухо по­гро­мы­хи­вать на токах ка­мен­ные катки, по­ну­ка­ли ло­ша­дей и быков маль­чиш­ки-⁠по­го­ны­чи, гре­ме­ли ве­ял­ки, тру­до­вой день всту­пал в свои не­отъ­ем­ле­мые права. Конец ав­гу­ста был по­го­жий и сухой на диво. По ху­то­ру ветер носил мя­кин­ную пыль, слад­ко пахло об­мо­ло­чен­ной ржа­ной со­ло­мой, солн­це грело не­ми­ло­серд­но, но во всём уже чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние недалёкой осени. На вы­го­не туск­ло бе­ле­ла от­цвет­шая сизая по­лынь, вер­хуш­ки то­по­лей за Доном по­жел­те­ли, в садах резче стал запах ан­то­нов­ки, по-⁠осен­не­му про­яс­ни­лись далёкие го­ри­зон­ты, и на опу­стев­ших полях уже по­ка­за­лись пер­вые ста­ни­цы пролётных жу­рав­лей.

По Гет­ман­ско­му шляху изо дня в день тя­ну­лись с за­па­да на во­сток обозы, под­во­зив­шие к пе­ре­пра­вам через Дон бо­е­вые при­па­сы, в об­дон­ских ху­то­рах по­яви­лись бе­жен­цы. Они рас­ска­зы­ва­ли, что ка­за­ки от­сту­па­ют с боями; не­ко­то­рые уве­ря­ли, будто от­ступ­ле­ние это со­вер­ша­ет­ся пред­на­ме­рен­но, для того чтобы за­ма­нить крас­ных, а потом окру­жить их и уни­что­жить. Кое-⁠кто из та­тар­цев по­ти­хонь­ку начал со­би­рать­ся к отъ­ез­ду. Под­карм­ли­ва­ли быков и ло­ша­дей, но­ча­ми за­ры­ва­ли в ямы хлеб, сун­ду­ки с наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством. За­молк­ший было ору­дий­ный гул 5 сен­тяб­ря воз­об­но­вил­ся с новой силой и те­перь зву­чал уже отчётливо и гроз­но. Бои шли вер­стах в со­ро­ка от Дона, по на­прав­ле­нию на се­ве­ро-⁠во­сток от Та­тар­ско­го. Через день за­гре­ме­ло и вверх по те­че­нию на за­па­де. Фронт не­от­вра­ти­мо по­дви­гал­ся к Дону.

Ильи­нич­на, знав­шая о том, что боль­шин­ство ху­то­рян со­би­ра­ют­ся от­сту­пать, пред­ло­жи­ла Ду­няш­ке уехать. Она ис­пы­ты­ва­ла чув­ство рас­те­рян­но­сти и не­до­уме­ния и не знала, как ей быть с хо­зяй­ством, с домом; надо ли всё это бро­сать и уез­жать вме­сте с лю­дь­ми или оста­вать­ся дома. Перед отъ­ез­дом на фронт Пан­те­лей Про­ко­фье­вич го­во­рил о мо­лоть­бе, о зяби, о скоте, но ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, как им быть, если фронт при­бли­зит­ся к Та­тар­ско­му. На вся­кий слу­чай Ильи­нич­на ре­ши­ла так: от­пра­вить с кем-⁠ни­будь из ху­тор­ных Ду­няш­ку с детьми и наи­бо­лее цен­ным иму­ще­ством, а самой оста­вать­ся, даже в том слу­чае, если крас­ные зай­мут хутор.

В ночь на 17 сен­тяб­ря не­ожи­дан­но явил­ся домой Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. Он пришёл пеш­ком из-⁠под Ка­зан­ской ста­ни­цы, из­му­чен­ный, злой. От­дох­нув с пол­ча­са, сел за стол и начал есть так, как Ильи­нич­на ещё за всю свою жизнь не ви­де­ла; по­лу­ведёрный чугун пост­ных щей слов­но за себя кинул, а потом на­ва­лил­ся на пшённую кашу. Ильи­нич­на от изум­ле­ния ру­ка­ми всплес­ну­ла:

— Гос­по­ди, да как уж ты ешь, Про­ко­фич! Как, скажи, ты три дня не ел!

— А ты ду­ма­ла — ел, ста­рая дура! Трое суток в ак­ку­рат ма­ко­вой ро­син­ки во рту не было!

— Да что же, вас там не кор­мят, что ли?

— Черти бы их так кор­ми­ли! — мур­лы­ча по-⁠ко­ша­чьи, с на­би­тым ртом, от­ве­чал Пан­те­лей Про­ко­фье­вич. — Что спро­мыс­лишь — то и по­ло­па­ешь, а я во­ро­вать ишо не обу­чил­ся. Это мо­ло­дым добро, у них со­ве­сти-⁠то и на семак [две ко­пей­ки] не оста­ло­ся... Они за эту про­кля­тую войну так руки на во­ров­стве на­би­ли, что я ужа­хал­ся-⁠ужа­хал­ся, да и пе­ре­стал. Всё, что уви­дят, — берут, тянут, во­ло­кут... Не война, а страсть Гос­под­ня!

…Самым за­ме­ча­тель­ным лицом был двор­ник Ге­ра­сим, муж­чи­на две­на­дца­ти верш­ков роста, сложённый бо­га­ты­рем и глу­хо­не­мой от рож­де­нья. Ба­ры­ня взяла его из де­рев­ни, где он жил один, в не­боль­шой из­буш­ке, от­дель­но от бра­тьев, и счи­тал­ся едва ли не самым ис­прав­ным тяг­ло­вым му­жи­ком. Одарённый не­обы­чай­ной силой, он ра­бо­тал за чет­ве­рых – дело спо­ри­лось в его руках, и ве­се­ло было смот­реть на него, когда он либо пахал и, на­ле­гая огром­ны­ми ла­до­ня­ми на соху, ка­за­лось, один, без по­мо­щи лошадёнки, взре­зы­вал упру­гую грудь земли, либо о Пет­ров день так со­кру­ши­тель­но дей­ство­вал косой, что хоть бы мо­ло­дой берёзовый лесок сма­хи­вать с кор­ней долой, либо про­вор­но и без­оста­но­воч­но мо­ло­тил трёхар­шин­ным цепом, и как рычаг опус­ка­лись и под­ни­ма­лись про­дол­го­ва­тые и твёрдые мышцы его пле­чей. По­сто­ян­ное без­мол­вие при­да­ва­ло тор­же­ствен­ную важ­ность его не­истом­ной ра­бо­те. Слав­ный он был мужик, и не будь его не­сча­стье, вся­кая девка охот­но пошла бы за него замуж… Но вот Ге­ра­си­ма при­вез­ли в Моск­ву, ку­пи­ли ему са­по­ги, сшили каф­тан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и ло­па­ту и опре­де­ли­ли его двор­ни­ком.

Креп­ко не по­лю­би­лось ему сна­ча­ла его новое житье. С дет­ства при­вык он к по­ле­вым ра­бо­там, к де­ре­вен­ско­му быту. От­чуждённый не­сча­стьем своим от со­об­ще­ства людей, он вырос немой и мо­гу­чий, как де­ре­во растёт на пло­до­род­ной земле… Пе­ре­селённый в город, он не по­ни­мал, что с ним такое де­ет­ся, – ску­чал и не­до­уме­вал, как не­до­уме­ва­ет мо­ло­дой, здо­ро­вый бык, ко­то­ро­го толь­ко что взяли с нивы, где соч­ная трава росла ему по брюхо, взяли, по­ста­ви­ли на вагон же­лез­ной до­ро­ги – и вот, об­да­вая его туч­ное тело то дымом с ис­кра­ми, то вол­ни­стым паром, мчат его те­перь, мчат со сту­ком и виз­гом, а куда мчат – бог весть! За­ня­тия Ге­ра­си­ма по новой его долж­но­сти ка­за­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­ча­са всё у него было го­то­во, и он опять то оста­нав­ли­вал­ся по­сре­ди двора и гля­дел, ра­зи­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая до­бить­ся от них ре­ше­ния за­га­доч­но­го сво­е­го по­ло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-ни­будь в уго­лок и, да­ле­ко швыр­нув метлу и ло­па­ту, бро­сал­ся на землю лицом и целые часы лежал на груди не­по­движ­но, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­ка­ет че­ло­век, и Ге­ра­сим при­вык на­ко­нец к го­род­ско­му житью. Дела у него было не­мно­го; вся обя­зан­ность его со­сто­я­ла в том, чтобы двор со­дер­жать в чи­сто­те…

(И. С. Тур­ге­нев, «Муму»)

Я плыл из Гам­бур­га в Лон­дон на не­боль­шом па­ро­хо­де. Нас было двое пас­са­жи­ров: я да ма­лень­кая обе­зья­на, самка из по­ро­ды уи­сти­ти, ко­то­рую один гам­бург­ский купец от­прав­лял в по­да­рок сво­е­му ан­глий­ско­му ком­па­ньо­ну.

Она была при­вя­за­на тон­кой це­поч­кой к одной из ска­ме­ек на па­лу­бе и ме­та­лась и пи­ща­ла жа­лоб­но, по-пти­чьи.

Вся­кий раз, когда я про­хо­дил мимо, она про­тя­ги­ва­ла мне свою чёрную хо­лод­ную ручку  — и взгля­ды­ва­ла на меня сво­и­ми груст­ны­ми, почти че­ло­ве­че­ски­ми глазёнками. Я брал её руку  — и она пе­ре­ста­ва­ла пи­щать и ме­тать­ся.

Стоял пол­ный штиль. Море рас­тя­ну­лось кру­гом не­по­движ­ной ска­тер­тью свин­цо­во­го цвета. Оно ка­за­лось не­ве­ли­ким; гу­стой туман лежал на нём, за­во­ла­ки­вая самые концы мачт, и сле­пил и утом­лял взор своей мяг­кой мглою. Солн­це ви­се­ло туск­ло-крас­ным пят­ном в этой мгле; а перед ве­че­ром она вся за­го­ра­лась и алела та­ин­ствен­но и стран­но.

Длин­ные пря­мые склад­ки, по­доб­ные склад­кам тяжёлых шёлко­вых тка­ней, бе­жа­ли одна за дру­гой от носа па­ро­хо­да и, всё ши­рясь, мор­щась да ши­рясь, сгла­жи­ва­лись на­ко­нец, ко­лы­ха­лись, ис­че­за­ли. Взби­тая пена клу­би­лась под од­но­об­раз­но то­по­тав­ши­ми колёсами; мо­лоч­но белея и слабо шипя, раз­би­ва­лась она на змее­вид­ные струи  — а там сли­ва­лась, ис­че­за­ла тоже, по­глощённая мглою.

Не­пре­стан­но и жа­лоб­но, не хуже писка обе­зья­ны, звя­кал не­боль­шой ко­ло­кол у кормы.

Из­ред­ка всплы­вал тю­лень  — и, круто ку­вырк­нув­шись, ухо­дил под едва воз­мущённую гладь.

А ка­пи­тан, мол­ча­ли­вый че­ло­век с за­го­ре­лым су­мрач­ным лицом, курил ко­рот­кую труб­ку и сер­ди­то пле­вал в за­стыв­шее море.

На все мои во­про­сы он от­ве­чал от­ры­ви­стым вор­ча­ни­ем; по­не­во­ле при­хо­ди­лось об­ра­щать­ся к моему един­ствен­но­му спут­ни­ку  — обе­зья­не.

Я са­дил­ся возле неё; она пе­ре­ста­ва­ла пи­щать  — и опять про­тя­ги­ва­ла мне руку.

Сно­твор­ной сы­ро­стью об­да­вал нас обоих не­по­движ­ный туман; и по­гружённые в оди­на­ко­вую, бес­со­зна­тель­ную думу, мы пре­бы­ва­ли друг возле друга, слов­но род­ные.

Я улы­ба­юсь те­перь... но тогда во мне было дру­гое чув­ство.

Все мы дети одной ма­те­ри  — и мне было при­ят­но, что бед­ный зве­рок так до­вер­чи­во ути­хал и при­сло­нял­ся ко мне, слов­но к род­но­му.

(И. С. Тур­ге­нев. «Мор­ское пла­ва­ние»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Когда за­иг­ра­ла му­зы­ка, На­та­ша вошла в го­сти­ную и, по­дой­дя прямо к Пьеру, сме­ясь гла­за­ми и крас­нея, ска­за­ла:

— Мама ве­ле­ла вас про­сить тан­це­вать.

— Я боюсь спу­тать фи­гу­ры, — ска­зал Пьер, — но ежели вы хо­ти­те быть моим учи­те­лем...

И он подал свою тол­стую руку, низко опус­кая ее, то­нень­кой де­воч­ке. Пока рас­ста­нав­ли­ва­лись пары и стро­и­ли му­зы­кан­ты, Пьер сел с своей ма­лень­кой дамой. На­та­ша была со­вер­шен­но счаст­ли­ва: она тан­це­ва­ла с боль­шим, с при­е­хав­шим из‑⁠за гра­ни­цы. Она си­де­ла на виду у всех и раз­го­ва­ри­ва­ла с ним, как боль­шая. У нее в руке был веер, ко­то­рый ей дала по­дер­жать одна ба­рыш­ня. И, при­няв самую свет­скую позу (Бог знает, где и когда она этому на­учи­лась), она, об­ма­хи­ва­ясь ве­е­ром и улы­ба­ясь через веер, го­во­ри­ла с своим ка­ва­ле­ром.

— Ка­ко­ва? Ка­ко­ва? Смот­ри­те, смот­ри­те, — ска­за­ла ста­рая гра­фи­ня, про­хо­дя через залу и ука­зы­вая на На­та­шу.

На­та­ша по­крас­не­ла и за­сме­я­лась.

— Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут уди­ви­тель­но­го?

В се­ре­ди­не тре­тье­го эко­се­за за­ше­ве­ли­лись сту­лья в го­сти­ной, где иг­ра­ли граф и Марья Дмит­ри­ев­на, и боль­шая часть по­чет­ных го­стей и ста­рич­ки, по­тя­ги­ва­ясь после дол­го­го си­де­ния и укла­ды­вая в кар­ма­ны бу­маж­ни­ки и ко­шель­ки, вы­хо­ди­ли в двери залы. Впе­ре­ди шла Марья Дмит­ри­ев­на с гра­фом — оба с ве­се­лы­ми ли­ца­ми. Граф с шут­ли­вою веж­ли­во­стью, как‑⁠то по‑⁠ба­лет­но­му, подал округ­лен­ную руку Марье Дмит­ри­ев­не. Он вы­пря­мил­ся, и лицо его оза­ри­лось осо­бен­ною мо­ло­дец­ки‑⁠хит­рою улыб­кой, и как толь­ко до­тан­це­ва­ли по­след­нюю фи­гу­ру эко­се­за, он уда­рил в ла­до­ши му­зы­кан­там и за­кри­чал на хоры, об­ра­ща­ясь к пер­вой скрип­ке:

— Семен! Да­ни­лу Ку­по­ра зна­ешь?

Это был лю­би­мый танец графа, тан­цо­ван­ный им еще в мо­ло­до­сти. (Да­ни­ло Купор была соб­ствен­но одна фи­гу­ра ан­гле­за.)

— Смот­ри­те на папа, — за­кри­ча­ла на всю залу На­та­ша (со­вер­шен­но забыв, что она тан­цу­ет с боль­шим), при­ги­бая к ко­ле­нам свою куд­ря­вую го­лов­ку и за­ли­ва­ясь своим звон­ким сме­хом по всей зале.

Дей­стви­тель­но, все, что толь­ко было в зале, с улыб­кою ра­до­сти смот­ре­ло на ве­се­ло­го ста­рич­ка, ко­то­рый рядом с своею са­но­ви­тою дамой, Ма­рьей Дмит­ри­ев­ной, быв­шей выше его ро­стом, округ­лял руки, в такт по­тря­хи­вая ими, рас­прав­лял плечи, вы­вер­ты­вал ноги, слег­ка при­то­пы­вая, и все более и более рас­пус­кав­ше­ю­ся улыб­кой на своем круг­лом лице при­го­тов­лял зри­те­лей к тому, что будет. Как толь­ко за­слы­ша­лись ве­се­лые, вы­зы­ва­ю­щие звуки Да­ни­лы Ку­по­ра, по­хо­жие на раз­ве­се­ло­го тре­пач­ка, все двери залы вдруг за­ста­ви­лись с одной сто­ро­ны муж­ски­ми, с дру­гой — жен­ски­ми улы­ба­ю­щи­ми­ся ли­ца­ми дво­ро­вых, вы­шед­ших по­смот­реть на ве­се­ля­ще­го­ся ба­ри­на.

— Ба­тюш­ка‑⁠то наш! Орел! — про­го­во­ри­ла гром­ко няня из одной двери.

Граф тан­це­вал хо­ро­шо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хо­те­ла хо­ро­шо тан­це­вать. Ее огром­ное тело сто­я­ло прямо, с опу­щен­ны­ми вниз мощ­ны­ми ру­ка­ми (она пе­ре­да­ла ри­ди­кюль гра­фи­не); толь­ко одно стро­гое, но кра­си­вое лицо ее тан­це­ва­ло. Что вы­ра­жа­лось во всей круг­лой фи­гу­ре графа, у Марьи Дмит­ри­ев­ны вы­ра­жа­лось лишь в более и более улы­ба­ю­щем­ся лице и вздер­ги­ва­ю­щем­ся носе. Но зато, ежели граф, все более и более рас­хо­дясь, пле­нял зри­те­лей не­ожи­дан­но­стью лов­ких вы­вер­тов и лег­ких прыж­ков своих мяг­ких ног, Марья Дмит­ри­ев­на ма­лей­шим усер­ди­ем при дви­же­нии плеч или округ­ле­нии рук в по­во­ро­тах и при­топ­ты­ва­ньях про­из­во­ди­ла не мень­шее впе­чат­ле­ние по за­слу­ге, ко­то­рую ценил вся­кий при ее туч­но­сти и все­гдаш­ней су­ро­во­сти. Пляс­ка ожив­ля­лась все более и более. Ви­за­ви не могли ни на ми­ну­ту об­ра­тить на себя вни­ма­ние и даже не ста­ра­лись о том. Все было за­ня­то гра­фом и Ма­рьею Дмит­ри­ев­ной. На­та­ша дер­га­ла за ру­ка­ва и пла­тье всех при­сут­ство­вав­ших, ко­то­рые и без того не спус­ка­ли глаз с тан­цу­ю­щих, и тре­бо­ва­ла, чтобы смот­ре­ли на па­пень­ку. Граф в про­ме­жут­ках танца тя­же­ло пе­ре­во­дил дух, махал и кри­чал му­зы­кан­там, чтоб они иг­ра­ли ско­рее. Ско­рее, ско­рее и ско­рее, лише, лише и лише раз­вер­ты­вал­ся граф, то на цы­поч­ках, то на каб­лу­ках но­сясь во­круг Марьи Дмит­ри­ев­ны, и, на­ко­нец, по­вер­нув свою даму к ее месту, сде­лал по­след­нее па, под­няв сзади квер­ху свою мяг­кую ногу, скло­нив вспо­тев­шую го­ло­ву с улы­ба­ю­щим­ся лицом и округ­ло раз­мах­нув пра­вою рукою среди гро­хо­та ру­ко­плес­ка­ний и хо­хо­та, осо­бен­но На­та­ши. Оба тан­цо­ра оста­но­ви­лись, тя­же­ло пе­ре­во­дя ды­ха­ние и ути­ра­ясь ба­ти­сто­вы­ми плат­ка­ми.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Бе­ли­ков нерв­но за­су­е­тил­ся и стал оде­вать­ся быст­ро, с вы­ра­же­ни­ем ужаса на лице. Ведь это пер­вый раз в жизни он слы­шал такие гру­бо­сти.

— Мо­же­те го­во­рить, что вам угод­но,  — ска­зал он, вы­хо­дя из пе­ред­ней на пло­щад­ку лест­ни­цы.  — Я дол­жен толь­ко пре­ду­пре­дить вас: быть может, нас слы­шал кто-ни­будь, и, чтобы не пе­ре­тол­ко­ва­ли на­ше­го раз­го­во­ра и чего-ни­будь не вышло, я дол­жен буду до­ло­жить гос­по­ди­ну ди­рек­то­ру со­дер­жа­ние на­ше­го раз­го­во­ра... в глав­ных чер­тах. Я обя­зан это сде­лать.

— До­ло­жить? Сту­пай, до­кла­ды­вай!

Ко­ва­лен­ко схва­тил его сзади за во­рот­ник и пих­нул, и Бе­ли­ков по­ка­тил­ся вниз по лест­ни­це, гремя сво­и­ми ка­ло­ша­ми. Лест­ни­ца была вы­со­кая, кру­тая, но он до­ка­тил­ся до­ни­зу бла­го­по­луч­но; встал и по­тро­гал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он ка­тил­ся по лест­ни­це, вошла Ва­рень­ка и с нею две дамы; они сто­я­ли внизу и гля­де­ли  — и для Бе­ли­ко­ва это было ужас-нее всего. Лучше бы, ка­жет­ся, сло­мать себе шею, обе ноги, чем стать по­сме­ши­щем; ведь те­перь узна­ет весь город, дой­дет до ди­рек­то­ра, по­пе­чи­те­ля,  — ах, как бы чего не вышло!  — на­ри­су­ют новую ка­ри­ка­ту­ру, и кон­чит­ся всё это тем, что при­ка­жут по­дать в от­став­ку...

Когда он под­нял­ся, Ва­рень­ка узна­ла его и, глядя на его смеш­ное лицо, по­мя­тое паль­то, ка­ло­ши, не по­ни­мая, в чем дело, по­ла­гая, что это он упал сам не­ча­ян­но, не удер­жа­лась и за­хо­хо­та­ла на весь дом:

— Ха-ха-ха!

И этим рас­ка­ти­стым, за­лив­ча­тым «ха-ха-ха» за­вер­ши­лось всё: и сва­тов­ство, и зем­ное су­ще­ство­ва­ние Бе­ли­ко­ва. Уже он не слы­шал, что го­во­ри­ла Ва­рень­ка, и ни­че­го не видел. Вер­нув­шись к себе домой, он пре­жде всего убрал со стола порт­рет, а потом лег и уже боль­ше не вста­вал.

Дня через три при­шел ко мне Афа­на­сий и спро­сил, не надо ли по­слать за док­то­ром, так как-де с ба­ри­ном что-то де­ла­ет­ся. Я пошел к Бе­ли­ко­ву. Он лежал под по­ло­гом, укры­тый оде­я­лом, и мол­чал; спро­сишь его, а он толь­ко да или нет  — и боль­ше ни звука. Он лежит, а возле бро­дит Афа­на­сий, мрач­ный, на­хму­рен­ный, и взды­ха­ет глу­бо­ко; а от него вод­кой, как из ка­ба­ка.

Через месяц Бе­ли­ков умер. Хо­ро­ни­ли мы его все, то есть обе гим­на­зии и се­ми­на­рия. Те­перь, когда он лежал в гробу, вы­ра­же­ние у него было крот­кое, при­ят­ное, даже ве­се­лое, точно он был рад, что на­ко­нец его по­ло­жи­ли в фу­тляр, из ко­то­ро­го он уже ни­ко­гда не вый­дет. Да, он до­стиг сво­е­го иде­а­ла! И как бы в честь его во время по­хо­рон была пас­мур­ная, дожд­ли­вая по­го­да, и все мы были в ка­ло­шах и с зон­та­ми. Ва­рень­ка тоже была на по­хо­ро­нах и, когда гроб опус­ка­ли в мо­ги­лу, всплак­ну­ла. Я за­ме­тил, что хох­луш­ки толь­ко пла­чут или хо­хо­чут, сред­не­го же на­стро­е­ния у них не бы­ва­ет.

При­зна­юсь, хо­ро­нить таких людей, как Бе­ли­ков, это боль­шое удо­воль­ствие.

(А. П. Чехов. «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Ну, Тихон, пора! По­ез­жай с богом! (Са­дит­ся.) Са­ди­тесь все!

Ну, про­щай! (Вста­ет, и все вста­ют.)

Ка­ба­нов (под­хо­дя к ма­те­ри). Про­щай­те, ма­мень­ка!

Ка­ба­но­ва (же­стом по­ка­зы­ва­ет на землю). В ноги, в ноги!

Про­щай­ся с женою!

Ка­ба­нов. Про­щай, Катя!

Ка­ба­но­ва. Что на шею-⁠то вис­нешь, бес­стыд­ни­ца! Не с лю­бов­ни­ком про­ща­ешь­ся! Он тебе муж — глава! Аль по­ряд­ку не зна­ешь? В ноги кла­няй­ся!

Ка­ба­нов. Про­щай, сест­ри­ца! (Це­лу­ет­ся с Вар­ва­рой.) Про­щай, Глаша! (Це­лу­ет­ся с Гла­шей.) Про­щай­те, ма­мень­ка! (Кла­ня­ет­ся.)

Ка­ба­но­ва. Про­щай! Даль­ние про­во­ды — лиш­ние слезы.

Ка­ба­но­ва (одна). Мо­ло­дость-⁠то что зна­чит! Смеш­но смот­реть-⁠то даже на них! Кабы не свои, на­сме­я­лась бы до­сы­та. Ни­че­го-⁠то не знают, ни­ка­ко­го по­ряд­ка. Про­стить­ся-⁠то путем не умеют. Хо­ро­шо еще, у кого в доме стар­шие есть, ими дом-⁠то и дер­жит­ся, пока живы. А ведь тоже, глу­пые, на свою волю хотят, а выдут на волю-⁠то, так и пу­та­ют­ся на покор да смех доб­рым людям. Ко­неч­но, кто и по­жа­ле­ет, а боль­ше все сме­ют­ся. Да не сме­ять­ся-⁠то нель­зя; го­стей по­зо­вут, по­са­дить не умеют, да еще, гляди, по­за­бу­дут кого из род­ных. Смех, да и толь­ко! Так-⁠то вот ста­ри­на-⁠то и вы­во­дит­ся. В дру­гой дом и взой­ти-⁠то не хо­чет­ся. А и взой­дешь-⁠то, так плю­нешь да вон ско­рее. Что будет, как ста­ри­ки пе­ре­мрут, как будет свет сто­ять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хо­ро­шо, что не увижу ни­че­го.

Ка­ба­но­ва. Ты вот по­хва­ля­лась, что мужа очень лю­бишь; вижу я те­перь твою лю­бовь-⁠то. Дру­гая хо­ро­шая жена, про­во­див­ши мужа-⁠то, часа пол­то­ра воет, лежит на крыль­це; а тебе, видно, ни­че­го.

Ка­те­ри­на. Не к чему! Да и не умею. Что народ-⁠то сме­шить!

Ка­ба­но­ва. Хит­рость-⁠то не ве­ли­кая. Кабы лю­би­ла, так бы вы­учи­лась. Коли по­ряд­ком не уме­ешь, ты хоть бы при­мер-⁠то этот сде­ла­ла; все-⁠таки при­стой­нее; а то, видно, на сло­вах-⁠то толь­ко. Ну, я богу мо­лить­ся пойду; не ме­шай­те мне.

Вар­ва­ра. Я со двора пойду.

Ка­ба­но­ва (лас­ко­во). А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора при­дет. Еще на­си­дишь­ся!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На Ни­ко­ла­ев­ском мосту ему при­ш­лось еще раз впол­не оч­нуть­ся вслед­ствие од­но­го весь­ма не­при­ят­но­го для него слу­чая. Его плот­но хлест­нул кну­том по спине кучер одной ко­ляс­ки, за то что он чуть-⁠чуть не попал под ло­ша­дей, не­смот­ря на то что кучер раза три или че­ты­ре ему кри­чал. Удар кнута так разо­злил его, что он, от­ско­чив к пе­ри­лам (не­из­вест­но по­че­му он шел по самой се­ре­ди­не моста, где ездят, а не ходят), злоб­но за­скре­же­тал и за­щел­кал зу­ба­ми. Кру­гом, ра­зу­ме­ет­ся, раз­да­вал­ся смех.

— И за дело!

— Вы­жи­га какая-⁠ни­будь.

— Из­вест­но, пья­ным пред­ста­вит­ся да на­роч­но и лезет под ко­ле­са; а ты за него от­ве­чай.

— Тем про­мыш­ля­ют, по­чтен­ный, тем про­мыш­ля­ют...

Но в ту ми­ну­ту, как он стоял у перил и все еще бес­смыс­лен­но и злоб­но смот­рел вслед уда­ляв­шей­ся ко­ляс­ке, по­ти­рая спину, вдруг он по­чув­ство­вал, что кто-⁠то сует ему в руки день­ги. Он по­смот­рел: по­жи­лая куп­чи­ха, в го­лов­ке и коз­ло­вых баш­ма­ках, и с нею де­вуш­ка, в шляп­ке и с зе­ле­ным зон­ти­ком, ве­ро­ят­но дочь. «Прими, ба­тюш­ка, ради Хри­ста». Он взял и они про­шли мимо. Денег дву­гри­вен­ный. По пла­тью и по виду они очень могли при­нять его за ни­ще­го, за на­сто­я­ще­го со­би­ра­те­ля гро­шей на улице, а по­да­че це­ло­го дву­гри­вен­но­го он, на­вер­но, обя­зан был удару кнута, ко­то­рый их раз­жа­ло­бил.

Он зажал дву­гри­вен­ный в руку, про­шел шагов де­сять и обо­ро­тил­ся лицом к (1) ________, по на­прав­ле­нию двор­ца. Небо было без ма­лей­ше­го об­лач­ка, а вода почти го­лу­бая, что на (2) _________ так редко бы­ва­ет. Купол со­бо­ра, ко­то­рый ни с какой точки не об­ри­со­вы­ва­ет­ся лучше, как смот­ря на него от­сю­да, с моста, не до­хо­дя шагов два­дцать до ча­сов­ни, так и сиял, и сквозь чи­стый воз­дух можно было от­чет­ли­во раз­гля­деть даже каж­дое его укра­ше­ние. Боль от кнута утих­ла, и (3) _____________ забыл про удар; одна бес­по­кой­ная и не со­всем ясная мысль за­ни­ма­ла его те­перь ис­клю­чи­тель­но. Он стоял и смот­рел вдаль долго и при­сталь­но; это место было ему осо­бен­но зна­ко­мо. Когда он ходил в уни­вер­си­тет, то обык­но­вен­но, — чаще всего, воз­вра­ща­ясь домой, — слу­ча­лось ему, может быть раз сто, оста­нав­ли­вать­ся имен­но на этом же самом месте при­сталь­но вгля­ды­вать­ся в эту дей­стви­тель­но ве­ли­ко­леп­ную па­но­ра­му и каж­дый раз почти удив­лять­ся од­но­му не­яс­но­му и не­раз­ре­ши­мо­му сво­е­му впе­чат­ле­нию. Не­объ­яс­ни­мым хо­ло­дом веяло на него все­гда от этой ве­ли­ко­леп­ной па­но­ра­мы; духом немым и глу­хим полна была для него эта пыш­ная кар­ти­на... Ди­вил­ся он каж­дый раз сво­е­му угрю­мо­му и за­га­доч­но­му впе­чат­ле­нию и от­кла­ды­вал раз­гад­ку его, не до­ве­ряя себе, в бу­ду­щее. Те­перь вдруг резко вспом­нил он про эти преж­ние свои во­про­сы и не­до­уме­ния, по­ка­за­лось ему, что не не­ча­ян­но он вспом­нил те­перь про них. Уж одно то по­ка­за­лось ему дико и чудно, что он на том же самом месте оста­но­вил­ся, как пре­жде, как будто и дей­стви­тель­но во­об­ра­зил, что может о том же самом мыс­лить те­перь, как и пре­жде, и та­ки­ми же преж­ни­ми те­ма­ми и кар­ти­на­ми ин­те­ре­со­вать­ся, ка­ки­ми ин­те­ре­со­вал­ся... еще так не­дав­но. Даже чуть не смеш­но ему стало и в то же время сда­ви­ло грудь до боли. В какой-⁠то глу­би­не, внизу, где-⁠то чуть видно под но­га­ми, по­ка­за­лось ему те­перь все это преж­нее про­шлое, и преж­ние мысли, и преж­ние за­да­чи, и преж­ние темы, и преж­ние впе­чат­ле­ния, и вся эта па­но­ра­ма, и он сам, и все, все... Ка­за­лось, он уле­тал куда-⁠то вверх, и все ис­че­за­ло в гла­зах его... Сде­лав одно не­воль­ное дви­же­ние рукой, он вдруг ощу­тил в ку­ла­ке своем за­жа­тый дву­гри­вен­ный. Он раз­жал руку, при­сталь­но по­гля­дел на мо­нет­ку, раз­мах­нул­ся и бро­сил ее в воду; затем по­вер­нул­ся и пошел домой. Ему по­ка­за­лось, что он как будто нож­ни­ца­ми от­ре­зал себя сам от всех и всего в эту ми­ну­ту.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дикой. Ишь ты, за­мо­чи­ло всего. (Ку­ли­ги­ну.) От­стань ты от меня! От­стань! (С серд­цем.) Глу­пый че­ло­век!

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ведь от этого, ваше сте­пен­ство, для всех во­об­ще обы­ва­те­лей поль­за.

Дикой. Поди ты прочь! Какая поль­за! Кому нужна эта поль­за?

Ку­ли­гин. Да хоть бы для вас, ваше сте­пен­ство, Савел Про­ко­фьич. Вот бы, су­дарь, на буль­ва­ре, на чи­стом месте, и по­ста­вить. А какой рас­ход? Рас­ход пу­стой: стол­бик ка­мен­ный (по­ка­зы­ва­ет же­ста­ми раз­мер каж­дой вещи), до­щеч­ку мед­ную, такую круг­лую, да шпиль­ку, вот шпиль­ку пря­мую (по­ка­зы­ва­ет же­стом), про­стую самую. Уж я все это при­ла­жу, и цифры вы­ре­жу уже все сам. Те­перь вы, ваше сте­пен­ство, когда из­во­ли­те гу­лять, или про­чие, ко­то­рые гу­ля­ю­щие, сей­час по­дой­де­те и ви­ди­те <...> А то эта­кое место пре­крас­ное, и вид, и все, а как будто пусто. У нас тоже, ваше сте­пен­ство, и про­ез­жие бы­ва­ют, ходят туда наши виды смот­реть, все-⁠таки укра­ше­ние — для глаз оно при­ят­ней.

Дикой. Да что ты ко мне ле­зешь со вся­ким вздо­ром! Может, я с тобой и го­во­рить-⁠то не хочу. Ты дол­жен был пре­жде узнать, в рас­по­ло­же­нии ли я тебя слу­шать, ду­ра­ка, или нет. Что я тебе — ров­ный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важ­ное! Так прямо с рылом-⁠то и лезет раз­го­ва­ри­вать.

Ку­ли­гин. Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я ви­но­ват. А то я для общей поль­зы, ваше сте­пен­ство. Ну, что зна­чит, для об­ще­ства каких-⁠ни­будь руб­лей де­сять! Боль­ше, су­дарь, не по­на­до­бит­ся.

Дикой. А может, ты украсть хо­чешь; кто тебя знает.

Ку­ли­гин. Коли я свои труды хочу даром по­ло­жить, что же я могу украсть, ваше сте­пен­ство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не ска­жет.

Дикой. Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.

Ку­ли­гин. За что, су­дарь, Савел Про­ко­фьич, чест­но­го че­ло­ве­ка оби­жать из­во­ли­те?

Дикой. Отчет, что ли, я стану тебе да­вать! Я и по­важ­ней тебя ни­ко­му от­че­та не даю. Хочу так ду­мать о тебе, так и думаю. Для дру­гих ты чест­ный че­ло­век, а я думаю, что ты раз­бой­ник, вот и все. Хо­те­лось тебе это слы­шать от меня? Так вот слу­шай! Го­во­рю, что раз­бой­ник, и конец! Что ж ты, су­дить­ся, что ли, со мной бу­дешь? Так ты знай, что ты чер­вяк. За­хо­чу — по­ми­лую, за­хо­чу — раз­дав­лю.

Ку­ли­гин. Бог с вами, Савел Про­ко­фьич! Я, су­дарь, ма­лень­кий че­ло­век, меня оби­деть не­дол­го. А я вам вот что до­ло­жу, ваше сте­пен­ство: «И в ру­би­ще по­чтен­на доб­ро­де­тель!»

Дикой.Ты у меня гру­бить не смей! Слы­шишь ты!

Ку­ли­гин. Ни­ка­кой я гру­бо­сти вам, су­дарь, не делаю, а го­во­рю вам по­то­му, что, может быть, вы и взду­ма­е­те когда что-⁠ни­будь для го­ро­да сде­лать. Силы у вас, ваше сте­пен­ство, иного; была б толь­ко воля на доб­рое дело. Вот хоть бы те­перь то возь­мем: у нас грозы ча­стые, а не за­ве­дем мы гро­мо­вых от­во­дов.

Дикой (гордо). Все суета!

Ку­ли­гин. Да какая же суета, когда опыты были.

Дикой. Какие такие там у тебя гро­мо­вые от­во­ды?

Ку­ли­гин. Сталь­ные.

Дикой (с гне­вом). Ну, еще что?

Ку­ли­гин. Шесты сталь­ные.

Дикой (сер­дясь более и более). Слы­шал, что шесты, аспид ты эта­кой; да еще-⁠то что? На­ла­дил: шесты! Ну, а еще что?

Ку­ли­гин. Ни­че­го боль­ше.

Дикой. Да гроза-⁠то что такое по-⁠тво­е­му, а? Ну, го­во­ри!

Ку­ли­гин. Элек­три­че­ство.

Дикой (топ­нув ногой). Какое еще там еле­стри­че­ство! Ну как же ты не раз­бой­ник! Гроза-⁠то нам в на­ка­за­ние по­сы­ла­ет­ся, чтобы мы чув­ство­ва­ли, а ты хо­чешь ше­ста­ми да рож­на­ми ка­ки­ми-⁠то, про­сти гос­по­ди, обо­ро­нять­ся. Что ты, та­та­рин, что ли? Та­та­рин ты? А? го­во­ри! Та­та­рин?

Ку­ли­гин. Савел Про­ко­фьич, ваше сте­пен­ство, Дер­жа­вин ска­зал:

Дикой. А за эти вот слова тебя к го­род­ни­че­му от­пра­вить, так он тебе за­даст! Эй, по­чтен­ные! при­слу­шай­те-⁠ка, что он го­во­рит!

Ку­ли­гин. Не­че­го де­лать, надо по­ко­рить­ся! А вот когда будет у меня мил­ли­он, тогда я по­го­во­рю. (Мах­нув рукой, ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ста­но­вой при­став Семён Ильич Прач­кин ходил по своей ком­на­те из угла в угол и ста­рал­ся за­глу­шить в себе не­при­ят­ное чув­ство. Вчера он за­ез­жал по делу к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку, сел не­ча­ян­но иг­рать в карты и про­иг­рал во­семь руб­лей. Сумма ни­чтож­ная, пу­стяш­ная, но бес жад­но­сти и ко­ры­сто­лю­бия сидел в ухе ста­но­во­го и упре­кал его в рас­то­чи­тель­но­сти.

– Во­семь руб­лей – экая важ­ность! – за­глу­шал в себе Прач­кин этого беса. – Люди и боль­ше про­иг­ры­ва­ют, да ни­че­го. И к тому же день­ги дело на­жив­ное... Съез­дил раз на фаб­ри­ку или в трак­тир Ры­ло­ва, вот тебе и все во­семь, даже ещё боль­ше!

– «Зима... Кре­стья­нин, тор­же­ствуя...» – мо­но­тон­но зуб­рил в со­сед­ней ком­на­те сын ста­но­во­го, Ваня. – «Кре­стья­нин тор­же­ствуя... об­нов­ля­ет путь...»

– Да и отыг­рать­ся можно... Что это там «тор­же­ствуя?»

– «Кре­стья­нин, тор­же­ствуя, об­нов­ля­ет путь... об­нов­ля­ет...»

– «Тор­же­ствуя...» – про­дол­жал раз­мыш­лять Прач­кин. – Вле­пить бы ему де­ся­ток го­ря­чих, так не очень бы тор­же­ство­вал. Чем тор­же­ство­вать, лучше бы по­да­ти ис­прав­но пла­тил... Во­семь руб­лей – экая важ­ность! Не во­семь тысяч, все­гда отыг­рать­ся можно...

– «Его ло­шад­ка, снег почуя... снег почуя, плетётся рысью как-ни­будь...»

– Ещё бы она вскачь по­нес­лась! Рысак какой нашёлся, скажи на ми­лость!

Кляча – кляча и есть... Не­рас­су­ди­тель­ный мужик рад спья­ну ло­шадь гнать, а потом как уго­дит в про­рубь или в овраг, тогда и во­зись с ним... По­ска­чи толь­ко мне, так я тебе та­ко­го ски­пи­да­ру про­пи­шу, что лет пять не за­бу­дешь!..

И зачем это я с ма­лень­кой пошёл? Пойди я с туза треф, не был бы я без двух...

– «Браз­ды пу­ши­стые взры­вая, летит ки­бит­ка уда­лая... браз­ды пу­ши­стые взры­вая...»

– «Взры­вая... Браз­ды взры­вая... браз­ды...» Ска­жет же эта­кую штуку! Поз­во­ля­ют же пи­сать, про­сти гос­по­ди! А всё де­сят­ка, в сущ­но­сти, на­де­ла­ла! При­нес­ли же её черти не во­вре­мя!

– «Вот бе­га­ет дво­ро­вый маль­чик... дво­ро­вый маль­чик, в са­лаз­ки Жучку по­са­див... по­са­див...»

– Стало быть, на­ел­ся, коли бе­га­ет да ба­лу­ет­ся... А у ро­ди­те­лей нет того в уме, чтоб маль­чиш­ку за дело уса­дить. Чем со­ба­ку-то во­зить, лучше бы дрова колол или Свя­щен­ное пи­са­ние читал... И собак тоже раз­ве­ли... ни прой­ти, ни про­ехать! Было бы мне после ужина не са­дить­ся... По­ужи­нать бы, да и уехать...

– «Ему и боль­но и смеш­но, а мать гро­зит... а мать гро­зит ему в окно...»

– Грози, грози... Лень на двор выйти да на­ка­зать... За­дра­ла бы ему шубёнку да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем паль­цем гро­зить... А-то, гляди, вый­дет из него пья­ни­ца... Кто это со­чи­нил? – спро­сил гром­ко Прач­кин.

– Пуш­кин, па­па­ша.

– Пуш­кин? Гм!.. Долж­но быть, чудак какой-ни­будь. Пишут-пишут, а что пишут – и сами не по­ни­ма­ют. Лишь бы на­пи­сать!

– Па­па­ша, мужик муку привёз! – крик­нул Ваня.

– При­нять!

Но и мука не раз­ве­се­ли­ла Прач­ки­на. Чем более он уте­шал себя, тем чув­стви­тель­нее ста­но­ви­лась для него по­те­ря. Так было жалко вось­ми руб­лей, так жалко, точно он в самом деле про­иг­рал во­семь тысяч. Когда Ваня кон­чил урок и умолк, Прач­кин стал у окна и, тоскуя, впе­рил свой пе­чаль­ный взор в снеж­ные су­гро­бы... Но вид су­гро­бов толь­ко рас­те­ре­бил его сер­деч­ную рану. Он на­пом­нил ему о вче­раш­ней по­езд­ке к во­ин­ско­му на­чаль­ни­ку.

За­иг­ра­ла желчь, под­ка­ти­ло под душу... По­треб­ность из­лить на чём-ни­будь своё горе до­стиг­ла сте­пе­ней, не тер­пя­щих от­ла­га­тель­ства. Он не вынес...

– Ваня! – крик­нул он. – Иди, я тебя вы­се­ку за то, что ты вчера стек­ло раз­бил!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Шла весна. Силь­нее при­гре­ва­ло солн­це. На южных скло­нах буг­ров по­та­ял снег, и рыжая от про­шло­год­ней травы земля в пол­день уже по­кры­ва­лась про­зрач­ной си­ре­не­вой дым­кой ис­па­ре­ний. На су­г­ре­вах, на кур­га­нах, из-⁠под врос­ших в су­гли­нок са­мо­род­ных кам­ней по­ка­за­лись пер­вые ярко-⁠зелёные ост­рые рост­ки травы мед­вян­ки. Об­на­жи­лась зябь. С бро­шен­ных зим­них дорог грачи пе­ре­ко­че­ва­ли на гумна, на за­топ­лен­ную талой водой озимь. В логах и бал­ках снег лежал синий, до­вер­ху на­пи­тан­ный вла­гой; от­ту­да всё ещё су­ро­во веяло хо­ло­дом, но уже тонко и пе­ву­че зве­не­ли в ярах под сне­гом не­ви­ди­мые глазу веш­ние ру­чей­ки, и со­всем по-⁠ве­сен­не­му, чуть при­мет­но и нежно за­зе­ле­не­ли в пе­ре­лес­ках ство­лы то­по­лей.

Под­хо­ди­ла ра­бо­чая пора, и с каж­дым днём таяла фо­мин­ская банда. После ночёвки на­ут­ро не­до­счи­ты­ва­лись од­но­го-двух че­ло­век, а од­на­ж­ды сразу скры­лось чуть ли не пол­взво­да; во­семь че­ло­век с ло­ша­дь­ми и во­ору­же­ни­ем от­пра­ви­лись в Ве­шен­скую сда­вать­ся. Надо было па­хать и сеять. Земля звала, тя­ну­ла к ра­бо­те, и мно­гие фо­мин­цы, убе­див­шись в бес­по­лез­но­сти борь­бы, тай­ком по­ки­да­ли банду, разъ­ез­жа­ясь по домам. Оста­вал­ся лихой народ, кому нель­зя было воз­вра­щать­ся, чья вина перед со­вет­ской вла­стью была слиш­ком ве­ли­ка, чтобы можно было рас­счи­ты­вать на про­ще­ние.

К пер­вым чис­лам ап­ре­ля у Фо­ми­на было уже не боль­ше вось­ми­де­ся­ти шести са­бель. Гри­го­рий тоже остал­ся в банде. У него не хва­та­ло му­же­ства явить­ся домой. Он был твёрдо убеждён в том, что дело Фо­ми­на про­иг­ра­но и что рано или позд­но банду разо­бьют. Он знал, что при пер­вом же серьёзном столк­но­ве­нии с какой-⁠либо ре­гу­ляр­ной ка­ва­ле­рий­ской ча­стью Крас­ной Армии они будут раз­гром­ле­ны на­го­ло­ву. И всё же остал­ся под­руч­ным у Фо­ми­на, втай­не на­де­ясь до­тя­нуть как-⁠ни­будь до лета, а тогда за­хва­тить пару луч­ших в банде ло­ша­дей, мах­нуть ночью в Та­тар­ский и от­ту­да вме­сте с Ак­си­ньей — на юг. Степь дон­ская ши­ро­кая, про­сто­ру и не­ез­же­ных дорог в ней много; летом все пути от­кры­ты, и всюду можно найти приют... Думал он, бро­сив где-⁠ни­будь ло­ша­дей, пеш­ком с Ак­си­ньей про­брать­ся на Ку­бань, в пред­го­рья, по­даль­ше от род­ных мест, и там пе­ре­жить смут­ное время. Иного вы­хо­да, ка­за­лось ему, не было.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Че­ты­ре де­рев­ни одна за дру­гой од­но­об­раз­но вы­тя­ну­ты вдоль улицы. Пыль. Садов нет. Нет близ­ко и леса. Хилые па­ли­сад­нич­ки. Кой-где грубо-яркие цвет­ные на­лич­ни­ки. Сви­нья за­чу­хан­ная по­сре­ди улицы че­шет­ся о во­до­про­вод­ную ко­лон­ку. Мер­ная ве­ре­ни­ца гусей разом обёрты­ва­ет­ся вслед про­мчав­шей­ся ве­ло­си­пед­ной тени и шлёт ей друж­ный во­ин­ствен­ный клич. Де­я­тель­ные куры рас­ка­пы­ва­ют улицу и зады, ища себе корму.

На хилый ку­рят­ник по­хо­жа и ма­га­зин­ная будка села Кон­стан­ти­но­ва. Селёдка. Всех сор­тов водка. Кон­фе­ты-по­ду­шеч­ки слип­ши­е­ся, каких уже пят­на­дцать лет нигде не едят. Чёрных бу­ха­нок булы­ги, уве­си­стей вдвое, чем в го­ро­де, не ножу, а то­по­ру под стать.

В избе Есе­ни­ных – убо­гие пе­ре­го­род­ки не до по­тол­ка, чу­лан­чи­ки, кле­туш­ки, даже ком­на­той не назовёшь ни одну. В ого­ро­де – сле­пой са­рай­чик, да бань­ка сто­я­ла пре­жде, сюда в те­мень за­би­рал­ся Сер­гей и скла­ды­вал пер­вые стихи. За пряс­ла­ми – обык­но­вен­ное поль­це.

Я иду по де­рев­не этой, каких много и много, где и сей­час все жи­ву­щие за­ня­ты хле­бом, на­жи­вой и че­сто­лю­би­ем перед со­се­дя­ми, – и вол­ну­юсь: не­бес­ный огонь опа­лил од­на­ж­ды эту окрест­ность, и ещё се­год­ня он об­жи­га­ет

мне щёки здесь. Я вы­хо­жу на ок­ский ко­со­гор, смот­рю вдаль и див­люсь: не­уже­ли об этой далёкой тёмной по­лос­ке хво­ро­стов­ско­го леса можно было так за­га­доч­но ска­зать:

И об этих лу­го­вых пет­лях спо­кой­ной Оки:

Какой же сли­ток та­лан­та мет­нул Тво­рец сюда, в эту и збу, в э то с ердце де­ре­вен­ско­го драч­ли­во­го парня, чтобы тот, по­трясённый, нашёл столь­кое для кра­со­ты – у печи, в хлеву, на гумне, за око­ли­цей, – кра­со­ты, ко­то­рую ты­ся­чу лет топ­чут и не за­ме­ча­ют?..

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Смот­рю на цве­ток жас­ми­на. Его чи­сто­та, неж­ность и тон­кость не­прав­до­по­доб­ны, глаз не уста­ет лю­бо­вать­ся им. Кроме того, он ис­то­ча­ет не­по­вто­ри­мый во всей мно­го­об­раз­ной при­ро­де, толь­ко ему, жас­ми­ну, при­су­щий аро­мат. Его кон­струк­ция про­ста и стро­га, он по­стро­ен по за­ко­нам сим­мет­рии, его че­ты­ре ле­пест­ка, рас­по­ло­жен­ные кре­сто­об­раз­но, как бы впи­сы­ва­ют­ся в услов­ный круг.

Всё это – и белые ле­пест­ки, и жёлтая серд­це­ви­на, и даже сам аро­мат, – всё это со­зда­но при ис­поль­зо­ва­нии ста четырёх эле­мен­тов таб­ли­цы Мен­де­ле­е­ва путём хит­ро­ум­ных (или ге­ни­аль­ных?) ком­би­на­ций. Ни один эле­мент в чи­стом виде жас­ми­ном не пах­нет. Ни один эле­мент не может про­из­ве­сти такое же эс­те­ти­че­ское воз­дей­ствие, какое про­из­во­дит живой цве­ток.

Ну, ко­неч­но. Ведь и буквы, бу­дучи рас­сы­пан­ны­ми, не зна­чат ни­че­го. Возьмём хотя бы такой без­душ­ный и бес­чув­ствен­ный, бес­цвет­ный набор букв:

в, з, ы, з, ш, х, о, м, у, д, н, и, о, ы, р, а, д, с, в, к, о, у, ь, н, о, м, р, о, к, н, ж, ы, и, й, ж, у, ь, и, е, я, ж, у, ь, и, е, я, ж, с, ч, б, ш, ь, о, ч, н, х, а, т, и, у, с, п, ы, ж, я, н, е, м, ж, л, е, н, в, о, у, г б, и, в, з, д, я, з, с, а, д, з, е, в, з, ю, о, е, о, г, и, п, р, ш, о.

Уви­дим ли мы, читая эти буквы, какую-ни­будь кар­ти­ну, тем более пре­крас­ную? Услы­шим ли пре­лесть чёрной ночи, её ти­ши­ну? Воз­ник­нет ли перед нами мер­ца­ние звёзд, по­чув­ству­ем ли мы в гор­та­ни про­хла­ду ноч­но­го све­же­го воз­ду­ха, а на серд­це не­изъ­яс­ни­мую тре­во­гу и сла­дость?

Но вот буквы ме­ня­ют­ся ме­ста­ми, груп­пи­ру­ют­ся, со­от­вет­ству­ю­щим об­ра­зом ком­би­ни­ру­ют­ся, и мы чи­та­ем, шеп­чем про себя, по­вто­ря­ем вслух:

Не ана­ло­гич­ным ли об­ра­зом пе­ре­груп­пи­ро­вы­ва­ют­ся и эле­мен­ты Мен­де­ле­е­вой таб­ли­цы, чтобы из их без­душ­ной, бес­чув­ствен­ной рос­сы­пи по­лу­чил­ся живой, бла­го­уха­ю­щий цве­ток жас­ми­на?

Те­перь по­ста­вим себе во­прос: сколь­ко мил­ли­о­нов лет нужно встря­хи­вать на под­но­се и пе­ре­ме­ши­вать рас­сы­пан­ные буквы, чтобы они сами сло­жи­лись в конце кон­цов в ге­ни­аль­ное <…> чет­ве­ро­сти­шие?

Или в поэму «Демон»? Или в це­ло­го Гёте?

Не знаю, как там с цвет­ком, но для того чтобы из рас­сы­пан­ных букв по­лу­чи­лось ге­ни­аль­ное сти­хо­тво­ре­ние, нужен – как ни пе­чаль­но в этом при­зна­вать­ся – поэт.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лёжа на гумне в омёте, долго читал – и вдруг воз­му­ти­ло. Опять с ран­не­го утра читаю, опять с кни­гой в руках! И так изо дня в день, с са­мо­го дет­ства! Пол­жиз­ни про­жил в каком-то не­су­ще­ству­ю­щем мире, среди людей, ни­ко­гда не быв­ших, вы­ду­ман­ных, вол­ну­ясь их судь­ба­ми, их ра­до­стя­ми и пе­ча­ля­ми, как сво­и­ми соб­ствен­ны­ми, до мо­ги­лы свя­зав себя с Ав­ра­амом и Иса­а­ком, с пе­лаз­га­ми и этрус­ка­ми, с Со­кра­том и Юлием Це­за­рем, Гам­ле­том и Данте, Грет­хен и Чац­ким, Со­ба­ке­ви­чем и Офе­ли­ей, Пе­чо­ри­ным и На­та­шей Ро­сто­вой! И как те­перь разо­брать­ся среди дей­стви­тель­ных и вы­мыш­лен­ных спут­ни­ков моего зем­но­го су­ще­ство­ва­ния? Как раз­де­лить их, как опре­де­лить сте­пе­ни их вли­я­ния на меня?

Я читал, жил чу­жи­ми вы­дум­ка­ми, а поле, усадь­ба, де­рев­ня, му­жи­ки, ло­ша­ди, мухи, шмели, птицы, об­ла­ка – всё жило своей соб­ствен­ной, на­сто­я­щей жиз­нью. И вот я вне­зап­но по­чув­ство­вал это и оч­нул­ся от книж­но­го на­ва­жде­ния, от­бро­сил книгу в со­ло­му и с удив­ле­ни­ем и с ра­до­стью, ка­ки­ми-то но­вы­ми гла­за­ми смот­рю кру­гом, остро вижу, слышу, обо­няю, – глав­ное, чув­ствую что-то не­обык­но­вен­но про­стое и в то же время не­обык­но­вен­но слож­ное, то глу­бо­кое, чу­дес­ное, не­вы­ра­зи­мое, что есть в жизни и во мне самом и о чём ни­ко­гда не пишут как сле­ду­ет в кни­гах.

Пока я читал, в при­ро­де со­кро­вен­но шли из­ме­не­ния. Было сол­неч­но, празд­нич­но; те­перь всё по­мерк­ло, стих­ло. В небе мало-по­ма­лу со­бра­лись об­ла­ка и тучки, кое-где, – осо­бен­но к югу, – ещё свет­лые, кра­си­вые, а к за­па­ду, за де­рев­ней, за её ло­зи­на­ми, дож­де­вые, си­не­ва­тые, скуч­ные. Тепло, мягко пах­нет далёким по­ле­вым дождём.

В саду поёт одна ивол­га.

По сухой фи­о­ле­то­вой до­ро­ге, про­ле­га­ю­щей между гум­ном и садом, воз­вра­ща­ет­ся с по­го­ста мужик. На плече белая же­лез­ная ло­па­та с при­лип­шим к ней синим чер­нозёмом. Лицо по­мо­ло­дев­шее, ясное. Шапка сдви­ну­та с пот­но­го лба.

– На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил! – бодро го­во­рит он. – Доб­ро­го здо­ро­вья. Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те?

Он счаст­лив. Чем? Толь­ко тем, что живёт на свете, то есть со­вер­ша­ет нечто самое не­по­сти­жи­мое в мире.

В саду поёт ивол­га. Всё про­чее стих­ло, смолк­ло, даже пе­ту­хов не слыш­но. Одна она поёт – не спеша вы­во­дит иг­ри­вые трели. Зачем, для кого? Для себя ли, для той ли жизни, ко­то­рой сто лет живёт сад, усадь­ба? А может быть, эта усадь­ба живёт для её флей­то­во­го пения?

«На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил». А разве де­воч­ка об этом знает? Му­жи­ку ка­жет­ся, что знает, и, может быть, он прав. Мужик к ве­че­ру за­бу­дет об этом кусте, – для кого же он будет цве­сти? А ведь будет цве­сти, и будет ка­зать­ся, что не­да­ром, а для кого-то и для чего-то.

«Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те». А зачем вы­ду­мы­вать? Зачем ге­ро­и­ни и герои? Зачем роман, по­весть, с за­вяз­кой и раз­вяз­кой? Веч­ная бо­язнь по­ка­зать­ся не­до­ста­точ­но книж­ным, не­до­ста­точ­но по­хо­жим на тех, что про­слав­ле­ны! И веч­ная мука – вечно мол­чать, не го­во­рить как раз о том, что есть ис­тин­но твоё и един­ствен­но на­сто­я­щее, тре­бу­ю­щее наи­бо­лее за­кон­но вы­ра­же­ния, то есть следа, во­пло­ще­ния и со­хра­не­ния хотя бы в слове!

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Кто не про­кли­нал стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей, кто с ними не бра­ни­вал­ся? Кто, в ми­ну­ту гнева, не тре­бо­вал от них ро­ко­вой книги, дабы впи­сать в оную свою бес­по­лез­ную жа­ло­бу на при­тес­не­ние, гру­бость и не­ис­прав­ность? Кто не по­чи­та­ет их из­вер­га­ми че­ло­ве­че­ско­го рода, рав­ны­ми по­кой­ным по­дья­чим или, по край­ней мере, му­ром­ским раз­бой­ни­кам? Будем, од­на­ко, спра­вед­ли­вы, по­ста­ра­ем­ся войти в их по­ло­же­ние и, может быть, ста­нем су­дить о них го­раз­до снис­хо­ди­тель­нее. Что такое стан­ци­он­ный смот­ри­тель? Сущий му­че­ник че­тыр­на­дца­то­го клас­са, ограждённый своим чином токмо от по­бо­ев, и то не все­гда (ссы­ла­юсь на со­весть моих чи­та­те­лей). Ка­ко­ва долж­ность сего дик­та­то­ра, как на­зы­ва­ет его шут­ли­во князь Вя­зем­ский? Не на­сто­я­щая ли ка­тор­га? Покою ни днём, ни ночью. Всю до­са­ду, на­коп­лен­ную во время скуч­ной езды, пу­те­ше­ствен­ник вы­ме­ща­ет на смот­ри­те­ле. По­го­да не­снос­ная, до­ро­га сквер­ная, ямщик упря­мый, ло­ша­ди не везут  — а ви­но­ват смот­ри­тель. Входя в бед­ное его жи­ли­ще, про­ез­жа­ю­щий смот­рит на него как на врага; хо­ро­шо, если удаст­ся ему скоро из­ба­вить­ся от не­про­ше­но­го гостя; но если не слу­чит­ся ло­ша­дей?.. боже! какие ру­га­тель­ства, какие угро­зы по­сып­лют­ся на его го­ло­ву! В дождь и сля­коть при­нуж­ден он бе­гать по дво­рам; в бурю, в кре­щен­ский мороз ухо­дит он в сени, чтоб толь­ко на ми­ну­ту от­дох­нуть от крика и толч­ков раз­дражённого по­сто­яль­ца. При­ез­жа­ет ге­не­рал; дро­жа­щий смот­ри­тель отдаёт ему две по­след­ние трой­ки, в том числе ку­рьер­скую. Ге­не­рал едет, не ска­зав ему спа­си­бо. Чрез пять минут  — ко­ло­коль­чик!.. и фельдъ­егерь бро­са­ет ему на стол свою по­до­рож­ную!.. Вник­нем во всё это хо­ро­шень­ко, и вме­сто не­го­до­ва­ния серд­це наше ис­пол­нит­ся ис­крен­ним со­стра­да­ни­ем. Ещё не­сколь­ко слов: в те­че­ние два­дца­ти лет сряду изъ­ез­дил я Рос­сию по всем на­прав­ле­ни­ям; почти все поч­то­вые трак­ты мне из­вест­ны; не­сколь­ко по­ко­ле­ний ям­щи­ков мне зна­ко­мы; ред­ко­го смот­ри­те­ля не знаю я в лицо, с ред­ким не имел я дела; лю­бо­пыт­ный запас пу­те­вых моих на­блю­де­ний на­де­юсь из­дать в не­про­дол­жи­тель­ном вре­ме­ни; по­ка­мест скажу толь­ко, что со­сло­вие стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей пред­став­ле­но об­ще­му мне­нию в самом лож­ном виде. Сии столь окле­ве­тан­ные смот­ри­те­ли во­об­ще суть люди мир­ные, от при­ро­ды услуж­ли­вые, склон­ные к об­ще­жи­тию, скром­ные в при­тя­за­ни­ях на по­че­сти и не слиш­ком среб­ро­лю­би­вые. Из их раз­го­во­ров (коими некста­ти пре­не­бре­га­ют гос­по­да про­ез­жа­ю­щие) можно по­черп­нуть много лю­бо­пыт­но­го и по­учи­тель­но­го. Что ка­са­ет­ся до меня, то, при­зна­юсь, я пред­по­чи­таю их бе­се­ду речам ка­ко­го-ни­будь чи­нов­ни­ка 6-го клас­са, сле­ду­ю­ще­го по казённой на­доб­но­сти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ло­па­хин. Пришёл поезд, слава Богу. Ко­то­рый час?

Ду­ня­ша. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже свет­ло.

Ло­па­хин. На сколь­ко же это опоз­дал поезд? Часа на два, по край­ней мере. (Зе­ва­ет и по­тя­ги­ва­ет­ся.) Я-⁠то хорош, ка­ко­го ду­ра­ка сва­лял! На­роч­но при­е­хал сюда, чтобы на стан­ции встре­тить, и вдруг про­спал... Сидя уснул. До­са­да... Хоть бы ты меня раз­бу­ди­ла.

Ду­ня­ша. Я ду­ма­ла, что вы уеха­ли. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Вот, ка­жет­ся, уже едут.

Ло­па­хин. (При­слу­ши­ва­ет­ся.) Нет... Багаж по­лу­чить, то да сё...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на про­жи­ла за гра­ни­цей пять лет, не знаю, какая она те­перь стала... Хо­ро­ший она че­ло­век. Лёгкий, про­стой че­ло­век. Помню, когда я был маль­чон­ком лет пят­на­дца­ти, отец мой по­кой­ный — он тогда здесь на де­рев­не в лавке тор­го­вал — уда­рил меня по лицу ку­ла­ком, кровь пошла из носу... Мы тогда вме­сте при­шли зачем-⁠то во двор, и он вы­пив­ши был. Лю­бовь Ан­дре­ев­на, как сей­час помню, ещё мо­ло­день­кая, такая ху­день­кая, под­ве­ла меня к ру­ко­мой­ни­ку, вот в этой самой ком­на­те, в дет­ской. «Не плачь, го­во­рит, му­жи­чок, до сва­дьбы заживёт...»

Му­жи­чок... Отец мой, прав­да, мужик был, а я вот в белой жи­лет­ке, жёлтых баш­ма­ках. Со сви­ным рылом в ка­лаш­ный ряд... Толь­ко что вот бо­га­тый, денег много, а ежели по­ду­мать и разо­брать­ся, то мужик му­жи­ком... (Пе­ре­ли­сты­ва­ет книгу.) Читал вот книгу и ни­че­го не понял. Читал и за­снул.

Ду­ня­ша. А со­ба­ки всю ночь не спали, чуют, что хо­зя­е­ва едут.

Ло­па­хин. Что ты, Ду­ня­ша, такая...

Ду­ня­ша. Руки тря­сут­ся. Я в об­мо­рок упаду.

Ло­па­хин. Очень уж ты неж­ная, Ду­ня­ша. И оде­ва­ешь­ся, как ба­рыш­ня, и причёска тоже. Так нель­зя. Надо себя пом­нить.

Епи­хо­дов. (Под­ни­ма­ет букет.) Вот са­дов­ник при­слал, го­во­рит, в сто­ло­вой по­ста­вить. (Отдаёт Ду­ня­ше букет.)

Ло­па­хин. И квасу мне при­несёшь.

Ду­ня­ша. Слу­шаю. (Ухо­дит.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я в этот день пошёл на охоту ча­са­ми че­тырь­мя позд­нее обык­но­вен­но­го и сле­ду­ю­щие три дня провёл у Хоря. Меня за­ни­ма­ли новые мои зна­ком­цы. Не знаю, чем я за­слу­жил их до­ве­рие, но они не­при­нуждённо раз­го­ва­ри­ва­ли со мной. Я с удо­воль­стви­ем слу­шал их и на­блю­дал за ними. Оба при­я­те­ля ни­сколь­ко не по­хо­ди­ли друг на друга. Хорь был че­ло­век по­ло­жи­тель­ный, прак­ти­че­ский, ад­ми­ни­стра­тив­ная го­ло­ва, ра­ци­о­на­лист; Ка­ли­ныч, на­про­тив, при­над­ле­жал к числу иде­а­ли­стов, ро­ман­ти­ков, людей вос­тор­жен­ных и меч­та­тель­ных. Хорь по­ни­мал дей­стви­тель­ность, то есть: об­стро­ил­ся, на­ко­пил день­жон­ку, ладил с ба­ри­ном и с про­чи­ми вла­стя­ми; Ка­ли­ныч ходил в лап­тях и пе­ре­би­вал­ся кое-как. Хорь рас­пло­дил боль­шое се­мей­ство, по­кор­ное и еди­но­душ­ное; у Ка­ли­ны­ча была когда-то жена, ко­то­рой он бо­ял­ся, а детей и не бы­ва­ло в овсе. Хорь на­сквозь видел г-на По­лу­ты­ки­на; Ка­ли­ныч бла­го­го­вел перед своим гос­по­ди­ном. Хорь любил Ка­ли­ны­ча и ока­зы­вал ему по­кро­ви­тель­ство; Ка­ли­ныч любил и ува­жал Хоря. Хорь го­во­рил мало, по­сме­и­вал­ся и ра­зу­мел про себя; Ка­ли­ныч объ­яс­нял­ся с жаром, хотя и не пел со­ловьём, как бой­кий фаб­рич­ный че­ло­век... Но Ка­ли­ныч был одарён пре­иму­ще­ства­ми, ко­то­рые при­зна­вал сам Хорь, на­при­мер: он за­го­ва­ри­вал кровь, испуг, бе­шен­ство, вы­го­нял чер­вей; пчёлы ему да­лись, рука у него была лёгкая. Хорь при мне по­про­сил его вве­сти в ко­нюш­ню но­во­куп­лен­ную ло­шадь, и Ка­ли­ныч с доб­ро­со­вест­ною важ­но­стью ис­пол­нил прось­бу ста­ро­го скеп­ти­ка. Ка­ли­ныч стоял ближе к при­ро­де; Хорь же  — к людям, к об­ще­ству; Ка­ли­ныч не любил рас­суж­дать и всему верил слепо; Хорь воз­вы­шал­ся даже до иро­ни­че­ской точки зре­ния на жизнь. Он много видел, много знал, и от него я мно­го­му на­учил­ся. На­при­мер, из его рас­ска­зов узнал я, что каж­дое лето, перед по­ко­сом, по­яв­ля­ет­ся в де­рев­нях не­боль­шая те­леж­ка осо­бен­но­го вида. В этой те­леж­ке сидит че­ло­век в каф­та­не и продаёт косы. На на­лич­ные день­ги он берёт рубль два­дцать пять ко­пе­ек – пол­то­ра рубля ас­сиг­на­ци­я­ми; в долг  — три рубля и цел­ко­вый. Все му­жи­ки, ра­зу­ме­ет­ся, берут у него в долг. Через две-три не­де­ли он по­яв­ля­ет­ся снова и тре­бу­ет денег. У му­жи­ка овёс толь­ко что ско­шен, стало быть, за­пла­тить есть чем; он идёт с куп­цом в кабак и там уже рас­пла­чи­ва­ет­ся. Иные по­ме­щи­ки взду­ма­ли было по­ку­пать сами косы на на­лич­ные день­ги и раз­да­вать в долг му­жи­кам по той же цене; но му­жи­ки ока­за­лись не­до­воль­ны­ми и даже впали в уны­ние; их ли­ша­ли удо­воль­ствия щёлкать по косе, при­слу­ши­вать­ся, перевёрты­вать её в руках и раз два­дцать спро­сить у плу­то­ва­то­го ме­ща­ни­на-про­дав­ца: «А что, малый, коса-то не боль­но того?»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Дви­же­ния его, когда он был даже встре­во­жен, сдер­жи­ва­лись также мяг­ко­стью и не лишённою сво­е­го рода гра­ции ленью. Если на лицо на­бе­га­ла из души туча за­бо­ты, взгляд ту­ма­нил­ся, на лбу яв­ля­лись склад­ки, на­чи­на­лась игра со­мне­ний, пе­ча­ли, ис­пу­га; но редко тре­во­га эта за­сты­ва­ла в форме опре­делённой идеи, ещё реже пре­вра­ща­лась в на­ме­ре­ние. Вся тре­во­га раз­ре­ша­лась вздо­хом и за­ми­ра­ла в апа­тии или в дре­мо­те.

Как шел до­маш­ний ко­стюм Об­ло­мо­ва к по­кой­ным чер­там лица его и к из­не­жен­но­му телу! На нём был халат из пер­сид­ской ма­те­рии, на­сто­я­щий во­сточ­ный халат, без ма­лей­ше­го на­ме­ка на Ев­ро­пу, без ки­стей, без бар­ха­та, без талии, весь­ма по­ме­сти­тель­ный, так что и Об­ло­мов мог два­жды за­вер­нуть­ся в него. Ру­ка­ва, по не­из­мен­ной ази­ат­ской моде, шли от паль­цев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утра­тил свою пер­во­на­чаль­ную све­жесть и ме­ста­ми за­ме­нил свой пер­во­быт­ный, есте­ствен­ный лоск дру­гим, бла­го­при­об­ре­тен­ным, но всё ещё со­хра­нял яр­кость во­сточ­ной крас­ки и проч­ность ткани.

Халат имел в гла­зах Об­ло­мо­ва тьму не­оце­нен­ных до­сто­инств: он мягок, гибок; тело не чув­ству­ет его на себе; он, как по­слуш­ный раб, по­ко­ря­ет­ся са­мо­ма­лей­ше­му дви­же­нию тела.

Об­ло­мов все­гда ходил дома без гал­сту­ка и без жи­ле­та, по­то­му что любил про­стор и при­во­лье. Туфли на нём были длин­ные, мяг­кие и ши­ро­кие; когда он, не глядя, опус­кал ноги с по­сте­ли на пол, то не­пре­мен­но по­па­дал в них сразу.

Ле­жа­нье у Ильи Ильи­ча не было ни не­об­хо­ди­мо­стью, как у боль­но­го или как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый хочет спать, ни слу­чай­но­стью, как у того, кто устал, ни на­сла­жде­ни­ем, как у лен­тяя: это было его нор­маль­ным со­сто­я­ни­ем. Когда он был дома — а он был почти все­гда дома, — он всё лежал, и всё по­сто­ян­но в одной ком­на­те, где мы его нашли, слу­жив­шей ему спаль­ней, ка­би­не­том и при­ем­ной. У него было ещё три ком­на­ты, но он редко туда за­гля­ды­вал, утром разве, и то не вся­кий день, когда че­ло­век мёл ка­би­нет его, чего вся­кий день не де­ла­лось. В тех ком­на­тах ме­бель за­кры­та была чех­ла­ми, шторы спу­ще­ны.

Ком­на­та, где лежал Илья Ильич, с пер­во­го взгля­да ка­за­лась пре­крас­но убран­ною. Там сто­я­ло бюро крас­но­го де­ре­ва, два ди­ва­на, оби­тые шел­ко­вою ма­те­ри­ею, кра­си­вые ширмы с вы­ши­ты­ми не­бы­ва­лы­ми в при­ро­де пти­ца­ми и пло­да­ми. Были там шёлко­вые за­на­ве­сы, ковры, не­сколь­ко кар­тин, брон­за, фар­фор и мно­же­ство кра­си­вых ме­ло­чей.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю. 

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Захар не ста­рал­ся из­ме­нить не толь­ко дан­но­го ему богом об­ра­за, но и сво­е­го ко­стю­ма, в ко­то­ром ходил в де­рев­не. Пла­тье ему ши­лось по вы­ве­зен­но­му им из де­рев­ни об­раз­цу. Серый сюр­тук и жилет нра­ви­лись ему и по­то­му, что в этой по­лу­фор­мен­ной одеж­де он видел сла­бое вос­по­ми­на­ние ли­вреи, ко­то­рую он носил не­ко­гда, про­во­жая по­кой­ных гос­под в цер­ковь или в гости; а ли­врея в вос­по­ми­на­ни­ях его была един­ствен­ною пред­ста­ви­тель­ни­цею до­сто­ин­ства дома Об­ло­мо­вых.

Более ничто не на­по­ми­на­ло ста­ри­ку бар­ско­го ши­ро­ко­го и по­кой­но­го быта в глуши де­рев­ни. Ста­рые гос­по­да умер­ли, фа­миль­ные порт­ре­ты оста­лись дома и, чай, ва­ля­ют­ся где-⁠ни­будь на чер­да­ке; пре­да­ния о ста­рин­ном быте и важ­но­сти фа­ми­лии всё глох­нут или живут толь­ко в па­мя­ти не­мно­гих, остав­ших­ся в де­рев­не же ста­ри­ков. По­это­му для За­ха­ра дорог был серый сюр­тук: в нём да ещё в кое-⁠каких при­зна­ках, со­хра­нив­ших­ся в лице и ма­не­рах ба­ри­на, на­по­ми­нав­ших его ро­ди­те­лей, и в его ка­при­зах, на ко­то­рые хотя он и вор­чал, и про себя и вслух, но ко­то­рые между тем ува­жал внут­рен­не, как про­яв­ле­ние бар­ской воли, гос­под­ско­го права, видел он сла­бые намёки на от­жив­шее ве­ли­чие.

Без этих ка­при­зов он как-⁠то не чув­ство­вал над собой ба­ри­на; без них ничто не вос­кре­ша­ло мо­ло­до­сти его, де­рев­ни, ко­то­рую они по­ки­ну­ли давно, и пре­да­ний об этом ста­рин­ном доме, един­ствен­ной хро­ни­ки, ведённой ста­ры­ми слу­га­ми, нянь­ка­ми, мам­ка­ми и пе­ре­да­ва­е­мой из рода в род.

Дом Об­ло­мо­вых был когда-⁠то богат и зна­ме­нит в своей сто­ро­не, но потом, бог знает от­че­го, всё бед­нел, мель­чал и на­ко­нец не­за­мет­но по­те­рял­ся между не ста­ры­ми дво­рян­ски­ми до­ма­ми. Толь­ко по­се­дев­шие слуги дома хра­ни­ли и пе­ре­да­ва­ли друг другу вер­ную па­мять о ми­нув­шем, до­ро­жа ею, как свя­ты­нею.

Вот от­че­го Захар так любил свой серый сюр­тук. Может быть, и ба­кен­бар­да­ми сво­и­ми он до­ро­жил по­то­му, что видел в дет­стве своём много ста­рых слуг с этим ста­рин­ным, ари­сто­кра­ти­че­ским укра­ше­ни­ем.

Илья Ильич, по­гружённый в за­дум­чи­вость, долго не за­ме­чал За­ха­ра. Захар стоял перед ним молча. На­ко­нец он каш­ля­нул.

— Что ты? — спро­сил Илья Ильич.

— Ведь вы звали?

— Звал? Зачем же это я звал — не помню! — от­ве­чал он по­тя­ги­ва­ясь. — Поди пока к себе, а я вспом­ню.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Счаст­ли­вое рас­по­ло­же­ние духа на­чаль­ства после смот­ра пе­ре­шло и к сол­да­там. Рота шла ве­се­ло. Со всех сто­рон пе­ре­го­ва­ри­ва­лись сол­дат­ские го­ло­са.

— Как же ска­зы­ва­ли, Ку­ту­зов кри­вой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кри­вой.

— Не... брат, гла­за­стей тебя, и са­по­ги и подвёртки, все огля­дел...

— Как он, бра­тец ты мой, гля­нет на ноги мне... ну! думаю...

— А дру­гой-то, ав­стри­як, с ним был, слов­но мелом вы­ма­зан. Как мука, белый! Я чай, как аму­ни­цию чи­стят!

— А что, Фе­де­шоу!.. ска­зы­вал он, что ли, когда стра­же­нье начнётся? ты ближе стоял? Го­во­ри­ли всё, в Бру­но­ве сам Бу­на­парт стоит.

— Бу­на­парт стоит! ишь врёт, дура! Чего не знает! Те­перь прус­сак бун­ту­ет. Ав­стри­як его, зна­чит, усми­ря­ет. Как он за­ми­рит­ся, тогда и с Бу­на­пар­том война от­кро­ет­ся. А то, го­во­рит, в Бру­но­ве Бу­на­парт стоит! То-⁠то и видно, что дурак, ты слу­шай боль­ше.

— Вишь, черти квар­ти­рье­ры! Пятая рота, гляди, уже в де­рев­ню за­во­ра­чи­ва­ет, они кашу сва­рят, а мы ещё до места не дойдём.

— Дай су­ха­ри­ка-⁠то, чёрт.

— А та­ба­ку-⁠то вчера дал? То-⁠то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

— Хоть бы при­вал сде­ла­ли, а то ещё вёрст пять пропрём не емши.

— То-⁠то любо было, как немцы нам ко­ляс­ки по­да­ва­ли. Едешь, знай: важно!

— А здесь, бра­тец, народ вовсе огол­те­лый пошёл. Там всё как будто поляк был, всё рус­ской ко­ро­ны; а нынче, брат, сплош­ной немец пошёл.

— Пе­сен­ни­ки, вперёд! — по­слы­шал­ся крик ка­пи­та­на.

И перед роту с раз­ных рядов вы­бе­жа­ло че­ло­век два­дцать. Ба­ра­бан­щик-⁠за­пе­ва­ло обер­нул­ся лицом к пе­сен­ни­кам, и, мах­нув рукой, за­тя­нул про­тяж­ную сол­дат­скую песню, на­чи­нав­шу­ю­ся: «Не заря ли, сол­ныш­ко за­ни­ма­ло­ся...» и кон­чав­шу­ю­ся сло­ва­ми «То-⁠то, брат­цы, будет слава нам с Ка­мен­ски­им-⁠отцом...» Песня эта была сло­же­на в Тур­ции и пе­лась те­перь в Ав­стрии, толь­ко с тем из­ме­не­ни­ем, что на место «Ка­мен­ски­им-⁠отцом» встав­ля­ли слова: «Ку­ту­зо­вым-⁠отцом».

Ото­рвав по-⁠сол­дат­ски эти по­след­ние слова и мах­нув ру­ка­ми, как будто он бро­сал что-⁠то на землю, ба­ра­бан­щик, сухой и кра­си­вый сол­дат лет со­ро­ка, стро­го огля­нул сол­дат-⁠пе­сен­ни­ков и за­жму­рил­ся. Потом, убе­див­шись, что все глаза устрем­ле­ны на него, он как будто бе­реж­но при­под­нял обе­и­ми ру­ка­ми какую-⁠то не­ви­ди­мую дра­го­цен­ную вещь над го­ло­вой, по­дер­жал её так не­сколь­ко се­кунд и вдруг от­ча­ян­но бро­сил её: Ах вы, сени мои, сени!

«Сени новые мои...», — под­хва­ти­ли два­дцать го­ло­сов, и ло­жеч­ник, не­смот­ря на тя­жесть аму­ни­ции, резко вы­ско­чил вперёд и пошёл задом перед ротой, по­ше­ве­ли­вая пле­ча­ми и угро­жая кому-⁠то лож­ка­ми. Сол­да­ты, в такт песни раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, шли про­стор­ным шагом, не­воль­но по­па­дая в ногу. Сзади роты по­слы­ша­лись звуки колёс, по­хрус­ки­ва­нье рес­сор и топот ло­ша­дей. Ку­ту­зов со сви­той воз­вра­щал­ся в город.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Тро­фи­мов. Гос­по­да, идёмте са­дить­ся в эки­па­жи... Уже пора! Сей­час поезд придёт!

Варя. Петя, вот они, ваши ка­ло­ши, возле че­мо­да­на. (Со сле­за­ми.) И какие они у вас гряз­ные, ста­рые...

Тро­фи­мов (на­де­вая ка­ло­ши). Идём, гос­по­да!..

Гаев (силь­но смущён, бо­ит­ся за­пла­кать). Поезд... стан­ция... Кру­а­зе в се­ре­ди­ну, бе­ло­го дуп­ле­том в угол...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Идём!

Ло­па­хин. Все здесь? Ни­ко­го там нет? (За­пи­ра­ет бо­ко­вую дверь на­ле­во.) Здесь вещи сло­же­ны, надо за­пе­реть. Идём!..

Аня. Про­щай, дом! Про­щай, ста­рая жизнь!

Тро­фи­мов. Здрав­ствуй, новая жизнь!.. (Ухо­дит с Аней.)

Варя оки­ды­ва­ет взгля­дом ком­на­ту и не спеша ухо­дит. Ухо­дят Яша и Шар­лот­та с со­бач­кой.

Ло­па­хин. Зна­чит, до весны. Вы­хо­ди­те, гос­по­да... До сви­дан­ция!.. (Ухо­дит.)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на и Гаев оста­лись вдвоём. Они точно ждали этого, бро­са­ют­ся на шею друг другу и ры­да­ют сдер­жан­но, тихо, боясь, чтобы их не услы­ша­ли.

Гаев (в от­ча­я­нии). Сест­ра моя, сест­ра моя...

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. О мой милый, мой неж­ный, пре­крас­ный сад!.. Моя жизнь, моя мо­ло­дость, сча­стье моё, про­щай!.. Про­щай!..

В по­след­ний раз взгля­нуть на стены, на окна... По этой ком­на­те лю­би­ла хо­дить по­кой­ная мать...

Гаев. Сест­ра моя, сест­ра моя!..

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Мы идём!..

Фирс (под­хо­дит к двери, тро­га­ет за ручку). За­пер­то. Уеха­ли... (Са­дит­ся на диван.) Про меня за­бы­ли... Ни­че­го... я тут по­си­жу... А Лео­нид Ан­дре­ич, не­бось, шубы не надел, в паль­то по­ехал... (Оза­бо­чен­но взды­ха­ет.) Я-⁠то не по­гля­дел... Мо­ло­до-⁠зе­ле­но! (Бор­мо­чет что-⁠то, чего по­нять нель­зя.) Жизнь-⁠то про­шла, слов­но и не жил... (Ло­жит­ся.) Я по­ле­жу... Си­луш­ки-⁠то у тебя нету, ни­че­го не оста­лось, ни­че­го... Эх ты... недотёпа!.. (Лежит не­по­движ­но.)

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Вода сбыла, и мо­сто­вая

От­кры­лась, и Ев­ге­ний мой

Спе­шит, душою за­ми­рая,

В на­деж­де, стра­хе и тоске

К едва сми­рив­шей­ся реке.

Но, тор­же­ством по­бе­ды полны,

Ещё ки­пе­ли злоб­но волны,

Как бы под ними тлел огонь,

Ещё их пена по­кры­ва­ла,

И тя­же­ло Нева ды­ша­ла,

Как с битвы при­бе­жав­ший конь.

Ев­ге­ний смот­рит: видит лодку;

Он к ней бежит, как на на­ход­ку;

Он пе­ре­воз­чи­ка зовёт –

И пе­ре­воз­чик без­за­бот­ный

Его за гри­вен­ник охот­но

Чрез волны страш­ные везёт.

И долго с бур­ны­ми вол­на­ми

Бо­рол­ся опыт­ный гре­бец,

И скрыть­ся вглубь меж их ря­да­ми

Все­час­но с дерз­ки­ми плов­ца­ми

Готов был чёлн – и на­ко­нец

До­стиг он бе­ре­га.

Не­счаст­ный

Зна­ко­мой ули­цей бежит

В места зна­ко­мые. Гля­дит,

Узнать не может. Вид ужас­ный!

Всё перед ним за­ва­ле­но;

Что сбро­ше­но, что сне­се­но;

Скри­ви­лись до­ми­ки, дру­гие

Со­всем об­ру­ши­лись, иные

Вол­на­ми сдви­ну­ты; кру­гом,

Как будто в поле бо­е­вом,

Тела ва­ля­ют­ся. Ев­ге­ний

Стре­мглав, не помня ни­че­го,

Из­не­мо­гая от му­че­ний,

Бежит туда, где ждёт его

Судь­ба с не­ве­до­мым из­ве­стьем,

Как с за­пе­ча­тан­ным пись­мом.

И вот бежит уж он пред­ме­стьем,

И вот залив, и бли­зок дом...

Что ж это?..

Он оста­но­вил­ся.

Пошёл назад и во­ро­тил­ся.

Гля­дит... идёт... ещё гля­дит.

Вот место, где их дом стоит;

Вот ива. Были здесь во­ро­ты –

Снес­ло их, видно. Где же дом?

И, полон су­мрач­ной за­бо­ты,

Всё ходит, ходит он кру­гом,

Тол­ку­ет гром­ко сам с собою –

И вдруг, ударя в лоб рукою,

За­хо­хо­тал.

Ноч­ная мгла

На город тре­пет­ный сошла...

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не сияет на небе солн­це крас­ное,

Не лю­бу­ют­ся им тучки синие –

То за тра­пе­зой сидит во зла­том венце,

Сидит гроз­ный царь Иван Ва­си­лье­вич.

По­за­ди его стоят столь­ни­ки,

Су­про­тив его всё бояре да кня­зья,

По бокам его всё оприч­ни­ки;

И пи­ру­ет царь во славу Божию,

В удо­воль­ствие своё и ве­се­лие.

Улы­ба­ясь, царь по­ве­лел тогда

Вина слад­ко­го за­мор­ско­го

На­це­дить в свой золочёный ковш

И под­несть его оприч­ни­кам.

И все пили, царя сла­ви­ли.

Лишь один из них, из оприч­ни­ков,

Уда­лой боец, буй­ный мо­ло­дец,

В зо­ло­том ковше не мочил усов;

Опу­стил он в землю очи тёмные,

Опу­стил го­ло­вуш­ку на ши­ро­ку грудь –

А в груди его была дума креп­кая.

Вот на­хму­рил царь брови чёрные

И навёл на него очи зор­кие,

Слов­но яст­реб взгля­нул с вы­со­ты небес

На мла­до­го го­лу­бя си­зо­кры­ло­го, –

Да не под­нял глаз мо­ло­дой боец.

Вот об землю царь стук­нул пал­кою,

И ду­бо­вый пол на пол­чет­вер­ти

Он же­лез­ным про­бил око­неч­ни­ком –

Да не вздрог­нул и тут мо­ло­дой боец.

Вот про­мол­вил царь слово гроз­ное –

И оч­нул­ся тогда доб­рый мо­ло­дец.

«Гей ты, вер­ный наш слуга, Ки­ри­бе­е­вич,

Аль ты думу за­та­ил не­че­сти­вую?

Али славе нашей за­ви­ду­ешь?

Али служ­ба тебе чест­ная при­ску­чи­ла?

Когда вхо­дит месяц – звёзды ра­ду­ют­ся,

Что свет­лей им гу­лять по под­не­бе­сью;

А ко­то­рая в тучку пря­чет­ся,

Та стре­мглав на землю па­да­ет...

Не­при­лич­но же тебе, Ки­ри­бе­е­вич,

Цар­ской ра­до­стью гну­ша­ти­ся, –

А из роду ты ведь Ску­ра­то­вых,

И семьёю ты вскорм­лен Ма­лю­ти­ной!..»

От­ве­ча­ет так Ки­ри­бе­е­вич,

Царю гроз­но­му в пояс кла­ня­ясь:

«Го­су­дарь ты наш, Иван Ва­си­лье­вич!

Не кори ты раба не­до­стой­но­го:

Серд­ца жар­ко­го не за­лить вином,

Думу чёрную – не за­пот­че­вать!

А про­гне­вал я тебя – воля цар­ская:

При­ка­жи каз­нить, ру­бить го­ло­ву, –

Тя­го­тит она плечи бо­га­тыр­ские,

И сама к сырой земле она кло­нит­ся».

И ска­зал ему Царь Иван Ва­си­лье­вич:

«Да об чём тебе, мо­лод­цу, кру­чи­нить­ся?

Не истёрся ли твой пар­че­вой каф­тан?

Не из­мя­лась ли шапка со­бо­ли­ная?

Не казна ли у тебя по­ис­тра­ти­лась?

Иль за­зуб­ри­лась сабля закалённая?

Или конь за­хро­мал, худо ко­ван­ный?

Или с ног тебя сбил на ку­лач­ном бою,

На Москве-реке, сын ку­пе­че­ский?»

От­ве­ча­ет так Ки­ри­бе­е­вич,

По­ка­чав го­ло­вою куд­ря­вою:

«Не ро­ди­лась та рука за­кол­до­ван­ная

Ни в бо­яр­ском роду, ни в ку­пе­че­ском;

Ар­га­мак мой степ­ной ходит ве­се­ло;

Как стек­ло, горит сабля вост­рая;

А на празд­нич­ный день твоею ми­ло­стью

Мы не хуже дру­го­го на­ря­дим­ся.

Как я сяду-поеду на лихом коне

За Моску-реку по­ка­ти­ти­ся,

Ку­шач­ком под­тя­ну­ся шёлко­вым,

За­лом­лю на бочок шапку бар­хат­ную,

Чёрным со­бо­лем ото­ро­чен­ную, –

У ворот стоят у те­со­вы­их

Крас­ны де­вуш­ки да мо­ло­душ­ки

И лю­бу­ют­ся, глядя, перешёпты­ва­ясь;

Лишь одна не гля­дит, не лю­бу­ет­ся,

По­ло­са­той фатой за­кры­ва­ет­ся...»

Я стоял на вер­ши­не по­ло­го­го холма; пе­ре­до мною  — то зо­ло­тым, то по­се­ребрённым морем  — рас­ки­ну­лась и пест­ре­ла спе­лая рожь.

Но не бе­га­ло зыби по этому морю; не стру­ил­ся душ­ный воз­дух: на­зре­ва­ла гроза ве­ли­кая.

Около меня солн­це ещё све­ти­ло  — го­ря­чо и туск­ло; но там, за рожью, не слиш­ком да­ле­ко, тёмно-синяя туча ле­жа­ла груз­ной гро­ма­дой на целой по­ло­ви­не не­бо­скло­на.

Всё при­та­и­лось... всё из­ны­ва­ло под зло­ве­щим блес­ком по­след­них сол­неч­ных лучей. Не слы­хать, не ви­дать ни одной птицы; по­пря­та­лись даже во­ро­бьи. Толь­ко где-то вб­ли­зи упор­но шеп­тал и хло­пал оди­но­кий круп­ный лист ло­пу­ха.

Как силь­но пах­нет по­лынь на межах! Я гля­дел на синюю гро­ма­ду... и смут­но было на душе. Ну ско­рей же, ско­рей!  — ду­ма­лось мне,  — сверк­ни, зо­ло­тая змей­ка, дрог­ни, гром! двинь­ся, по­ка­тись, про­лей­ся, злая туча, пре­кра­ти тоск­ли­вое том­ле­нье!

Но туча не дви­га­лась. Она по-преж­не­му да­ви­ла без­молв­ную землю... и толь­ко слов­но пухла да тем­не­ла.

И вот по од­но­цвет­ной её си­не­ве за­мель­ка­ло что-то ровно и плав­но; ни дать ни взять белый пла­то­чек или снеж­ный комок. То летел со сто­ро­ны де­рев­ни белый го­лубь.

Летел, летел  — всё прямо, прямо... и по­то­нул за лесом. Про­шло не­сколь­ко мгно­ве­ний  — та же сто­я­ла же­сто­кая тишь... Но глядь! Уже два плат­ка мель­ка­ют, два ко­моч­ка не­сут­ся назад: то летят домой ров­ным полётом два белых го­лу­бя.

И вот, на­ко­нец, со­рва­лась буря  — и пошла по­те­ха!

Я едва домой до­бе­жал. Виз­жит ветер, ме­чет­ся как бе­ше­ный, мчат­ся рыжие, низ­кие, слов­но в кло­чья разо­рван­ные об­ла­ка, всё за­кру­ти­лось, сме­ша­лось, за­хле­стал, за­ка­чал­ся от­вес­ны­ми стол­ба­ми рья­ный ли­вень, мол­нии сле­пят ог­ни­стой зе­ле­нью, стре­ля­ет как из пушки от­ры­ви­стый гром, за­пах­ло серой... Но под на­ве­сом крыши, на самом кра́юшке слу­хо­во­го окна, ря­дыш­ком сидят два белых го­лу­бя  — и тот, кто сле­тал за то­ва­ри­щем, и тот, кого он привёл и, может быть, спас.

На­хох­ли­лись оба  — и чув­ству­ет каж­дый своим кры­лом крыло со­се­да...

Хо­ро­шо им! И мне хо­ро­шо, глядя на них... Хоть я и один... один, как все­гда.

Из века в век це­пе­не­ет гроз­ная, не­по­движ­ная гро­ма­да полей, слов­но силу ска­зоч­ную в плену у себя сто­ро­жит. Кто осво­бо­дит эту силу из плена? кто вы­зо­вет её на свет? Двум су­ще­ствам вы­па­ла на долю эта за­да­ча: му­жи­ку да Ко­ня­ге. И оба от рож­де­ния до мо­ги­лы над этой за­да­чей бьют­ся, пот про­ли­ва­ют кро­ва­вый, а поле и под­несь своей ска­зоч­ной силы не вы­да­ло,  — той силы, ко­то­рая раз­ре­ши­ла бы узы му­жи­ку, а Ко­ня­ге ис­це­ли­ла бы на­бо­лев­шие плечи.

Лежит Ко­ня­га на самом сол­неч­ном припёке; кру­гом ни де­рев­ца, а воз­дух до того на­ка­лил­ся, что ды­ха­нье в гор­та­ни за­хва­ты­ва­ет. Из­ред­ка про­бе­жит по просёлку вихра­ми пыль, но ветер, ко­то­рый под­ни­ма­ет её, при­но­сит не осве­же­ние, а новые и новые ливни зноя. Оводы и мухи как бе­ше­ные, ме­чут­ся над Ко­ня­гой, за­би­ва­ют­ся к нему в уши и в нозд­ри, впи­ва­ют­ся в по­би­тые места, а он  — толь­ко ушами ав­то­ма­ти­че­ски вздра­ги­ва­ет от уко­лов. Дрем­лет ли Ко­ня­га, или по­ми­ра­ет  — нель­зя уга­дать. Он и по­жа­ло­вать­ся не может, что всё нутро у него от зноя да от кро­ва­вой на­ту­ги со­жгло. И в этой утехе Бог бес­сло­вес­ной жи­во­ти­не от­ка­зал.

Дрем­лет Ко­ня­га, а над му­чи­тель­ной аго­ни­ей, ко­то­рая за­ме­ня­ет ему отдых, не сно­ви­де­ния но­сят­ся, а бес­связ­ная по­дав­ля­ю­щая хмара. Хмара, в ко­то­рой не толь­ко об­ра­зов, но даже чудищ нет, а есть гро­мад­ные пятна, то чёрные, то ог­нен­ные, ко­то­рые и стоят, и дви­жут­ся вме­сте с из­му­чен­ным Ко­ня­гой, и тянут его за собой всё даль­ше и даль­ше в без­дон­ную глубь.

Нет конца полю, не уйдёшь от него ни­ку­да! Ис­хо­дил его Ко­ня­га с сохой вдоль и поперёк, и всё-таки ему конца-краю нет. И обнажённое, и цве­ту­щее, и це­пе­не­ю­щее под белым са­ва­ном  — оно власт­но рас­ки­ну­лось вглубь и вширь, и не на борь­бу с собою вы­зы­ва­ет, а прямо берёт в ка­ба­лу. Ни раз­га­дать его, ни по­ко­рить, ни ис­то­щить нель­зя: сей­час оно по­мерт­ве­ло, сей­час  — опять на­ро­ди­лось. Не поймёшь, что́ тут смерть и что́ жизнь.

Но и в смер­ти, и в жизни пер­вый и не­из­мен­ный сви­де­тель  — Ко­ня­га. Для всех поле раз­до­лье, по­э­зия, про­стор; для Ко­ня­ги оно  — ка­ба­ла. Поле давит его, от­ни­ма­ет у него по­след­ние силы и всё-таки не приз­наёт себя сытым. Ходит Ко­ня­га от зари до зари, а впе­ре­ди его идёт ко­лы­шу­ще­е­ся чёрное пятно и тянет, и тянет за собой. Вот те­перь оно ко­лы­шет­ся перед ним, и те­перь ему, сквозь дре­мо­ту, слы­шит­ся окрик: «Ну, милый! ну, ка­торж­ный! ну!»

...До­ло­хов боль­ной лежал у ма­те­ри, страст­но и нежно лю­бив­шей его. Ста­руш­ка Марья Ива­нов­на, по­лю­бив­шая Ро­сто­ва за его друж­бу к Феде, часто го­во­ри­ла ему про сво­е­го сына.

— Да, граф, он слиш­ком бла­го­ро­ден и чист душою, — го­ва­ри­ва­ла она, — для на­ше­го ны­неш­не­го, раз­вращённого света. Доб­ро­де­те­ли никто не любит, она всем глаза колет. Ну, ска­жи­те, граф, спра­вед­ли­во это, чест­но это со сто­ро­ны Без­ухо­ва? А Федя по сво­е­му бла­го­род­ству любил его, и те­перь ни­ко­гда ни­че­го дур­но­го про него не го­во­рит. В Пе­тер­бур­ге эти ша­ло­сти с квар­таль­ным, там что-⁠то шу­ти­ли, ведь они вме­сте де­ла­ли? Что ж, Без­ухо­ву ни­че­го, а Федя всё на своих пле­чах перенёс! Ведь что он перенёс! По­ло­жим, воз­вра­ти­ли, да ведь как же и не воз­вра­тить? Я думаю, таких, как он, храб­ре­цов и сынов оте­че­ства не много там было. Что ж, те­перь — эта дуэль. Есть ли чув­ства, честь у этих людей! Зная, что он един­ствен­ный сын, вы­звать на дуэль и стре­лять так прямо! Хо­ро­шо, что Бог по­ми­ло­вал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет ин­три­ги? Что ж, коли он так рев­нив, — я по­ни­маю, — ведь он пре­жде мог дать по­чув­ство­вать, а то ведь год про­дол­жа­лось. И что же, вы­звал на дуэль, по­ла­гая, что Федя не будет драть­ся, по­то­му что он ему дол­жен. Какая ни­зость! Какая га­дость! Я знаю, вы Федю по­ня­ли, мой милый граф, от­то­го-⁠то я вас душой люблю, верь­те мне. Его ред­кие по­ни­ма­ют. Это такая вы­со­кая, не­бес­ная душа...

Сам До­ло­хов часто во время сво­е­го вы­здо­ров­ле­ния го­во­рил Ро­сто­ву такие слова, ко­то­рых никак нель­зя было ожи­дать от него.

— Меня счи­та­ют злым че­ло­ве­ком, я знаю, — го­ва­ри­вал он, — и пус­кай. Я ни­ко­го знать не хочу, кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а осталь­ных пе­ре­дав­лю всех, коли ста­нут на до­ро­ге. У меня есть обо­жа­е­мая, не­оценённая мать, два-⁠три друга, ты в том числе, а на осталь­ных я об­ра­щаю вни­ма­ние толь­ко на­столь­ко, на­сколь­ко они по­лез­ны или вред­ны. И все почти вред­ны, в осо­бен­но­сти жен­щи­ны. Да, душа моя, — про­дол­жал он, — муж­чин я встре­чал лю­бя­щих, бла­го­род­ных,

воз­вы­шен­ных; но жен­щин, кроме про­даж­ных тва­рей — гра­финь или ку­ха­рок,

всё равно, — я не встре­чал ещё. Я не встре­чал ещё той не­бес­ной чи­сто­ты, пре­дан­но­сти, ко­то­рых я ищу в жен­щи­не. Ежели бы я нашёл такую жен­щи­ну, я бы жизнь отдал за неё. А эти!.. — Он сде­лал пре­зри­тель­ный жест. — И ве­ришь ли мне, ежели я ещё до­ро­жу жиз­нью, то до­ро­жу толь­ко по­то­му, что на­де­юсь ещё встре­тить такое не­бес­ное су­ще­ство, ко­то­рое бы воз­ро­ди­ло, очи­сти­ло и воз­вы­си­ло меня. Но ты не по­ни­ма­ешь этого.

— Нет, я очень по­ни­маю, — от­ве­чал Ро­стов, на­хо­див­ший­ся под вли­я­ни­ем сво­е­го но­во­го друга.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

С моря дул влаж­ный, хо­лод­ный ветер, раз­но­ся по степи за­дум­чи­вую ме­ло­дию плес­ка на­бе­гав­шей на берег волны и ше­ле­ста при­бреж­ных ку­стов. Из­ред­ка его по­ры­вы при­но­си­ли с собой смор­щен­ные, жёлтые ли­стья и бро­са­ли их в костёр, раз­ду­вая пламя; окру­жав­шая нас мгла осен­ней ночи вздра­ги­ва­ла и, пуг­ли­во ото­дви­га­ясь, от­кры­ва­ла на миг слева  — без­гра­нич­ную степь, спра­ва  — бес­ко­неч­ное море и прямо про­тив меня  — фи­гу­ру Ма­ка­ра Чудры, ста­ро­го цы­га­на,  — он сто­ро­жил коней сво­е­го та­бо­ра, рас­ки­ну­то­го шагах в пя­ти­де­ся­ти от нас.

Не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что хо­лод­ные волны ветра, рас­пах­нув чек­мень, об­на­жи­ли его во­ло­са­тую грудь и без­жа­лост­но бьют её, он по­лу­ле­жал в кра­си­вой, силь­ной позе, лицом ко мне, ме­то­ди­че­ски по­тя­ги­вал из своей гро­мад­ной труб­ки, вы­пус­кал изо рта и носа гу­стые клубы дыма и, не­по­движ­но уста­вив глаза куда-то через мою го­ло­ву в мерт­во мол­чав­шую тем­но­ту степи, раз­го­ва­ри­вал со мной, не умол­кая и не делая ни од­но­го дви­же­ния к за­щи­те от рез­ких уда­ров ветра.

— Так ты хо­дишь? Это хо­ро­шо! Ты слав­ную долю вы­брал себе, сокол. Так и надо: ходи и смот­ри, на­смот­рел­ся, ляг и уми­рай  — вот и всё!

— Жизнь? Иные люди? - про­дол­жал он, скеп­ти­че­ски вы­слу­шав моё воз­ра­же­ние на его «так и надо».  — Эге! А тебе что до этого? Разве ты сам  — не жизнь? Дру­гие люди живут без тебя и про­жи­вут без тебя. Разве ты ду­ма­ешь, что ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя ни­ко­му.

— Учить­ся и учить, го­во­ришь ты? А ты мо­жешь на­учить­ся сде­лать людей счаст­ли­вы­ми? Нет, не мо­жешь. Ты по­се­дей сна­ча­ла, да и го­во­ри, что надо учить. Чему учить? Вся­кий знает, что ему нужно. Ко­то­рые умнее, те берут что есть, ко­то­рые по­глу­пее - те ни­че­го не по­лу­ча­ют, и вся­кий сам учит­ся...

— Смеш­ные они, те твои люди. Сби­лись в кучу и давят друг друга, а места на земле вон сколь­ко,- он ши­ро­ко повёл рукой на степь.  — И всё ра­бо­та­ют. Зачем? Кому? Никто не знает. Ви­дишь, как че­ло­век пашет, и ду­ма­ешь: вот он по капле с потом силы свои ис­то­чит на землю, а потом ляжет в неё и сгниёт в ней. Ни­че­го по нём не оста­нет­ся, ни­че­го он не видит с сво­е­го поля и уми­ра­ет, как ро­дил­ся, - ду­ра­ком.

— Что ж,  — он ро­дил­ся затем, что ли, чтоб по­ко­вы­рять землю, да и уме­реть, не успев даже мо­ги­лы са­мо­му себе вы­ко­вы­рять? Ве­до­ма ему воля? Ширь степ­ная по­нят­на? Говор мор­ской волны ве­се­лит ему серд­це? Он раб  — как толь­ко ро­дил­ся, всю жизнь раб, и всё тут! Что он с собой может сде­лать? Толь­ко уда­вить­ся, коли по­ум­не­ет не­мно­го.

— А я, вот смот­ри, в пять­де­сят во­семь лет столь­ко видел, что коли на­пи­сать всё это на бу­ма­ге, так в ты­ся­чу таких торб, как у тебя, не по­ло­жишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И не ска­жешь. Ты и не зна­ешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди  — и всё тут. Долго не стой на одном месте  — чего в нём? Вон как деень и ночь бе­га­ют, го­ня­ясь друг за дру­гом, во­круг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не раз­лю­бить её. А за­ду­ма­ешь­ся  — раз­лю­бишь жизнь, это все­гда так бы­ва­ет. И со мной это было. Эге! Было, сокол.

Ло­ша­ди тро­ну­лись по­ма­лень­ку, пошли ме­сить. Сани ка­ча­ло, как на волне. Воз­ни­ца то вы­рас­тал, то умень­шал­ся, вы­би­рал­ся вперёд. Чет­верть часа при­бли­зи­тель­но мы дви­га­лись так, пока на­ко­нец я не по­чув­ство­вал, что сани за­скри­пе­ли как будто ров­ней. Ра­дость хлы­ну­ла в меня, когда я уви­дел, как за­мель­ка­ли зад­ние ко­пы­та ло­ша­ди.

— Мелко, до­ро­га!  — за­кри­чал я.

— Го... го...  — ото­звал­ся воз­ни­ца. Он при­ко­вы­лял ко мне и сразу вырос.

— Ка­жись, до­ро­га,  — ра­дост­но, даже с тре­лью в го­ло­се ото­звал­ся по­жар­ный.  — Лишь бы опять не сбить­ся... Авось...

Мы по­ме­ня­лись ме­ста­ми. Ло­ша­ди пошли бод­рее. Вьюга точно сжи­ма­лась, стала осла­бе­вать, как мне по­ка­за­лось. Но ввер­ху и по сто­ро­нам ни­че­го не было, кроме мути. Я уж не на­де­ял­ся при­е­хать имен­но в боль­ни­цу. Мне хо­те­лось при­е­хать куда-ни­будь. Ведь ведёт же до­ро­га к жилью. Ло­ша­ди вдруг дёрнули и за­ра­бо­та­ли но­га­ми оживлённее. Я об­ра­до­вал­ся, не зная ещё при­чи­ны этого.

— Жильё, может, по­чув­ство­ва­ли?  — спро­сил я.

Воз­ни­ца мне не от­ве­тил. Я при­под­нял­ся в санях, стал всмат­ри­вать­ся. Стран­ный звук, тоск­ли­вый и злоб­ный, воз­ник где-то во мгле, но быст­ро потух. По­че­му-то не­при­ят­но мне стало, и вспом­нил­ся кон­тор­щик и как он тонко ску­лил, по­ло­жив го­ло­ву на руки. По пра­вой руке я вдруг раз­ли­чил тёмную точку, она вы­рос­ла в чёрную кошку, потом ещё под­рос­ла и при­бли­зи­лась. По­жар­ный вдруг обер­нул­ся ко

мне, причём я уви­дел, что че­люсть у него пры­га­ет, и спро­сил:

— Ви­де­ли, граж­да­нин док­тор?

Одна ло­шадь мет­ну­лась впра­во, дру­гая влево, по­жар­ный на­ва­лил­ся на се­кун­ду мне на ко­ле­ни, охнул, вы­пра­вил­ся, стал опи­рать­ся, рвать вожжи. Ло­ша­ди всхрап­ну­ли и по­нес­ли. Они взмёты­ва­ли ко­мья­ми снег, швы­ря­ли его, шли не­ров­но, дро­жа­ли.

И у меня про­шла дрожь не­сколь­ко раз по телу. Опра­вясь, я залез за па­зу­ху, вынул бра­у­нинг и про­клял себя за то, что забыл дома вто­рую обой­му. Нет, если уж я не остал­ся но­че­вать, то факел по­че­му я не взял с собой?! Мыс­лен­но я уви­дел ко­рот­кое со­об­ще­ние в га­зе­те о себе и зло­счаст­ном по­жар­ном.

Кошка вы­рос­ла в со­ба­ку и по­ка­ти­лась не­вда­ле­ке от саней. Я обер­нул­ся и уви­дел со­всем близ­ко за са­ня­ми вто­рую чет­ве­ро­но­гую тварь. Могу по­клясть­ся, что у неё были ост­рые уши и шла она за са­ня­ми легко, как по пар­ке­ту. Что-то гроз­ное и наг­лое было в её стрем­ле­нии. «Стая или их толь­ко две?»  — ду­ма­лось мне, и при слове "стая" варом об­ли­ло меня под шубой и паль­цы на ногах пе­ре­ста­ли стыть.

— Дер­жись по­креп­че и ло­ша­дей при­дер­жи­вай, я сей­час вы­стре­лю,  — вы­го­во­рил я го­ло­сом, но не своим, а не­из­вест­ным мне.

Воз­ни­ца толь­ко охнул в ответ и го­ло­ву втя­нул в плечи. Мне сверк­ну­ло в глаза и оглу­ши­тель­но уда­ри­ло. Потом вто­рой раз и тре­тий раз. Не помню, сколь­ко минут тре­па­ло меня на дне саней. Я слы­шал дикий, визг­ли­вый храп ло­ша­дей, сжи­мал бра­у­нинг, го­ло­вой уда­рил­ся обо что-то, ста­рал­ся вы­ныр­нуть из сена и в смер­тель­ном стра­хе думал, что у меня на груди вдруг ока­жет­ся гро­мад­ное жи­ли­стое тело. Видел уже мыс­лен­но свои рва­ные кишки... В это время воз­ни­ца завыл:

— Ого... го... вон он... вон... Гос­по­ди, вы­но­си, вы­но­си...

Я на­ко­нец спра­вил­ся с тяжёлой ов­чи­ной, вы­про­стал руки, под­нял­ся. Ни сзади, ни с боков не было чёрных зве­рей. Мело очень редко и при­лич­но, и в ред­кой пе­ле­не мер­цал оча­ро­ва­тель­ней­ший глаз, ко­то­рый я бы узнал из ты­ся­чи, ко­то­рый узнаю и те­перь,  — мер­цал фо­нарь моей боль­ни­цы. Тёмное гро­моз­ди­лось сзади него. «Куда кра­си­вее двор­ца...»  — по­мыс­лил я и вдруг в экс­та­зе ещё два раза вы­пу­стил пули из бра­у­нин­га назад, туда, где про­па­ли волки.

(М. А. Бул­га­ков, «Вьюга»)

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А по­лов­цы не­про­то­рен­ны­ми до­ро­га­ми

по­мча­лись к Дону Ве­ли­ко­му.

Кри­чат те­ле­ги в по­лу­но­чи,

слов­но ле­бе­ди вспуг­ну­тые.

А Игорь к Дону вой­ско ведёт!

Уже беду его под­сте­ре­га­ют птицы

по дуб­ра­вам,

волки грозу на­кли­ка­ют

по овра­гам,

орлы клёкотом зве­рей на кости зовут,

ли­си­цы бре­шут на червлёные щиты.

О Рус­ская земля! Уже ты за хол­мом!

Долго ночь мерк­нет.

Заря свет за­жгла,

мгла поля по­кры­ла,

щёкот со­ло­вьи­ный уснул,

говор га­ло­чий про­бу­дил­ся.

Ру­си­чи ве­ли­кие поля

червлёными щи­та­ми пе­ре­го­ро­ди­ли,

ища себе чести, а князю славы.

Спо­за­ра­нок в пят­ни­цу

по­топ­та­ли они по­га­ные полки по­ло­вец­кие

и, рас­сы­пав­шись стре­ла­ми по полю,

по­мча­ли крас­ных де­ву­шек по­ло­вец­ких,

а с ними зо­ло­то, и па­во­ло­ки,

и до­ро­гие ок­са­ми­ты.

По­кры­ва­ла­ми, и пла­ща­ми, и ко­жу­ха­ми

стали мосты мо­стить по бо­ло­там

и топям,

и до­ро­ги­ми на­ря­да­ми по­ло­вец­ки­ми.

Червлёный стяг,

белая хо­ругвь,

червлёный бун­чук,

се­реб­ря­ное древ­ко  —

храб­ро­му Свя­то­сла­ви­чу!

Дрем­лет в поле Оле­го­во храб­рое гнез­до.

Да­ле­ко за­ле­те­ло!

(«Слово о полку Иго­ре­ве», пе­ре­вод Д. С. Лихачёва)