Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сле­до­ва­ло бы опи­сать кан­це­ляр­ские ком­на­ты, ко­то­ры­ми про­хо­ди­ли наши герои, но автор пи­та­ет силь­ную ро­бость ко всем при­сут­ствен­ным ме­стам. Если и слу­ча­лось ему про­хо­дить их даже в бли­ста­тель­ном и обла­го­ро­жен­ном виде, с ла­ки­ро­ван­ны­ми по­ла­ми и сто­ла­ми, он ста­рал­ся про­бе­жать как можно ско­рее, сми­рен­но опу­стив и по­ту­пив глаза в землю, а по­то­му со­вер­шен­но не знает, как там все бла­го­ден­ству­ет и про­цве­та­ет. Герои наши ви­де­ли много бу­ма­ги, и чер­но­вой и белой, на­кло­нив­ши­е­ся го­ло­вы, ши­ро­кие за­тыл­ки, фраки, сер­ту­ки гу­берн­ско­го по­кроя и даже про­сто какую-то свет­ло-серую курт­ку, от­де­лив­шу­ю­ся весь­ма резко, ко­то­рая, сво­ро­тив го­ло­ву набок и по­ло­жив ее почти на самую бу­ма­гу, вы­пи­сы­ва­ла бойко и за­ма­ши­сто какой-ни­будь про­то­кол об от­тя­га­нье земли или опис­ке име­ния, за­хва­чен­но­го каким-ни­будь мир­ным по­ме­щи­ком, по­кой­но до­жи­ва­ю­щим век свой под судом, на­жив­шим себе и детей и вну­ков под его по­кро­вом, да слы­ша­лись урыв­ка­ми ко­рот­кие вы­ра­же­ния, про­из­но­си­мые хрип­лым го­ло­сом: «Одол­жи­те, Фе­до­сей Фе­до­се­е­вич, дель­це за № 368!»  — «Вы все­гда куда-ни­будь за­тас­ка­е­те проб­ку с ка­зен­ной чер­ниль­ни­цы!» Ино­гда голос более ве­ли­ча­вый, без со­мне­ния од­но­го из на­чаль­ни­ков, раз­да­вал­ся по­ве­ли­тель­но: «На, пе­ре­пи­ши! а не то сни­мут са­по­ги и про­си­дишь ты у меня шесть суток не евши». Шум от пе­рьев был боль­шой и по­хо­дил на то, как будто бы не­сколь­ко телег с хво­ро­стом про­ез­жа­ли лес, за­ва­лен­ный на чет­верть ар­ши­на ис­сох­ши­ми ли­стья­ми.

Чи­чи­ков и Ма­ни­лов по­до­шли к пер­во­му столу, где си­де­ли два чи­нов­ни­ка еще юных лет, и спро­си­ли:

— Поз­воль­те узнать, где здесь дела по кре­по­стям?

— А что вам нужно?  — ска­за­ли оба чи­нов­ни­ка, обо­ро­тив­шись.

— А мне нужно по­дать прось­бу.

— А вы что ку­пи­ли такое?

— Я бы хотел пре­жде знать, где кре­пост­ной стол, здесь или в дру­гом месте?

— Да ска­жи­те пре­жде, что ку­пи­ли и в какую цену, так мы вам тогда и ска­жем где, а так нель­зя знать.

Чи­чи­ков тот­час уви­дел, что чи­нов­ни­ки были про­сто лю­бо­пыт­ны, по­доб­но всем мо­ло­дым чи­нов­ни­кам, и хо­те­ли при­дать более весу и зна­че­ния себе и своим за­ня­ти­ям.

— По­слу­шай­те, лю­без­ные,  — ска­зал он,  — я очень хо­ро­шо знаю, что все дела по кре­по­стям, в какую бы ни было цену, на­хо­дят­ся в одном месте, а по­то­му прошу вас по­ка­зать нам стол, а если вы не зна­е­те, что у вас де­ла­ет­ся, так мы спро­сим у дру­гих.

Чи­нов­ни­ки на это ни­че­го не от­ве­ча­ли, один из них толь­ко ткнул паль­цем в угол ком­на­ты, где сидел за сто­лом какой-то ста­рик, пе­ре­ме­чав­ший какие-то бу­ма­ги. Чи­чи­ков и Ма­ни­лов про­шли про­меж сто­ла­ми прямо к нему. Ста­рик за­ни­мал­ся очень вни­ма­тель­но.

— Поз­воль­те узнать,  — ска­зал Чи­чи­ков с по­кло­ном,  — здесь дела по кре­по­стям?

— Ста­рик под­нял глаза и про­из­нес с рас­ста­нов­кою:

— Здесь нет дел по кре­по­стям.

— А где же?

— Это в кре­пост­ной экс­пе­ди­ции.

— А где же кре­пост­ная экс­пе­ди­ция?

— Это у Ивана Ан­то­но­ви­ча.

— А где же Иван Ан­то­но­вич?

— Ста­рик тык­нул паль­цем в дру­гой угол ком­на­ты. Чи­чи­ков и Ма­ни­лов от­пра­ви­лись к Ивану Ан­то­но­ви­чу.

Чи­чи­ков, вынув из кар­ма­на бу­маж­ку, по­ло­жил ее перед Ива­ном Ан­то­но­ви­чем, ко­то­рую тот со­вер­шен­но не за­ме­тил и на­крыл тот­час ее кни­гою. Чи­чи­ков хотел было ука­зать ему ее, но Иван Ан­то­но­вич дви­же­ни­ем го­ло­вы дал знать, что не нужно по­ка­зы­вать.

«Вот, он вас про­ве­дет в при­сут­ствие!»,  — ска­зал Иван Ан­то­но­вич, кив­нув го­ло­вою, и один из свя­щен­но­дей­ству­ю­щих, тут же на­хо­див­ших­ся, при­но­сив­ший с таким усер­ди­ем жерт­вы Фе­ми­де, что оба ру­ка­ва лоп­ну­ли на лок­тях и давно лезла от­ту­да под­клад­ка, за что и по­лу­чил в свое время кол­леж­ско­го ре­ги­стра­то­ра, при­слу­жил­ся нашим при­я­те­лям, как не­ко­гда Вир­ги­лий при­слу­жил­ся Данту, и про­вел их в ком­на­ту при­сут­ствия, где сто­я­ли одни толь­ко ши­ро­кие крес­ла, и в них перед сто­лом за зер­ца­лом и двумя тол­сты­ми кни­га­ми сидел один, как солн­це, пред­се­да­тель. В этом месте новый Вир­ги­лий по­чув­ство­вал такое бла­го­го­ве­ние, что никак не осме­лил­ся за­не­сти туда ногу и по­во­ро­тил назад, по­ка­зав свою спину, вы­тер­тую как ро­гож­ка, с при­лип­нув­шим где-то ку­ри­ным пером. Во­шед­ши в залу при­сут­ствия, они уви­де­ли, что пред­се­да­тель был не один, подле него сидел Со­ба­ке­вич, со­вер­шен­но за­сло­нен­ный зер­ца­лом. При­ход го­стей про­из­вел вос­кли­ца­ние, пра­ви­тель­ствен­ные крес­ла были ото­дви­ну­ты с шумом. Со­ба­ке­вич тоже при­встал со стула и стал виден со всех сто­рон с длин­ны­ми сво­и­ми ру­ка­ва­ми. Пред­се­да­тель при­нял Чи­чи­ко­ва в объ­я­тия, и ком­на­та при­сут­ствия огла­си­лась по­це­лу­я­ми; спро­си­ли друг друга о здо­ро­вье; ока­за­лось, что у обоих по­ба­ли­ва­ет по­яс­ни­ца, что тут же было от­не­се­но к си­дя­чей жизни.

H. B. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Сле­до­ва­ло бы опи­сать кан­це­ляр­ские ком­на­ты, ко­то­ры­ми про­хо­ди­ли наши герои, но автор пи­та­ет силь­ную ро­бость ко всем при­сут­ствен­ным ме­стам. Если и слу­ча­лось ему про­хо­дить их даже в бли­ста­тель­ном и обла­го­ро­жен­ном виде, с ла­ки­ро­ван­ны­ми по­ла­ми и сто­ла­ми, он ста­рал­ся про­бе­жать как можно ско­рее, сми­рен­но опу­стив и по­ту­пив глаза в землю, а по­то­му со­вер­шен­но не знает, как там все бла­го­ден­ству­ет и про­цве­та­ет. Герои наши ви­де­ли много бу­ма­ги, и чер­но­вой и белой, на­кло­нив­ши­е­ся го­ло­вы, ши­ро­кие за­тыл­ки, фраки, сер­ту­ки гу­берн­ско­го по­кроя и даже про­сто какую-то свет­ло-серую курт­ку, от­де­лив­шу­ю­ся весь­ма резко, ко­то­рая, сво­ро­тив го­ло­ву набок и по­ло­жив ее почти на самую бу­ма­гу, вы­пи­сы­ва­ла бойко и за­ма­ши­сто какой-ни­будь про­то­кол об от­тя­га­нье земли или опис­ке име­ния, за­хва­чен­но­го каким-ни­будь мир­ным по­ме­щи­ком, по­кой­но до­жи­ва­ю­щим век свой под судом, на­жив­шим себе и детей и вну­ков под его по­кро­вом, да слы­ша­лись урыв­ка­ми ко­рот­кие вы­ра­же­ния, про­из­но­си­мые хрип­лым го­ло­сом: «Одол­жи­те, Фе­до­сей Фе­до­се­е­вич, дель­це за № 368!»  — «Вы все­гда куда-ни­будь за­тас­ка­е­те проб­ку с ка­зен­ной чер­ниль­ни­цы!» Ино­гда голос более ве­ли­ча­вый, без со­мне­ния од­но­го из на­чаль­ни­ков, раз­да­вал­ся по­ве­ли­тель­но: «На, пе­ре­пи­ши! а не то сни­мут са­по­ги и про­си­дишь ты у меня шесть суток не евши». Шум от пе­рьев был боль­шой и по­хо­дил на то, как будто бы не­сколь­ко телег с хво­ро­стом про­ез­жа­ли лес, за­ва­лен­ный на чет­верть ар­ши­на ис­сох­ши­ми ли­стья­ми.

Чи­чи­ков и Ма­ни­лов по­до­шли к пер­во­му столу, где си­де­ли два чи­нов­ни­ка еще юных лет, и спро­си­ли:

— Поз­воль­те узнать, где здесь дела по кре­по­стям?

— А что вам нужно?  — ска­за­ли оба чи­нов­ни­ка, обо­ро­тив­шись.

— А мне нужно по­дать прось­бу.

— А вы что ку­пи­ли такое?

— Я бы хотел пре­жде знать, где кре­пост­ной стол, здесь или в дру­гом месте?

— Да ска­жи­те пре­жде, что ку­пи­ли и в какую цену, так мы вам тогда и ска­жем где, а так нель­зя знать.

Чи­чи­ков тот­час уви­дел, что чи­нов­ни­ки были про­сто лю­бо­пыт­ны, по­доб­но всем мо­ло­дым чи­нов­ни­кам, и хо­те­ли при­дать более весу и зна­че­ния себе и своим за­ня­ти­ям.

— По­слу­шай­те, лю­без­ные,  — ска­зал он,  — я очень хо­ро­шо знаю, что все дела по кре­по­стям, в какую бы ни было цену, на­хо­дят­ся в одном месте, а по­то­му прошу вас по­ка­зать нам стол, а если вы не зна­е­те, что у вас де­ла­ет­ся, так мы спро­сим у дру­гих.

Чи­нов­ни­ки на это ни­че­го не от­ве­ча­ли, один из них толь­ко ткнул паль­цем в угол ком­на­ты, где сидел за сто­лом какой-то ста­рик, пе­ре­ме­чав­ший какие-то бу­ма­ги. Чи­чи­ков и Ма­ни­лов про­шли про­меж сто­ла­ми прямо к нему. Ста­рик за­ни­мал­ся очень вни­ма­тель­но.

— Поз­воль­те узнать,  — ска­зал Чи­чи­ков с по­кло­ном,  — здесь дела по кре­по­стям?

— Ста­рик под­нял глаза и про­из­нес с рас­ста­нов­кою:

— Здесь нет дел по кре­по­стям.

— А где же?

— Это в кре­пост­ной экс­пе­ди­ции.

— А где же кре­пост­ная экс­пе­ди­ция?

— Это у Ивана Ан­то­но­ви­ча.

— А где же Иван Ан­то­но­вич?

— Ста­рик тык­нул паль­цем в дру­гой угол ком­на­ты. Чи­чи­ков и Ма­ни­лов от­пра­ви­лись к Ивану Ан­то­но­ви­чу.

Чи­чи­ков, вынув из кар­ма­на бу­маж­ку, по­ло­жил ее перед Ива­ном Ан­то­но­ви­чем, ко­то­рую тот со­вер­шен­но не за­ме­тил и на­крыл тот­час ее кни­гою. Чи­чи­ков хотел было ука­зать ему ее, но Иван Ан­то­но­вич дви­же­ни­ем го­ло­вы дал знать, что не нужно по­ка­зы­вать.

«Вот, он вас про­ве­дет в при­сут­ствие!»,  — ска­зал Иван Ан­то­но­вич, кив­нув го­ло­вою, и один из свя­щен­но­дей­ству­ю­щих, тут же на­хо­див­ших­ся, при­но­сив­ший с таким усер­ди­ем жерт­вы Фе­ми­де, что оба ру­ка­ва лоп­ну­ли на лок­тях и давно лезла от­ту­да под­клад­ка, за что и по­лу­чил в свое время кол­леж­ско­го ре­ги­стра­то­ра, при­слу­жил­ся нашим при­я­те­лям, как не­ко­гда Вир­ги­лий при­слу­жил­ся Данту, и про­вел их в ком­на­ту при­сут­ствия, где сто­я­ли одни толь­ко ши­ро­кие крес­ла, и в них перед сто­лом за зер­ца­лом и двумя тол­сты­ми кни­га­ми сидел один, как солн­це, пред­се­да­тель. В этом месте новый Вир­ги­лий по­чув­ство­вал такое бла­го­го­ве­ние, что никак не осме­лил­ся за­не­сти туда ногу и по­во­ро­тил назад, по­ка­зав свою спину, вы­тер­тую как ро­гож­ка, с при­лип­нув­шим где-то ку­ри­ным пером. Во­шед­ши в залу при­сут­ствия, они уви­де­ли, что пред­се­да­тель был не один, подле него сидел Со­ба­ке­вич, со­вер­шен­но за­сло­нен­ный зер­ца­лом. При­ход го­стей про­из­вел вос­кли­ца­ние, пра­ви­тель­ствен­ные крес­ла были ото­дви­ну­ты с шумом. Со­ба­ке­вич тоже при­встал со стула и стал виден со всех сто­рон с длин­ны­ми сво­и­ми ру­ка­ва­ми. Пред­се­да­тель при­нял Чи­чи­ко­ва в объ­я­тия, и ком­на­та при­сут­ствия огла­си­лась по­це­лу­я­ми; спро­си­ли друг друга о здо­ро­вье; ока­за­лось, что у обоих по­ба­ли­ва­ет по­яс­ни­ца, что тут же было от­не­се­но к си­дя­чей жизни.

H. B. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Раз­го­вор наш на­чал­ся зло­сло­ви­ем: я стал пе­ре­би­рать при­сут­ству­ю­щих и от­сут­ству­ю­щих наших зна­ко­мых, сна­ча­ла вы­ка­зы­вал смеш­ные, а после дур­ные их сто­ро­ны. Желчь моя взвол­но­ва­лась. Я начал шутя  — и кон­чил ис­крен­ней зло­стью. Спер­ва это ее за­бав­ля­ло, а потом ис­пу­га­ло.

— Вы опас­ный че­ло­век!  — ска­за­ла она мне,  — я бы лучше же­ла­ла по­пасть­ся в лесу под нож убий­цы, чем вам на язы­чок... Я вас прошу не шутя: когда вам взду­ма­ет­ся обо мне го­во­рить дурно, возь­ми­те лучше нож и за­режь­те меня,  — я думаю, это вам не будет очень труд­но.

— Разве я похож на убий­цу?..

— Вы хуже...

Я за­ду­мал­ся на ми­ну­ту и потом ска­зал, при­няв глу­бо­ко тро­ну­тый

вид:

— Да, та­ко­ва была моя участь с са­мо­го дет­ства. Все чи­та­ли на моем лице при­зна­ки дур­ных чувств, ко­то­рых не было; но их пред­по­ла­га­ли  — и они ро­ди­лись. Я был скро­мен  — меня об­ви­ня­ли в лу­кав­стве: я стал скры­тен. Я глу­бо­ко чув­ство­вал добро и зло; никто меня не лас­кал, все оскорб­ля­ли: я стал зло­па­мя­тен; я был угрюм,  — дру­гие дети ве­се­лы и болт­ли­вы; я чув­ство­вал себя выше их,  — меня ста­ви­ли ниже. Я сде­лал­ся за­вист­лив. Я был готов лю­бить весь мир,  — меня никто не понял: и я вы­учил­ся не­на­ви­деть. Моя бес­цвет­ная мо­ло­дость про­те­ка­ла в борь­бе с собой и све­том; луч­шие мои чув­ства, боясь на­смеш­ки, я хо­ро­нил в глу­би­не серд­ца: они там и умер­ли. Я го­во­рил прав­ду  — мне не ве­ри­ли: я начал об­ма­ны­вать; узнав хо­ро­шо свет и пру­жи­ны об­ще­ства, я стал ис­ку­сен в науке жизни и видел, как дру­гие без ис­кус­ства счаст­ли­вы, поль­зу­ясь даром теми вы­го­да­ми, ко­то­рых я так не­уто­ми­мо до­би­вал­ся. И тогда в груди моей ро­ди­лось от­ча­я­ние  — не то от­ча­я­ние, ко­то­рое лечат дулом пи­сто­ле­та, но хо­лод­ное, бес­силь­ное от­ча­я­ние, при­кры­тое лю­без­но­стью и доб­ро­душ­ной улыб­кой. Я сде­лал­ся нрав­ствен­ным ка­ле­кой: одна по­ло­ви­на души моей не су­ще­ство­ва­ла, она вы­сох­ла, ис­па­ри­лась, умер­ла, я ее от­ре­зал и бро­сил,  — тогда как дру­гая ше­ве­ли­лась и жила к услу­гам каж­до­го, и этого никто не за­ме­тил, по­то­му что никто не знал о су­ще­ство­ва­нии по­гиб­шей ее по­ло­ви­ны; но вы те­перь во мне раз­бу­ди­ли вос­по­ми­на­ние о ней, и я вам про­чел ее эпи­та­фию. Мно­гим все во­об­ще эпи­та­фии ка­жут­ся смеш­ны­ми, но мне нет, осо­бен­но когда вспом­ню о том, что под ними по­ко­ит­ся. Впро­чем, я не прошу вас раз­де­лять мое мне­ние: если моя вы­ход­ка вам ка­жет­ся смеш­на  — по­жа­луй­ста, смей­тесь: пре­ду­пре­ждаю вас, что это меня не огор­чит ни­ма­ло.

В эту ми­ну­ту я встре­тил ее глаза: в них бе­га­ли слезы; рука ее, опи­ра­ясь на мою, дро­жа­ла; щеки пы­ла­ли; ей было жаль меня! Со­стра­да­ние  — чув­ство, ко­то­ро­му по­ко­ря­ют­ся так легко все жен­щи­ны, впу­сти­ло свои когти в ее не­опыт­ное серд­це. Во все время про­гул­ки она была рас­се­ян­на, ни с кем не ко­кет­ни­ча­ла,  — а это ве­ли­кий при­знак!

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Раз­го­вор наш на­чал­ся зло­сло­ви­ем: я стал пе­ре­би­рать при­сут­ству­ю­щих и от­сут­ству­ю­щих наших зна­ко­мых, сна­ча­ла вы­ка­зы­вал смеш­ные, а после дур­ные их сто­ро­ны. Желчь моя взвол­но­ва­лась. Я начал шутя  — и кон­чил ис­крен­ней зло­стью. Спер­ва это ее за­бав­ля­ло, а потом ис­пу­га­ло.

— Вы опас­ный че­ло­век!  — ска­за­ла она мне,  — я бы лучше же­ла­ла по­пасть­ся в лесу под нож убий­цы, чем вам на язы­чок... Я вас прошу не шутя: когда вам взду­ма­ет­ся обо мне го­во­рить дурно, возь­ми­те лучше нож и за­режь­те меня,  — я думаю, это вам не будет очень труд­но.

— Разве я похож на убий­цу?..

— Вы хуже...

Я за­ду­мал­ся на ми­ну­ту и потом ска­зал, при­няв глу­бо­ко тро­ну­тый

вид:

— Да, та­ко­ва была моя участь с са­мо­го дет­ства. Все чи­та­ли на моем лице при­зна­ки дур­ных чувств, ко­то­рых не было; но их пред­по­ла­га­ли  — и они ро­ди­лись. Я был скро­мен  — меня об­ви­ня­ли в лу­кав­стве: я стал скры­тен. Я глу­бо­ко чув­ство­вал добро и зло; никто меня не лас­кал, все оскорб­ля­ли: я стал зло­па­мя­тен; я был угрюм,  — дру­гие дети ве­се­лы и болт­ли­вы; я чув­ство­вал себя выше их,  — меня ста­ви­ли ниже. Я сде­лал­ся за­вист­лив. Я был готов лю­бить весь мир,  — меня никто не понял: и я вы­учил­ся не­на­ви­деть. Моя бес­цвет­ная мо­ло­дость про­те­ка­ла в борь­бе с собой и све­том; луч­шие мои чув­ства, боясь на­смеш­ки, я хо­ро­нил в глу­би­не серд­ца: они там и умер­ли. Я го­во­рил прав­ду  — мне не ве­ри­ли: я начал об­ма­ны­вать; узнав хо­ро­шо свет и пру­жи­ны об­ще­ства, я стал ис­ку­сен в науке жизни и видел, как дру­гие без ис­кус­ства счаст­ли­вы, поль­зу­ясь даром теми вы­го­да­ми, ко­то­рых я так не­уто­ми­мо до­би­вал­ся. И тогда в груди моей ро­ди­лось от­ча­я­ние  — не то от­ча­я­ние, ко­то­рое лечат дулом пи­сто­ле­та, но хо­лод­ное, бес­силь­ное от­ча­я­ние, при­кры­тое лю­без­но­стью и доб­ро­душ­ной улыб­кой. Я сде­лал­ся нрав­ствен­ным ка­ле­кой: одна по­ло­ви­на души моей не су­ще­ство­ва­ла, она вы­сох­ла, ис­па­ри­лась, умер­ла, я ее от­ре­зал и бро­сил,  — тогда как дру­гая ше­ве­ли­лась и жила к услу­гам каж­до­го, и этого никто не за­ме­тил, по­то­му что никто не знал о су­ще­ство­ва­нии по­гиб­шей ее по­ло­ви­ны; но вы те­перь во мне раз­бу­ди­ли вос­по­ми­на­ние о ней, и я вам про­чел ее эпи­та­фию. Мно­гим все во­об­ще эпи­та­фии ка­жут­ся смеш­ны­ми, но мне нет, осо­бен­но когда вспом­ню о том, что под ними по­ко­ит­ся. Впро­чем, я не прошу вас раз­де­лять мое мне­ние: если моя вы­ход­ка вам ка­жет­ся смеш­на  — по­жа­луй­ста, смей­тесь: пре­ду­пре­ждаю вас, что это меня не огор­чит ни­ма­ло.

В эту ми­ну­ту я встре­тил ее глаза: в них бе­га­ли слезы; рука ее, опи­ра­ясь на мою, дро­жа­ла; щеки пы­ла­ли; ей было жаль меня! Со­стра­да­ние  — чув­ство, ко­то­ро­му по­ко­ря­ют­ся так легко все жен­щи­ны, впу­сти­ло свои когти в ее не­опыт­ное серд­це. Во все время про­гул­ки она была рас­се­ян­на, ни с кем не ко­кет­ни­ча­ла,  — а это ве­ли­кий при­знак!

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Го­род­ни­чий. Вот когда за­ре­зал, так за­ре­зал! Убит, убит, со­всем убит! Ни­че­го не вижу. Вижу какие-то сви­ные рыла вме­сто лиц, а боль­ше ни­че­го...

Во­ро­тить, во­ро­тить его! (Машет рукою.) Куды во­ро­тить! Я, как на­роч­но, при­ка­зал смот­ри­те­лю дать самую луч­шую трой­ку; черт уго­раз­дил дать и впе­ред пред­пи­са­ние.

Жена Ко­роб­ки­на. Вот уж точно, бес­при­мер­ная кон­фу­зия!

Аммос Фе­до­ро­вич. Од­на­ко ж, черт возь­ми, гос­по­да! Он у меня взял три­ста руб­лей взай­мы.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. У меня тоже три­ста руб­лей.

Почт­мей­стер (взды­ха­ет). Ох! и у меня три­ста руб­лей.

Боб­чин­ский. У нас с Пет­ром Ива­но­ви­чем ше­сть­де­сят пять-с на ас­сиг­на­ции-с, да-с.

Аммос Фе­до­ро­вич (в не­до­уме­нии рас­став­ля­ет руки). Как же это, гос­по­да? Как это, в самом деле, мы так опло­ша­ли?

Го­род­ни­чий (бьет себя по лбу). Как я  — нет, как я, ста­рый дурак?

Выжил, глу­пый баран, из ума!.. Трид­цать лет живу на служ­бе; ни один купец, ни под­ряд­чик не мог про­ве­сти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ка­ми об­ма­ны­вал, прой­дох и плу­тов таких, что весь свет го­то­вы об­во­ро­вать, под­де­вал на уду! Трех гу­бер­на­то­ров об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­то­ров! (мах­нул рукой) не­че­го и го­во­рить про гу­бер­на­то­ров...

Анна Ан­дре­ев­на. Но этого не может быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в серд­цах). Об­ру­чил­ся! Кукиш с мас­лом  — вот тебе об­ру­чил­ся! Лезет мне в глаза с об­ру­че­ньем!.. (В ис­ступ­ле­нии.) Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хри­сти­ан­ство, все смот­ри­те, как оду­ра­чен го­род­ни­чий! Ду­ра­ка ему, ду­ра­ка, ста­ро­му под­ле­цу! (Гро­зит са­мо­му себе ку­ла­ком.) Эх ты, тол­сто­но­сый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­ло­ве­ка! Вон он те­перь по всей до­ро­ге за­ли­ва­ет ко­ло­коль­чи­ком! Раз­не­сет по всему свету ис­то­рию. Мало того что пой­дешь в по­сме­ши­ще  — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­ма­го­ма­ра­ка, в ко­ме­дию тебя вста­вит. Вот что обид­но! Чина, зва­ния не по­ща­дит, и будут все ска­лить зубы и бить в ла­до­ши. Чему сме­е­тесь?  — Над собою сме­е­тесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со зло­сти но­га­ми об пол.) Я бы всех этих бу­ма­го­ма­рак! У, щел­ко­пе­ры, ли­бе­ра­лы про­кля­тые! чер­то­во семя! Узлом бы вас всех за­вя­зал, в муку бы стер вас всех да черту в под­клад­ку! в шапку туды ему!.. (Сует ку­ла­ком и бьет каб­лу­ком в пол. После не­ко­то­ро­го мол­ча­ния.) До сих пор не могу прий­ти в себя. Вот, под­лин­но, если бог хочет на­ка­зать, то от­ни­мет пре­жде разум. Ну что было в этом вер­то­пра­хе по­хо­же­го на ре­ви­зо­ра? Ни­че­го не было! Вот про­сто на пол­ми­зин­ца не было по­хо­же­го  — и вдруг все: ре­ви­зор! ре­ви­зор! Ну кто пер­вый вы­пу­стил, что он ре­ви­зор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя руки). Уж как это слу­чи­лось, хоть убей, не могу объ­яс­нить. Точно туман какой-то оше­ло­мил, черт по­пу­тал.

Аммос Фе­до­ро­вич. Да кто вы­пу­стил  — вот кто вы­пу­стил: эти мо­лод­цы! (По­ка­зы­ва­ет на Доб­чин­ско­го и Боб­чин­ско­го.)

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! и не думал...

Доб­чин­ский. Я ни­че­го, со­всем ни­че­го...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лука Лукич. Ра­зу­ме­ет­ся. При­бе­жа­ли как су­ма­сшед­шие из трак­ти­ра: «При­е­хал, при­е­хал и денег не пло­тит...» Нашли важ­ную птицу!

Го­род­ни­чий. На­ту­раль­но, вы! сплет­ни­ки го­род­ские, лгуны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт по­брал с вашим ре­ви­зо­ром и рас­ска­за­ми!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­е­те по го­ро­ду и сму­ща­е­те всех, тре­щот­ки про­кля­тые! Сплет­ни сеете, со­ро­ки ко­рот­ко­хво­стые!

Аммос Фе­до­ро­вич. Пач­ку­ны про­кля­тые!

Лука Лукич. Кол­па­ки!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сморч­ки ко­рот­ко­брю­хие!

Боб­чин­ский. Ей-богу, это не я, это Петр Ива­но­вич.

Доб­чин­ский. Э, нет, Петр Ива­но­вич, вы ведь пер­вые того...

Боб­чин­ский. А вот и нет; пер­вые то были вы.

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Го­род­ни­чий. Вот когда за­ре­зал, так за­ре­зал! Убит, убит, со­всем убит! Ни­че­го не вижу. Вижу какие-то сви­ные рыла вме­сто лиц, а боль­ше ни­че­го...

Во­ро­тить, во­ро­тить его! (Машет рукою.) Куды во­ро­тить! Я, как на­роч­но, при­ка­зал смот­ри­те­лю дать самую луч­шую трой­ку; черт уго­раз­дил дать и впе­ред пред­пи­са­ние.

Жена Ко­роб­ки­на. Вот уж точно, бес­при­мер­ная кон­фу­зия!

Аммос Фе­до­ро­вич. Од­на­ко ж, черт возь­ми, гос­по­да! Он у меня взял три­ста руб­лей взай­мы.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. У меня тоже три­ста руб­лей.

Почт­мей­стер (взды­ха­ет). Ох! и у меня три­ста руб­лей.

Боб­чин­ский. У нас с Пет­ром Ива­но­ви­чем ше­сть­де­сят пять-с на ас­сиг­на­ции-с, да-с.

Аммос Фе­до­ро­вич (в не­до­уме­нии рас­став­ля­ет руки). Как же это, гос­по­да? Как это, в самом деле, мы так опло­ша­ли?

Го­род­ни­чий (бьет себя по лбу). Как я  — нет, как я, ста­рый дурак?

Выжил, глу­пый баран, из ума!.. Трид­цать лет живу на служ­бе; ни один купец, ни под­ряд­чик не мог про­ве­сти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ка­ми об­ма­ны­вал, прой­дох и плу­тов таких, что весь свет го­то­вы об­во­ро­вать, под­де­вал на уду! Трех гу­бер­на­то­ров об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­то­ров! (мах­нул рукой) не­че­го и го­во­рить про гу­бер­на­то­ров...

Анна Ан­дре­ев­на. Но этого не может быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в серд­цах). Об­ру­чил­ся! Кукиш с мас­лом  — вот тебе об­ру­чил­ся! Лезет мне в глаза с об­ру­че­ньем!.. (В ис­ступ­ле­нии.) Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хри­сти­ан­ство, все смот­ри­те, как оду­ра­чен го­род­ни­чий! Ду­ра­ка ему, ду­ра­ка, ста­ро­му под­ле­цу! (Гро­зит са­мо­му себе ку­ла­ком.) Эх ты, тол­сто­но­сый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­ло­ве­ка! Вон он те­перь по всей до­ро­ге за­ли­ва­ет ко­ло­коль­чи­ком! Раз­не­сет по всему свету ис­то­рию. Мало того что пой­дешь в по­сме­ши­ще  — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­ма­го­ма­ра­ка, в ко­ме­дию тебя вста­вит. Вот что обид­но! Чина, зва­ния не по­ща­дит, и будут все ска­лить зубы и бить в ла­до­ши. Чему сме­е­тесь?  — Над собою сме­е­тесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со зло­сти но­га­ми об пол.) Я бы всех этих бу­ма­го­ма­рак! У, щел­ко­пе­ры, ли­бе­ра­лы про­кля­тые! чер­то­во семя! Узлом бы вас всех за­вя­зал, в муку бы стер вас всех да черту в под­клад­ку! в шапку туды ему!.. (Сует ку­ла­ком и бьет каб­лу­ком в пол. После не­ко­то­ро­го мол­ча­ния.) До сих пор не могу прий­ти в себя. Вот, под­лин­но, если бог хочет на­ка­зать, то от­ни­мет пре­жде разум. Ну что было в этом вер­то­пра­хе по­хо­же­го на ре­ви­зо­ра? Ни­че­го не было! Вот про­сто на пол­ми­зин­ца не было по­хо­же­го  — и вдруг все: ре­ви­зор! ре­ви­зор! Ну кто пер­вый вы­пу­стил, что он ре­ви­зор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя руки). Уж как это слу­чи­лось, хоть убей, не могу объ­яс­нить. Точно туман какой-то оше­ло­мил, черт по­пу­тал.

Аммос Фе­до­ро­вич. Да кто вы­пу­стил  — вот кто вы­пу­стил: эти мо­лод­цы! (По­ка­зы­ва­ет на Доб­чин­ско­го и Боб­чин­ско­го.)

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! и не думал...

Доб­чин­ский. Я ни­че­го, со­всем ни­че­го...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лука Лукич. Ра­зу­ме­ет­ся. При­бе­жа­ли как су­ма­сшед­шие из трак­ти­ра: «При­е­хал, при­е­хал и денег не пло­тит...» Нашли важ­ную птицу!

Го­род­ни­чий. На­ту­раль­но, вы! сплет­ни­ки го­род­ские, лгуны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт по­брал с вашим ре­ви­зо­ром и рас­ска­за­ми!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­е­те по го­ро­ду и сму­ща­е­те всех, тре­щот­ки про­кля­тые! Сплет­ни сеете, со­ро­ки ко­рот­ко­хво­стые!

Аммос Фе­до­ро­вич. Пач­ку­ны про­кля­тые!

Лука Лукич. Кол­па­ки!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сморч­ки ко­рот­ко­брю­хие!

Боб­чин­ский. Ей-богу, это не я, это Петр Ива­но­вич.

Доб­чин­ский. Э, нет, Петр Ива­но­вич, вы ведь пер­вые того...

Боб­чин­ский. А вот и нет; пер­вые то были вы.

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Мы усе­лись. «В Бе­ло­гор­скую кре­пость!»  — ска­зал Пу­га­чев ши­ро­ко­пле­че­му та­та­ри­ну, стоя пра­вя­ще­му трой­кою. Серд­це мое силь­но за­би­лось. Ло­ша­ди тро­ну­лись, ко­ло­коль­чик за­гре­мел, ки­бит­ка по­ле­те­ла...

«Стой! стой!»  — раз­дал­ся голос, слиш­ком мне зна­ко­мый,  — и я уви­дел Са­ве­льи­ча, бе­жав­ше­го нам на встре­чу. Пу­га­чев велел оста­но­вить­ся. «Ба­тюш­ка, Петр Ан­дре­ич!»  — кри­чал дядь­ка.  — «Не по­кинь меня на ста­ро­сти лет по­сре­ди этих мошен...»  — А, ста­рый хрыч!  — ска­зал ему Пу­га­чев.  — Опять бог дал сви­деть­ся. Ну, са­дись на об­лу­чок.

«Спа­си­бо, го­су­дарь, спа­си­бо, отец род­ной!»  — го­во­рил Са­ве­льич уса­жи­ва­ясь.  — «Дай бог тебе сто лет здрав­ство­вать за то, что меня ста­ри­ка при­з­рил и успо­ко­ил. Век за тебя буду бога мо­лить, а о зай­чьем ту­лу­пе и упо­ми­нать уж не стану».

Этот зай­чий тулуп мог на­ко­нец не на шутку рас­сер­дить Пу­га­че­ва. К сча­стию, са­мо­зва­нец или не рас­слы­хал или пре­не­брег не­умест­ным на­ме­ком. Ло­ша­ди по­ска­ка­ли; народ на улице оста­нав­ли­вал­ся и кла­нял­ся в пояс. Пу­га­чев кивал го­ло­вою на обе. сто­ро­ны. Через ми­ну­ту мы вы­еха­ли из сло­бо­ды и по­мча­лись по глад­кой до­ро­ге.

Легко можно себе пред­ста­вить, что чув­ство­вал я в эту ми­ну­ту. Через не­сколь­ко часов дол­жен я был уви­деть­ся с той, ко­то­рую по­чи­тал уже для меня по­те­рян­ною. Я во­об­ра­жал себе ми­ну­ту на­ше­го со­еди­не­ния... Я думал также и о том че­ло­ве­ке, в чьих руках на­хо­ди­лась моя судь­ба, и ко­то­рый по стран­но­му сте­че­нию об­сто­я­тельств та­ин­ствен­но был со мною свя­зан. Я вспо­ми­нал об опро­мет­чи­вой же­сто­ко­сти, о кро­во­жад­ных при­выч­ках того, кто вы­зы­вал­ся быть и из­ба­ви­те­лем моей лю­без­ной! Пу­га­чев не знал, что она была дочь ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва; озлоб­лен­ный Шваб­рин мог от­крыть ему все; Пу­га­чев мог про­ве­дать ис­ти­ну и дру­гим об­ра­зом... Тогда что ста­нет­ся с Ма­рьей Ива­нов­ной? Холод про­бе­гал по моему телу, и во­ло­са ста­но­ви­лись дыбом...

Вдруг Пу­га­чев пре­рвал мои раз­мыш­ле­ния, об­ра­тясь ко мне с во­про­сом:«О чем, ваше бла­го­ро­дие, из­во­лил за­ду­мать­ся?»

— Как не за­ду­мать­ся,  — от­ве­чал я ему:  — Я офи­цер и дво­ря­нин; вчера еще драл­ся про­ти­ву тебя, а се­год­ня еду с тобой в одной ки­бит­ке, и сча­стие всей моей жизни за­ви­сит от тебя.

«Что ж?»  — спро­сил Пу­га­чев.  — «Страш­но тебе?»

Я от­ве­чал, что быв од­на­ж­ды уже им по­ми­ло­ван, я на­де­ял­ся не толь­ко на его по­ща­ду, но даже и на по­мощь.

«И ты прав, ей богу прав!»  — ска­зал са­мо­зва­нец.  — «Ты видел, что мои ре­бя­та смот­ре­ли на тебя косо; а ста­рик и се­год­ня на­ста­и­вал на том, что ты шпион, и что на­доб­но тебя пы­тать и по­ве­сить; но я не со­гла­сил­ся»,  — при­ба­вил он, по­ни­зив голос, чтоб Са­ве­льич и та­та­рин не могли его услы­шать,  — «помня твой ста­кан вина и зай­чий тулуп. Ты ви­дишь, что я не такой еще кро­во­пий­ца, как го­во­рит обо мне ваша бра­тья».

Я вспом­нил взя­тие Бе­ло­гор­ской кре­по­сти; но не почел нуж­ным его оспо­ри­вать, и не от­ве­чал ни слова.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Мы усе­лись. «В Бе­ло­гор­скую кре­пость!»  — ска­зал Пу­га­чев ши­ро­ко­пле­че­му та­та­ри­ну, стоя пра­вя­ще­му трой­кою. Серд­це мое силь­но за­би­лось. Ло­ша­ди тро­ну­лись, ко­ло­коль­чик за­гре­мел, ки­бит­ка по­ле­те­ла...

«Стой! стой!»  — раз­дал­ся голос, слиш­ком мне зна­ко­мый,  — и я уви­дел Са­ве­льи­ча, бе­жав­ше­го нам на встре­чу. Пу­га­чев велел оста­но­вить­ся. «Ба­тюш­ка, Петр Ан­дре­ич!»  — кри­чал дядь­ка.  — «Не по­кинь меня на ста­ро­сти лет по­сре­ди этих мошен...»  — А, ста­рый хрыч!  — ска­зал ему Пу­га­чев.  — Опять бог дал сви­деть­ся. Ну, са­дись на об­лу­чок.

«Спа­си­бо, го­су­дарь, спа­си­бо, отец род­ной!»  — го­во­рил Са­ве­льич уса­жи­ва­ясь.  — «Дай бог тебе сто лет здрав­ство­вать за то, что меня ста­ри­ка при­з­рил и успо­ко­ил. Век за тебя буду бога мо­лить, а о зай­чьем ту­лу­пе и упо­ми­нать уж не стану».

Этот зай­чий тулуп мог на­ко­нец не на шутку рас­сер­дить Пу­га­че­ва. К сча­стию, са­мо­зва­нец или не рас­слы­хал или пре­не­брег не­умест­ным на­ме­ком. Ло­ша­ди по­ска­ка­ли; народ на улице оста­нав­ли­вал­ся и кла­нял­ся в пояс. Пу­га­чев кивал го­ло­вою на обе. сто­ро­ны. Через ми­ну­ту мы вы­еха­ли из сло­бо­ды и по­мча­лись по глад­кой до­ро­ге.

Легко можно себе пред­ста­вить, что чув­ство­вал я в эту ми­ну­ту. Через не­сколь­ко часов дол­жен я был уви­деть­ся с той, ко­то­рую по­чи­тал уже для меня по­те­рян­ною. Я во­об­ра­жал себе ми­ну­ту на­ше­го со­еди­не­ния... Я думал также и о том че­ло­ве­ке, в чьих руках на­хо­ди­лась моя судь­ба, и ко­то­рый по стран­но­му сте­че­нию об­сто­я­тельств та­ин­ствен­но был со мною свя­зан. Я вспо­ми­нал об опро­мет­чи­вой же­сто­ко­сти, о кро­во­жад­ных при­выч­ках того, кто вы­зы­вал­ся быть и из­ба­ви­те­лем моей лю­без­ной! Пу­га­чев не знал, что она была дочь ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва; озлоб­лен­ный Шваб­рин мог от­крыть ему все; Пу­га­чев мог про­ве­дать ис­ти­ну и дру­гим об­ра­зом... Тогда что ста­нет­ся с Ма­рьей Ива­нов­ной? Холод про­бе­гал по моему телу, и во­ло­са ста­но­ви­лись дыбом...

Вдруг Пу­га­чев пре­рвал мои раз­мыш­ле­ния, об­ра­тясь ко мне с во­про­сом:«О чем, ваше бла­го­ро­дие, из­во­лил за­ду­мать­ся?»

— Как не за­ду­мать­ся,  — от­ве­чал я ему:  — Я офи­цер и дво­ря­нин; вчера еще драл­ся про­ти­ву тебя, а се­год­ня еду с тобой в одной ки­бит­ке, и сча­стие всей моей жизни за­ви­сит от тебя.

«Что ж?»  — спро­сил Пу­га­чев.  — «Страш­но тебе?»

Я от­ве­чал, что быв од­на­ж­ды уже им по­ми­ло­ван, я на­де­ял­ся не толь­ко на его по­ща­ду, но даже и на по­мощь.

«И ты прав, ей богу прав!»  — ска­зал са­мо­зва­нец.  — «Ты видел, что мои ре­бя­та смот­ре­ли на тебя косо; а ста­рик и се­год­ня на­ста­и­вал на том, что ты шпион, и что на­доб­но тебя пы­тать и по­ве­сить; но я не со­гла­сил­ся»,  — при­ба­вил он, по­ни­зив голос, чтоб Са­ве­льич и та­та­рин не могли его услы­шать,  — «помня твой ста­кан вина и зай­чий тулуп. Ты ви­дишь, что я не такой еще кро­во­пий­ца, как го­во­рит обо мне ваша бра­тья».

Я вспом­нил взя­тие Бе­ло­гор­ской кре­по­сти; но не почел нуж­ным его оспо­ри­вать, и не от­ве­чал ни слова.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Подъ­ез­жая ко двору, Чи­чи­ков за­ме­тил на крыль­це са­мо­го хо­зя­и­на, ко­то­рый стоял в зе­ле­ном ша­ло­но­вом сюр­ту­ке, при­ста­вив руку ко лбу в виде зон­ти­ка над гла­за­ми, чтобы рас­смот­реть по­луч­ше подъ­ез­жав­ший эки­паж. По мере того как брич­ка бли­зи­лась к крыль­цу, глаза его де­ла­лись ве­се­лее и улыб­ка раз­дви­га­лась более и более.

— Павел Ива­но­вич!  — вскри­чал он на­ко­нец, когда Чи­чи­ков вы­ле­зал из брич­ки.  — На­си­лу вы таки нас вспом­ни­ли!

Оба при­я­те­ля очень креп­ко по­це­ло­ва­лись, и _______ увел сво­е­го гостя в ком­на­ту. Хотя время, в про­дол­же­ние ко­то­ро­го они будут про­хо­дить сени, пе­ред­нюю и сто­ло­вую, не­сколь­ко ко­рот­ко­ва­то, но по­про­бу­ем, не успе­ем ли как-ни­будь им вос­поль­зо­вать­ся и ска­зать кое-что о хо­зя­и­не дома. Но тут автор дол­жен при­знать­ся, что по­доб­ное пред­при­я­тие очень труд­но. Го­раз­до легче изоб­ра­жать ха­рак­те­ры боль­шо­го раз­ме­ра: там про­сто бро­сай крас­ки со всей руки на по­лот­но, чер­ные па­ля­щие глаза на­вис­шие брови, пе­ре­ре­зан­ный мор­щи­ною лоб, пе­ре­ки­ну­тый через плечо чер­ный или алый, как огонь, плащ  — и порт­рет готов; но вот эти все гос­по­да, ко­то­рых много на свете, ко­то­рые с вида очень по­хо­жи между собою, а между тем как при­гля­дишь­ся, уви­дишь много самых не­уло­ви­мых осо­бен­но­стей,  — эти гос­по­да страш­но труд­ны для порт­ре­тов. Тут при­дет­ся силь­но на­пря­гать вни­ма­ние, пока за­ста­вишь перед собою вы­сту­пить все тон­кие, почти не­ви­ди­мые черты, и во­об­ще да­ле­ко при­дет­ся углуб­лять уже изощ­рен­ный в науке вы­пы­ты­ва­ния взгляд.

Один бог разве мог ска­зать, какой был ха­рак­тер ________. Есть род людей, из­вест­ных под име­нем: люди так себе, ни то ни се, ни в го­ро­де Бог­дан ни в селе Се­ли­фан, по сло­вам по­сло­ви­цы. Может быть, к ним сле­ду­ет при­мкнуть и ________. На взгляд он был че­ло­век вид­ный; черты лица его были не ли­ше­ны при­ят­но­сти, но в эту при­ят­ность, ка­за­лось, че­ре­с­чур было пе­ре­да­но са­ха­ру; в при­е­мах и обо­ро­тах его было что-то за­ис­ки­ва­ю­щее рас­по­ло­же­ния и зна­ком­ства. Он улы­бал­ся за­ман­чи­во, был бе­ло­кур, с го­лу­бы­ми гла­за­ми. В первую ми­ну­ту раз­го­во­ра с ним не мо­жешь не ска­зать: «Какой при­ят­ный и доб­рый че­ло­век!» В сле­ду­ю­щую за тем ми­ну­ту ни­че­го не ска­жешь, а в тре­тью ска­жешь: «Черт знает что такое!» — и отой­дешь по­даль­ше; если ж не отой­дешь, по­чув­ству­ешь скуку смер­тель­ную.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те от­ры­вок и от­веть­те на во­про­сы после тек­ста.

Новое об­сто­я­тель­ство уси­ли­ло бес­по­кой­ство ко­мен­дан­та. Схва­чен был баш­ки­рец с воз­му­ти­тель­ны­ми ли­ста­ми. По сему слу­чаю ко­мен­дант думал опять со­брать своих офи­це­ров, и для того хотел опять уда­лить Ва­си­ли­су Его­ров­ну под бла­го­вид­ным пред­ло­гом. Но как Иван Куз­мич был че­ло­век самый пря­мо­душ­ный и прав­ди­вый, то и не нашел дру­го­го спо­со­ба, кроме как еди­нож­ды уже им упо­треб­лен­но­го. «Слышь ты, Ва­си­ли­са Его­ров­на,  — ска­зал он ей по­каш­ли­вая.  — Отец Ге­ра­сим по­лу­чил, го­во­рят, из го­ро­да...» — «Полно врать, Иван Куз­мич,  — пе­ре­рва­ла ко­мен­дант­ша,  — ты, знать, хо­чешь со­брать со­ве­ща­ние, да без меня по­тол­ко­вать об _____________; да лих не про­ве­дешь!» Иван Куз­мич вы­та­ра­щил глаза. «Ну, ма­туш­ка,  — ска­зал он,  — коли ты уже все зна­ешь, так по­жа­луй оста­вай­ся; мы по­тол­ку­ем и при тебе».  — «То-то, бать­ко мой,  — от­ве­ча­ла она,  — не тебе бы хит­рить; по­сы­лай-ка за офи­це­ра­ми».

Мы со­бра­лись опять. Иван Куз­мич в при­сут­ствии жены про­чел нам воз­зва­ние _________, пи­сан­ное каким-ни­будь по­лу­гра­мот­ным ка­за­ком. Раз­бой­ник объ­яв­лял о своем на­ме­ре­нии не­мед­лен­но идти на нашу кре­пость; при­гла­шал ка­за­ков и сол­дат в свою шайку, а ко­ман­ди­ров уве­ще­вал не су­про­тив­лять­ся, угро­жая каз­нию в про­тив­ном слу­чае. Воз­зва­ние на­пи­са­но было в гру­бых, но силь­ных вы­ра­же­ни­ях, и долж­но было про­из­ве­сти опас­ное впе­чат­ле­ние на умы про­стых людей.

«Каков мо­шен­ник!  — вос­клик­ну­ла ко­мен­дант­ша.  — Что смеет еще нам пред­ла­гать! Выйти к нему на встре­чу и по­ло­жить к ногам его зна­ме­на! Ах он со­ба­чий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в служ­бе и всего, слава богу, на­смот­ре­лись? Не­ужто на­шлись такие ко­ман­ди­ры, ко­то­рые по­слу­ша­лись раз­бой­ни­ка?»

— Ка­жет­ся, не долж­но бы,  — от­ве­чал Иван Куз­мич.  — А слыш­но, зло­дей за­вла­дел уж мно­ги­ми кре­по­стя­ми.

— Видно он в самом деле силен,  — за­ме­тил Шваб­рин.

— А вот сей­час узна­ем на­сто­я­щую его силу,  — ска­зал ко­мен­дант.  — Ва­си­ли­са Его­ров­на, дай мне ключ от ан­ба­ра. Иван Иг­на­тьич, при­ве­ди-ка баш­кир­ца да при­ка­жи Юлаю при­не­сти сюда пле­тей.

— По­стой, Иван Куз­мич,  — ска­за­ла ко­мен­дант­ша, вста­вая с места.  — Дай уведу Машу куда-ни­будь из дому; а то услы­шит крик, пе­ре­пу­га­ет­ся. Да и я, прав­ду ска­зать, не охот­ни­ца до ро­зыс­ка. Счаст­ли­во оста­вать­ся.

Пытка в ста­ри­ну так была уко­ре­не­на в обы­ча­ях су­до­про­из­вод­ства, что бла­го­де­тель­ный указ, уни­что­жив­ший оную, долго оста­вал­ся безо вся­ко­го дей­ствия. Ду­ма­ли, что соб­ствен­ное при­зна­ние пре­ступ­ни­ка не­об­хо­ди­мо было для его пол­но­го об­ли­че­ния,  — мысль не толь­ко не­осно­ва­тель­ная, но даже и со­вер­шен­но про­тив­ная здра­во­му юри­ди­че­ско­му смыс­лу: ибо, если от­ри­ца­ние под­су­ди­мо­го не при­ем­лет­ся в до­ка­за­тель­ство его не­вин­но­сти, то при­зна­ние его и того менее долж­но быть до­ка­за­тель­ством его ви­нов­но­сти. Даже и ныне слу­ча­ет­ся мне слы­шать ста­рых судей, жа­ле­ю­щих об уни­что­же­нии вар­вар­ско­го обы­чая. В наше же время никто не сум­не­вал­ся в не­об­хо­ди­мо­сти пытки, ни судьи, ни под­су­ди­мые. Итак, при­ка­за­ние ко­мен­дан­та ни­ко­го из нас не уди­ви­ло и не встре­во­жи­ло. Иван Иг­на­тьич от­пра­вил­ся за баш­кир­цем, ко­то­рый сидел в ан­ба­ре под клю­чом у ко­мен­дант­ши, и через не­сколь­ко минут не­воль­ни­ка при­ве­ли в пе­ред­нюю. Ко­мен­дант велел его к себе пред­ста­вить.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я вышел из ки­бит­ки. Буран ещё про­дол­жал­ся, хотя с мень­шею силою. Было так темно, что хоть глаз вы­ко­ли. Хо­зя­ин встре­тил нас у ворот, держа фо­нарь под полою, и ввёл меня в гор­ни­цу, тес­ную, но до­воль­но чи­стую; лу­чи­на осве­ща­ла ее. На стене ви­се­ла вин­тов­ка и вы­со­кая ка­зац­кая шапка.

Хо­зя­ин, родом яиц­кий казак, ка­зал­ся мужик лет ше­сти­де­ся­ти, ещё све­жий и бод­рый. Са­ве­льич внёс за мною по­гре­бец, по­тре­бо­вал огня, чтоб го­то­вить чай, ко­то­рый ни­ко­гда так не ка­зал­ся мне нужен. Хо­зя­ин пошёл хло­по­тать.

— Где же во­жа­тый?  — спро­сил я у Са­ве­льи­ча.

«Здесь, ваше бла­го­ро­дие»,  — от­ве­чал мне голос свер­ху. Я взгля­нул на по­ла­ти, и уви­дел чёрную бо­ро­ду и два свер­ка­ю­щие глаза.  — «Что, брат, про­зяб?» — «Как не про­зяб­нуть в одном ху­день­ком ар­мя­ке! Был тулуп, да что греха таить? за­ло­жил вечор у це­ло­валь­ни­ка: мороз по­ка­зал­ся не велик». В эту ми­ну­ту хо­зя­ин вошёл с ки­пя­щим са­мо­ва­ром; я пред­ло­жил во­жа­то­му на­ше­му чашку чаю; мужик слез с по­ла­тей. На­руж­ность его по­ка­за­лась мне за­ме­ча­тель­на: он был лет со­ро­ка, росту сред­не­го, ху­до­щав и ши­ро­ко­плеч. В чёрной бо­ро­де его по­ка­зы­ва­лась про­седь; живые боль­шие глаза так и бе­га­ли. Лицо его имело вы­ра­же­ние до­воль­но при­ят­ное, но плу­тов­ское. Во­ло­са были об­стри­же­ны в кру­жок; на нем был обо­рван­ный армяк и та­тар­ские ша­ро­ва­ры. Я поднёс ему чашку чаю; он от­ве­дал и по­мор­щил­ся. «Ваше бла­го­ро­дие, сде­лай­те мне такую ми­лость,  — при­ка­жи­те под­не­сти ста­кан вина; чай не наше ка­зац­кое питьё». Я с охо­той ис­пол­нил его же­ла­ние. Хо­зя­ин вынул из став­ца штоф и ста­кан, подошёл к нему и, взгля­нув ему в лицо: «Эхе» — ска­зал он  — опять ты в нашем краю! От­ко­ле бог принёс?" Во­жа­тый мой миг­нул зна­чи­тель­но и от­ве­чал по­го­вор­кою: «В ого­род летал ко­ноп­ли кле­вал; швыр­ну­ла ба­буш­ка ка­муш­ком  — да мимо. Ну, а что ваши?»

— Да что наши!  — от­ве­чал хо­зя­ин, про­дол­жая ино­ска­за­тель­ный раз­го­вор.  — Стали было к ве­чер­не зво­нить, да по­па­дья не велит: поп в го­стях, черти на по­го­сте.  — «Молчи, дядя»,  — воз­ра­зил мой бро­дя­га,  — будет дож­дик, будут и гриб­ки; а будут гриб­ки, будет и кузов. А те­перь (тут он миг­нул опять) за­ткни топор за спину: лес­ни­чий ходит. Ваше бла­го­ро­дие! за ваше здо­ро­вье!« — При сих сло­вах он взял ста­кан, пе­ре­кре­стил­ся и выпил одним духом. Потом по­кло­нил­ся мне и во­ро­тил­ся на по­ла­ти.

Я ни­че­го не мог тогда по­нять из этого во­ров­ско­го раз­го­во­ра; но после уж до­га­дал­ся, что дело шло о делах Яиц­ко­го вой­ска, в то время толь­ко что усмирённого после бунта 1772 года. Са­ве­льич слу­шал с видом боль­шо­го не­удо­воль­ствия. Он по­смат­ри­вал с по­до­зре­ни­ем то на хо­зя­и­на, то на во­жа­то­го. По­сто­я­лый двор, или, по- та­мош­не­му, умёт, на­хо­дил­ся в сто­ро­не, в степи, да­ле­че от вся­ко­го се­ле­ния, и очень по­хо­дил на раз­бой­ни­че­скую при­стань. Но де­лать было не­че­го. Нель­зя было и по­ду­мать о про­дол­же­нии пути. Бес­по­кой­ство Са­ве­льи­ча очень меня за­бав­ля­ло. Между тем я рас­по­ло­жил­ся но­че­вать и лёг на лавку. Са­ве­льич ре­шил­ся убрать­ся на печь; хо­зя­ин лёг на полу. Скоро вся изба за­хра­пе­ла, и я за­снул, как уби­тый.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Спу­стясь в се­ре­ди­ну го­ро­да, я пошёл буль­ва­ром, где встре­тил не­сколь­ко пе­чаль­ных групп, мед­лен­но поды­ма­ю­щих­ся в гору; то были боль­шею ча­стою се­мей­ства степ­ных по­ме­щи­ков; об этом можно было тот­час до­га­дать­ся по истёртым, ста­ро­мод­ным сюр­ту­кам мужей и по изыс­кан­ным на­ря­дам жён и до­че­рей; видно, у них вся во­дя­ная молодёжь была уже на перечёте, по­то­му что они на меня по­смот­ре­ли с неж­ным лю­бо­пыт­ством: пе­тер­бург­ский по­крой сюр­ту­ка ввёл их в за­блуж­де­ние, но, скоро узнав ар­мей­ские эпо­ле­ты, они с не­го­до­ва­ни­ем от­вер­ну­лись.

Жёны мест­ных вла­стей, так ска­зать хо­зяй­ки вод, были бла­го­склон­нее; у них есть лор­не­ты, они менее об­ра­ща­ют вни­ма­ния на мун­дир, они при­вык­ли на Кав­ка­зе встре­чать под ну­ме­ро­ван­ной пу­го­ви­цей пыл­кое серд­це и под белой фу­раж­кой об­ра­зо­ван­ный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Вся­кий год их обо­жа­те­ли сме­ня­ют­ся но­вы­ми, и в этом-то, может быть, сек­рет их не­уто­ми­мой лю­без­но­сти. Поды­ма­ясь по узкой тро­пин­ке к Ели­за­ве­тин­ско­му ис­точ­ни­ку, я обо­гнал толпу муж­чин, штат­ских и во­ен­ных, ко­то­рые, как я узнал после, со­став­ля­ют осо­бен­ный класс людей между ча­ю­щи­ми дви­же­ния воды. Они пьют  — од­на­ко не воду, гу­ля­ют мало, во­ло­чат­ся толь­ко ми­мо­хо­дом; они иг­ра­ют и жа­лу­ют­ся на скуку. Они фран­ты: опус­кая свой оплетённый ста­кан в ко­ло­дец кис­ло­сер­ной воды, они при­ни­ма­ют ака­де­ми­че­ские позы: штат­ские носят свет­ло-го­лу­бые гал­сту­ки, во­ен­ные вы­пус­ка­ют из-за во­рот­ни­ка брыжи. Они ис­по­ве­ды­ва­ют глу­бо­кое пре­зре­ние к про­вин­ци­аль­ным домам и взды­ха­ют о сто­лич­ных ари­сто­кра­ти­че­ских го­сти­ных, куда их не пус­ка­ют.

На­ко­нец вот и ко­ло­дец... На пло­щад­ке близ него по­стро­ен домик с крас­ной кров­лею над ван­ной, а по­даль­ше га­ле­рея, где гу­ля­ют во время дождя. Не­сколь­ко ра­не­ных офи­це­ров си­де­ли на лавке, по­до­брав ко­сты­ли, - блед­ные, груст­ные. Не­сколь­ко дам ско­ры­ми ша­га­ми хо­ди­ли взад и вперёд по пло­щад­ке, ожи­дая дей­ствия вод. Между ними были два-три хо­ро­шень­ких ли­чи­ка. Под ви­но­град­ны­ми ал­ле­я­ми, по­кры­ва­ю­щи­ми скат Ма­шу­ка, мель­ка­ли порою пест­рые шляп­ки лю­би­тель­ниц уеди­не­ния вдвоём, по­то­му что все­гда возле такой шляп­ки я за­ме­чал или во­ен­ную фу­раж­ку', или без­об­раз­ну ю круг­лую шляпу. На кру­той скале, где по­стро­ен па­ви­льон, на­зы­ва­е­мый Эо­ло­вой Арфой, тор­ча­ли лю­би­те­ли видов и на­во­ди­ли те­ле­скоп на Эль­бо­рус; между ними было два гу­вернёра с сво­и­ми вос­пи­тан­ни­ка­ми, при­е­хав­ши­ми ле­чить­ся от зо­ло­ту­хи.

Я оста­но­вил­ся, за­пы­хав­шись, на краю горы и, при­сло­нясь к углу до­ми­ка, стал рас­смат­ри­вать окрест­ность...

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не успел Чи­чи­ков осмот­реть­ся, как уже был схва­чен под руку гу­бер­на­то­ром, ко­то­рый пред­ста­вил его тут же гу­бер­на­тор­ше. При­ез­жий гость и тут не уро­нил себя: он ска­зал какой-то ком­пли­мент, весь­ма при­лич­ный для че­ло­ве­ка сред­них лет, име­ю­ще­го чин не слиш­ком боль­шой и не слиш­ком малый. Когда уста­но­вив­ши­е­ся пары тан­цу­ю­щих при­тис­ну­ли всех к стене, он, за­ло­жив­ши руки назад, гля­дел на них ми­ну­ты две очень вни­ма­тель­но. Мно­гие дамы были хо­ро­шо одеты и по моде, дру­гие оде­лись во что Бог по­слал в гу­берн­ский город. Муж­чи­ны здесь, как и везде, были двух родов: одни то­нень­кие, ко­то­рые всё уви­ва­лись около дам; не­ко­то­рые из них были та­ко­го рода, что с тру­дом можно было от­ли­чить их от пе­тер­бург­ских, имели так же весь­ма об­ду­ман­но и со вку­сом зачёсан­ные ба­кен­бар­ды или про­сто бла­го­вид­ные, весь­ма глад­ко вы­бри­тые овалы лиц, так же не­бреж­но под­се­да­ли к дамам, так же го­во­ри­ли по-фран­цуз­ски и сме­ши­ли дам так же, как и в Пе­тер­бур­ге. Дру­гой род муж­чин со­став­ля­ли тол­стые или такие же, как Чи­чи­ков, то есть не так чтобы слиш­ком тол­стые, од­на­ко ж и не тон­кие. Эти, на­про­тив того, ко­си­лись и пя­ти­лись от дам и по­смат­ри­ва­ли толь­ко по сто­ро­нам, не рас­став­лял ли где гу­бер­на­тор­ский слуга зелёного стола для виста. Лица у них были пол­ные и круг­лые, на иных даже были бо­ро­дав­ки, кое-кто был и ря­бо­ват, волос они на го­ло­ве не но­си­ли ни хох­ла­ми, ни бук­ля­ми, ни на манер «чёрт меня по­бе­ри», как го­во­рят фран­цу­зы,  — во­ло­сы у них были или низко под­стри­же­ны, или при­ли­за­ны, а черты лица боль­ше за­круглённые и креп­кие. Это были по­чет­ные чи­нов­ни­ки в го­ро­де. Увы! тол­стые умеют лучше на этом свете об­де­лы­вать дела свои, не­же­ли то­нень­кие. То­нень­кие слу­жат боль­ше по осо­бен­ным по­ру­че­ни­ям или толь­ко чис­лят­ся и ви­ля­ют туда и сюда; их су­ще­ство­ва­ние как-то слиш­ком легко, воз­душ­но и со­всем ненадёжно. Тол­стые же ни­ко­гда не за­ни­ма­ют кос­вен­ных мест, а всё пря­мые, и уж если сядут где, то сядут надёжно и креп­ко, так что ско­рей место за­тре­щит и угнётся под ними, а уж они не сле­тят. На­руж­но­го блес­ка они не любят; на них фрак не так ловко скро­ен, как у то­нень­ких, зато в шка­тул­ках бла­го­дать Божия. У то­нень­ко­го в три года не остаётся ни одной души, не за­ло­жен­ной в лом­бард; у тол­сто­го спо­кой­но, глядь  — и явил­ся где-ни­будь в конце го­ро­да дом, куп­лен­ный на имя жены, потом в дру­гом конце дру­гой дом, потом близ го­ро­да де­ре­вень­ка, потом и село со всеми уго­дья­ми. На­ко­нец тол­стый, по­слу­жив­ши Богу и го­су­да­рю, за­слу­жив­ши все­об­щее ува­же­ние, остав­ля­ет служ­бу, пе­ре­би­ра­ет­ся и де­ла­ет­ся по­ме­щи­ком, слав­ным рус­ским ба­ри­ном, хле­бо­со­лом, и живёт, и хо­ро­шо живёт. А после него опять то­нень­кие на­след­ни­ки спус­ка­ют, по рус­ско­му обы­чаю, на ку­рьер­ских всё от­цов­ское добро. Нель­зя ута­ить, что почти та­ко­го рода раз­мыш­ле­ния за­ни­ма­ли Чи­чи­ко­ва в то время, когда он рас­смат­ри­вал об­ще­ство, и след­стви­ем этого было то, что он на­ко­нец при­со­еди­нил­ся к тол­стым, где встре­тил почти всё зна­ко­мые лица: про­ку­ро­ра с весь­ма чёрными гу­сты­ми бро­вя­ми и не­сколь­ко под­ми­ги­вав­шим левым гла­зом так, как будто бы го­во­рил: «Пойдём, брат, в дру­гую ком­на­ту, там я тебе что-то скажу»,  — че­ло­ве­ка, впро­чем, серьёзного и мол­ча­ли­во­го; почт­мей­сте­ра, ни­зень­ко­го че­ло­ве­ка, но ост­ря­ка и фи­ло­со­фа; пред­се­да­те­ля па­ла­ты, весь­ма рас­су­ди­тель­но­го и лю­без­но­го че­ло­ве­ка,  — ко­то­рые все при­вет­ство­ва­ли его, как ста­рин­но­го зна­ко­мо­го, на что Чи­чи­ков рас­кла­ни­вал­ся не­сколь­ко набок, впро­чем, не без при­ят­но­сти.

Н. В. Го­голь «Мёртвые души»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

— Да, ведь вам нужен ре­ест­рик всех этих ту­не­яд­цев? Как же, я, как знал, всех их спи­сал на осо­бую бу­маж­ку, чтобы при пер­вой по­да­че ре­ви­зии всех их вы­черк­нуть.

Плюш­кин надел очки и стал рыть­ся в бу­ма­гах. Раз­вя­зы­вая вся­кие связ­ки, он по­пот­че­вал сво­е­го гостя такою пылью, что тот чих­нул. На­ко­нец вы­та­щил бу­маж­ку, всю ис­пи­сан­ную кру­гом. Кре­стьян­ские имена усы­па­ли её тесно, как мошки. Были там вся­кие: и Па­ра­мо­нов, и Пиме­нов, и Пан­те­лей­мо­нов, и даже вы­гля­нул какой-то Гри­го­рий До­ез­жай-не-до­едешь; всех было сто два­дцать с лиш­ком. Чи­чи­ков улыб­нул­ся при виде такой мно­го­чис­лен­но­сти. Спря­тав её в кар­ман, он за­ме­тил Плюш­ки­ну, что ему нужно будет для со­вер­ше­ния кре­по­сти при­е­хать в город.

— В город? Да как же?., а дом-то как оста­вить? Ведь у меня народ или вор, или мо­шен­ник: в день так обе­рут, что и каф­та­на не на чём будет по­ве­сить.

— Так не име­е­те ли кого-ни­будь зна­ко­мо­го?

— Да кого же зна­ко­мо­го? Все мои зна­ко­мые пе­ре­мер­ли или раз­зна­ко­ми­лись. Ах, ба­тюш­ки! как не иметь, имею! - вскрик­нул он.  — Ведь зна­ком сам пред­се­да­тель, езжал даже в ста­рые годы ко мне, как не знать! од­но­ко­рыт­ни­ка­ми были, вме­сте по за­бо­рам ла­зи­ли! как не зна­ко­мый? уж такой зна­ко­мый! так уж не к нему ли на­пи­сать?

— И ко­неч­но, к нему.

— Как же, уж такой зна­ко­мый! в школе были при­я­те­ли.

И на этом де­ре­вян­ном лице вдруг скольз­нул какой-то тёплый луч, вы­ра­зи­лось не чув­ство, а какое-то блед­ное от­ра­же­ние чув­ства, яв­ле­ние, по­доб­ное не­ожи­дан­но­му по­яв­ле­нию на по­верх­но­сти вод уто­па­ю­ще­го, про­из­вед­ше­му ра­дост­ный крик в толпе, об­сту­пив­шей берег. Но на­прас­но об­ра­до­вав­ши­е­ся бра­тья и сёстры ки­да­ют с бе­ре­га верёвку и ждут, не мелькнёт ли вновь спина или утомлённые бо­ре­ньем руки,  — по­яв­ле­ние было по­след­нее. Глухо всё, и ещё страш­нее и пу­стын­нее ста­но­вит­ся после того за­тих­нув­шая по­верх­ность без­от­вет­ной сти­хии. Так и лицо Плюш­ки­на вслед за мгно­вен­но скольз­нув­шим на нём чув­ством стало ещё бес­чув­ствен­ней и ещё по­шлее.

— Ле­жа­ла на столе четвёртка чи­стой бу­ма­ги,  — ска­зал он,  — да не знаю, куда за­про­па­сти­лась: люди у меня такие не­год­ные!

Тут стал он за­гля­ды­вать и под стол и на стол, шарил везде и на­ко­нец за­кри­чал: «Мавра! а Мавра!» На зов яви­лась жен­щи­на с та­рел­кой в руках, на ко­то­рой лежал су­харь, уже зна­ко­мый чи­та­те­лю. И между ними про­изошёл такой раз­го­вор:

— Куда ты дела, раз­бой­ни­ца, бу­ма­гу?

— Ей-богу, барин, не ви­ды­ва­ла, опричь не­боль­шо­го лос­кут­ка, ко­то­рым из­во­ли­ли при­крыть рюмку.

— А вот я по гла­зам вижу, что под­тиб­ри­ла.

— Да на что ж бы я под­тиб­ри­ла? Ведь мне проку с ней ни­ка­ко­го; я гра­мо­те не знаю.

— Врёшь, ты снес­ла по­но­марёнку: он ма­ра­ку­ет, так ты ему и снес­ла.

— Да по­но­марёнок, если за­хо­чет, так до­ста­нет себе бу­ма­ги. Не видал он ва­ше­го лос­кут­ка!

— Вот по­го­ди-ка: на страш­ном суде черти при­пе­кут тебя за это же­лез­ны­ми ро­гат­ка­ми! вот по­смот­ришь, как при­пе­кут!

— Да за что же при­пе­кут, коли я не брала и в руки четвёртки? Уж ско­рее в дру­гой какой ба­бьей сла­бо­сти, а во­ров­ством меня ещё никто не по­пре­кал.

— А вот черти-то тебя и при­пе­кут! ска­жут: «А вот тебе, мо­шен­ни­ца, за то, что ба­ри­на-то об­ма­ны­ва­ла!», да го­ря­чи­ми-то тебя и при­пе­кут!

— А я скажу: не за что! ей-богу, не за что, не брала я... Да вон она лежит на столе. Все­гда по­на­прас­ли­ной по­пре­ка­е­те!

Плюш­кин уви­дел, точно, четвёртку и на ми­ну­ту оста­но­вил­ся, по­же­вал гу­ба­ми и про­изнёс: «Ну, что ж ты рас­хо­ди­лась так? Экая за­но­зи­стая! Ей скажи толь­ко одно слово, а она уж в ответ де­ся­ток! Поди-ка при­не­си огонь­ку за­пе­ча­тать пись­мо. Да стой, ты схва­тишь саль­ную свечу, сало дело топ­кое: сго­рит  — да и нет, толь­ко убы­ток; а ты при­не­си-ка мне лу­чин­ку!»

Мавра ушла, а Плюш­кин, севши в крес­ла и взяв­ши в руку перо, долго ещё во­ро­чал на все сто­ро­ны четвёртку, при­ду­мы­вая: нель­зя ли от­де­лить от неё ещё ось­муш­ку, но на­ко­нец убе­дил­ся, что никак нель­зя; всу­нул перо в чер­ниль­ни­цу с какою-то за­плес­нев­шею жид­ко­стью и мно­же­ством мух на дне и стал пи­сать, вы­став­ляя буквы, по­хо­жие на му­зы­каль­ные ноты, при­дер­жи­вая по­ми­нут­но прыть руки, ко­то­рая рас­ска­ки­ва­лась по всей бу­ма­ге, лепя скупо стро­ка на стро­ку, и не без со­жа­ле­ния по­ду­мы­вая о том, что всё ещё оста­нет­ся много чи­сто­го про­бе­ла.

Н. В. Го­голь «Мёртвые души»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Вер­нер был мал ро­стом, и худ, и слаб, как ребёнок; одна нога была у него ко­ро­че дру­гой, как у Бай­ро­на; в срав­не­нии с ту­ло­ви­щем го­ло­ва его ка­за­лась огром­на: он стриг во­ло­сы под гребёнку, и не­ров­но­сти его че­ре­па, об­на­ру­жен­ные таким об­ра­зом, по­ра­зи­ли бы фре­но­ло­га стран­ным спле­те­ни­ем про­ти­во­по­лож­ных на­клон­но­стей. Его ма­лень­кие чёрные глаза, все­гда бес­по­кой­ные, ста­ра­лись про­ник­нуть в ваши мысли. В его одеж­де за­мет­ны были вкус и опрят­ность; его ху­до­ща­вые, жи­ли­стые и ма­лень­кие руки кра­со­ва­лись в свет­ло-жёлтых пер­чат­ках. Его сюр­тук, гал­стук и жилет были по­сто­ян­но чёрного цвета. Молодёжь про­зва­ла его Ме­фи­сто­фе­лем; он по­ка­зы­вал, будто сер­дил­ся за это про­зва­ние, но в самом деле оно льсти­ло его са­мо­лю­бию. Мы друг друга скоро по­ня­ли и сде­ла­лись при­я­те­ля­ми, по­то­му что я к друж­бе не­спо­со­бен: из двух дру­зей все­гда один раб дру­го­го, хотя часто ни один из них в этом себе не приз­наётся; рабом я быть не могу, а по­ве­ле­вать в этом слу­чае  — труд уто­ми­тель­ный, по­то­му что надо вме­сте с этим и об­ма­ны­вать; да при­том у меня есть лакеи и день­ги! Вот как мы сде­ла­лись при­я­те­ля­ми: я встре­тил Вер­не­ра в С... среди мно­го­чис­лен­но­го и шум­но­го круга молодёжи; раз­го­вор при­нял под конец ве­че­ра фи­ло­соф­ско-ме­та­фи­зи­че­ское на­прав­ле­ние; тол­ко­ва­ли об убеж­де­ни­ях: каж­дый был убеждён в раз­ных раз­но­стях.

— Что до меня ка­са­ет­ся, то я убеждён толь­ко в одном...  — ска­зал док­тор.

— В чём это?  — спро­сил я, желая узнать мне­ние че­ло­ве­ка, ко­то­рый до сих пор мол­чал.

— В том,  — от­ве­чал он,  — что рано или позд­но в одно пре­крас­ное утро я умру.

— Я бо­га­че вас, ска­зал я,  — у меня, кроме этого, есть ещё убеж­де­ние  — имен­но то, что я в один пре­гад­кий вечер имел не­сча­стие ро­дить­ся.

Все нашли, что мы го­во­рим вздор, а, право, из них никто ни­че­го умнее этого не ска­зал. С этой ми­ну­ты мы от­ли­чи­ли в толпе друг друга. Мы часто схо­ди­лись вме­сте и тол­ко­ва­ли вдвоём об от­влечённых пред­ме­тах очень серьёзно, пока не за­ме­ча­ли оба, что мы вза­им­но друг друга мо­ро­чим. Тогда, по­смот­рев зна­чи­тель­но друг другу в глаза, как де­ла­ли рим­ские ав­гу­ры, по сло­вам Ци­це­ро­на, мы на­чи­на­ли хо­хо­тать и, на­хо­хо­тав­шись, рас­хо­ди­лись до­воль­ные своим ве­че­ром.

Я лежал на ди­ва­не, устре­мив глаза в по­то­лок и за­ло­жив руки под за­ты­лок, когда Вер­нер взошёл в мою ком­на­ту. Он сел в крес­ла, по­ста­вил трость в угол, зев­нул и объ­явил, что на дворе ста­но­вит­ся жарко. Я от­ве­чал, что меня бес­по­ко­ят мухи,  — и мы оба за­мол­ча­ли.

— За­меть­те, лю­без­ный док­тор,  — ска­зал я,  — что без ду­ра­ков было бы на свете очень скуч­но!.. По­смот­ри­те, вот нас двое умных людей; мы знаем за­ра­не, что обо всём можно спо­рить до бес­ко­неч­но­сти, и по­то­му не спо­рим; мы знаем почти все со­кро­вен­ные мысли друг друга; одно слово  — для нас целая ис­то­рия; видим зерно каж­до­го на­ше­го чув­ства сквозь трой­ную обо­лоч­ку. Пе­чаль­ное нам смеш­но, смеш­ное груст­но, а во­об­ще, по прав­де, мы ко всему до­воль­но рав­но­душ­ны, кроме самих себя. Итак, раз­ме­на чувств и мыс­лей между нами не может быть: мы знаем один о дру­гом всё, что хотим знать, и знать боль­ше не хотим. Остаётся одно сред­ство: рас­ска­зы­вать но­во­сти. Ска­жи­те же мне какую-ни­будь но­вость.

Утомлённый дол­гой речью, я за­крыл глаза и зев­нул...

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не успел он <Чи­чи­ков> выйти на улицу, раз­мыш­ляя обо всём этом и в то же время таща на пле­чах мед­ве­дя, кры­то­го ко­рич­не­вым сук­ном, как на самом по­во­ро­те в пе­ре­улок столк­нул­ся с гос­по­ди­ном тоже в мед­ве­дях, кры­тых ко­рич­не­вым сук­ном, и в тёплом кар­ту­зе с ушами. Гос­по­дин вскрик­нул, это был Ма­ни­лов. Они за­клю­чи­ли тут же друг друга в объ­я­тия и минут пять оста­ва­лись на улице в таком по­ло­же­нии. По­це­луи с обеих сто­рон так были силь­ны, что у обоих весь день почти бо­ле­ли пе­ред­ние зубы. У Ма­ни­ло­ва от ра­до­сти оста­лись толь­ко нос да губы на лице, глаза со­вер­шен­но ис­чез­ли. С чет­верть часа дер­жал он обе­и­ми ру­ка­ми руку Чи­чи­ко­ва и на­грел её страш­но. В обо­ро­тах самых тон­ких и при­ят­ных он рас­ска­зал, как летел об­нять Павла Ива­но­ви­ча; речь была за­клю­че­на таким ком­пли­мен­том, какой разве толь­ко при­ли­чен одной де­ви­це, с ко­то­рой идут тан­цо­вать. Чи­чи­ков от­крыл рот, ещё не зная сам, как бла­го­да­рить, как вдруг Ма­ни­лов вынул из-под шубы бу­ма­гу, свёрну­тую в тру­боч­ку и свя­зан­ную ро­зо­вою лен­точ­кой, и подал очень ловко двумя паль­ца­ми.

— Это что?

— Му­жич­ки.

— А!  — он тут же раз­вер­нул её, про­бе­жал гла­за­ми и по­ди­вил­ся чи­сто­те и кра­со­те по­чер­ка.  — Слав­но на­пи­са­но,  — ска­зал он,  — не нужно и пе­ре­пи­сы­вать. Ещё и каёмка во­круг! кто это так ис­кус­но сде­лал каёмку?

— Ну, уж не спра­ши­вай­те,  — ска­зал Ма­ни­лов.

— Вы?

— Жена.

— Ах боже мой! мне, право, со­вест­но, что нанёс столь­ко за­труд­не­ний.

— Для Павла Ива­но­ви­ча не су­ще­ству­ет за­труд­не­ний.

Чи­чи­ков по­кло­нил­ся с при­зна­тель­но­стью. Узнав­ши, что он шёл в па­ла­ту за со­вер­ше­ни­ем куп­чей, Ма­ни­лов изъ­явил го­тов­ность ему со­пут­ство­вать. При­я­те­ли взя­лись под руку и пошли вме­сте. При вся­ком не­боль­шом воз­вы­ше­нии, или горке, или сту­пень­ке Ма­ни­лов под­дер­жи­вал Чи­чи­ко­ва и почти при­под­ни­мал его рукою, при­со­во­куп­ляя с при­ят­ною улыб­кою, что он не до­пу­стит никак Павла Ива­но­ви­ча за­ши­бить свои ножки. Чи­чи­ков со­ве­стил­ся, не зная, как бла­го­да­рить, ибо чув­ство­вал, что не­сколь­ко был тя­же­ле­нек. В по­доб­ных вза­им­ных услу­гах они дошли на­ко­нец до пло­ща­ди, где на­хо­ди­лись при­сут­ствен­ные места; боль­шой трех­этаж­ный ка­мен­ный дом, весь белый, как мел, ве­ро­ят­но для изоб­ра­же­ния чи­сто­ты душ по­ме­щав­ших­ся в нём долж­но­стей; про­чие зда­ния на пло­ща­ди не от­ве­ча­ли огром­но­стию ка­мен­но­му дому. Это были: ка­ра­уль­ная будка, у ко­то­рой стоял сол­дат с ружьём, две-три из­воз­чи­чьи биржи и на­ко­нец длин­ные за­бо­ры с из­вест­ны­ми за­бор­ны­ми над­пи­ся­ми и ри­сун­ка­ми, на­ца­ра­пан­ны­ми углём и мелом; более не на­хо­ди­лось ни­че­го на сей уединённой, или, как у нас вы­ра­жа­ют­ся, кра­си­вой пло­ща­ди. Из окон вто­ро­го и тре­тье­го этажа ино­гда вы­со­вы­ва­лись не­под­куп­ные го­ло­вы жре­цов Фе­ми­ды и в ту ж ми­ну­ту пря­та­лись опять: ве­ро­ят­но, в то время вхо­дил в ком­на­ту на­чаль­ник. При­я­те­ли не взо­шли, а взбе­жа­ли по лест­ни­це, по­то­му что Чи­чи­ков, ста­ра­ясь из­бег­нуть под­дер­жи­ва­нья под руки со сто­ро­ны Ма­ни­ло­ва, уско­рял шаг, а Ма­ни­лов тоже, с своей сто­ро­ны, летел вперёд, ста­ра­ясь не поз­во­лить Чи­чи­ко­ву устать, и по­то­му оба за­пы­ха­лись весь­ма силь­но, когда всту­пи­ли в тёмный ко­ри­дор. Ни в ко­ри­до­рах, ни в ком­на­тах взор их не был поражён чи­сто­тою. Тогда ещё не за­бо­ти­лись о ней; и то, что было гряз­но, так и оста­ва­лось гряз­ным, не при­ни­мая при­вле­ка­тель­ной на­руж­но­сти. Фе­ми­да про­сто, ка­ко­ва есть, в негли­же и ха­ла­те при­ни­ма­ла го­стей. Сле­до­ва­ло бы опи­сать кан­це­ляр­ские ком­на­ты, ко­то­ры­ми про­хо­ди­ли наши герои, но автор пи­та­ет силь­ную ро­бость ко всем при­сут­ствен­ным ме­стам. Если и слу­ча­лось ему про­хо­дить их даже в бли­ста­тель­ном и обла­го­ро­жен­ном виде, с ла­ки­ро­ван­ны­ми по­ла­ми и сто­ла­ми, он ста­рал­ся про­бе­жать как можно ско­рее, сми­рен­но опу­стив и по­ту­пив глаза в землю, а по­то­му со­вер­шен­но не знает, как там всё бла­го­ден­ству­ет и про­цве­та­ет. Герои наши ви­де­ли много бу­ма­ги и чер­но­вой и белой, на­кло­нив­ши­е­ся го­ло­вы, ши­ро­кие за­тыл­ки, фраки, сер­ту­ки гу­берн­ско­го по­кроя и даже про­сто какую-то свет­ло-серую курт­ку, от­де­лив­шу­ю­ся весь­ма резко, ко­то­рая, сво­ро­тив го­ло­ву набок и по­ло­жив её почти на самую бу­ма­гу, вы­пи­сы­ва­ла бойко и за­ма­ши­сто какой-ни­будь про­то­кол об от­тя­га­ньи земли или опис­ке име­ния, за­хва­чен­но­го каким-ни­будь мир­ным по­ме­щи­ком, по­кой­но до­жи­ва­ю­щим век свой под судом, на­жив­шим себе и детей и вну­ков под его по­кро­вом, да слы­ша­лись урыв­ка­ми ко­рот­кие вы­ра­же­ния, про­из­но­си­мые хрип­лым го­ло­сом: «Одол­жи­те, Фе­до­сей Фе­до­се­е­вич, дель­цо за N 368!» «Вы все­гда куда-ни­будь за­тас­ка­е­те проб­ку с казённой чер­ниль­ни­цы!» Ино­гда голос более ве­ли­ча­вый, без со­мне­ния, од­но­го из на­чаль­ни­ков, раз­да­вал­ся по­ве­ли­тель­но: «На, пе­ре­пи­ши! а не то сни­мут са­по­ги и про­си­дишь ты у меня шесть суток не евши». Шум от пе­рьев был боль­шой и по­хо­дил на то, как будто бы не­сколь­ко телег с хво­ро­стом про­ез­жа­ли лес, за­ва­лен­ный на чет­верть ар­ши­на ис­сох­ши­ми ли­стья­ми.

Н. В. Го­голь «Мёртвые души»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

В де­пар­та­мен­те... но лучше не на­зы­вать, в каком де­пар­та­мен­те. Ни­че­го нет сер­ди­тее вся­ко­го рода де­пар­та­мен­тов, пол­ков, кан­це­ля­рий и, сло­вом, вся­ко­го рода долж­ност­ных со­сло­вий. Те­перь уже вся­кий част­ный че­ло­век счи­та­ет в лице своём оскорблённым всё об­ще­ство. Го­во­рят, весь­ма не­дав­но по­сту­пи­ла прось­ба от од­но­го ка­пи­тан-ис­прав­ни­ка, не помню ка­ко­го-то го­ро­да, в ко­то­рой он из­ла­га­ет ясно, что гиб­нут го­су­дар­ствен­ные по­ста­нов­ле­ния и что свя­щен­ное имя его про­из­но­сит­ся ре­ши­тель­но всуе. А в до­ка­за­тель­ство при­ло­жил к прось­бе пре­огром­ней­ший том ка­ко­го-то ро­ман­ти­че­ско­го со­чи­не­ния, где чрез каж­дые де­сять стра­ниц яв­ля­ет­ся ка­пи­тан-ис­прав­ник, ме­ста­ми даже со­вер­шен­но в пья­ном виде. Итак, во из­бе­жа­ние вся­ких не­при­ят­но­стей, лучше де­пар­та­мент, о ко­то­ром идёт дело, мы на­зо­вем одним де­пар­та­мен­том. Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель­ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко даже на вид под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щёк и цве­том лица что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным. Что ж де­лать! ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым, как из­вест­но, на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год подмётки. Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич. Может быть, чи­та­те­лю оно по­ка­жет­ся не­сколь­ко стран­ным и вы­ис­кан­ным, но можно уве­рить, что его никак не ис­ка­ли, а что сами собою слу­чи­лись такие об­сто­я­тель­ства, что никак нель­зя было дать дру­го­го имени...

Н. В. Го­голь «Ши­нель»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Камер-лакей объ­явил, что го­су­да­ры­не угод­но было, чтоб Марья Ива­нов­на ехала одна и в том, в чём её за­ста­нут. Де­лать было не­че­го: Марья Ива­нов­на села в ка­ре­ту и по­еха­ла во дво­рец, со­про­вож­да­е­мая со­ве­та­ми и бла­го­сло­ве­ни­я­ми Анны Вла­сьев­ны.

Марья Ива­нов­на пред­чув­ство­ва­ла ре­ше­ние нашей судь­бы; серд­це её силь­но би­лось и за­ми­ра­ло. Чрез не­сколь­ко минут ка­ре­та оста­но­ви­лась у двор­ца. Марья Ива­нов­на с тре­пе­том пошла по лест­ни­це. Двери перед нею от­во­ри­лись на­стежь. Она про­шла длин­ный ряд пу­стых, ве­ли­ко­леп­ных ком­нат; камер-лакей ука­зы­вал до­ро­гу. На­ко­нец, по­до­шед к за­пер­тым две­рям, он объ­явил, что сей­час об ней до­ло­жит, и оста­вил её одну.

Мысль уви­деть им­пе­ра­три­цу лицом к лицу так устра­ша­ла её, что она с тру­дом могла дер­жать­ся на ногах. Через ми­ну­ту двери от­во­ри­лись, и она вошла в убор­ную го­су­да­ры­ни.

Им­пе­ра­три­ца си­де­ла за своим туа­ле­том. Не­сколь­ко при­двор­ных окру­жа­ли её и по­чти­тель­но про­пу­сти­ли Марью Ива­нов­ну. Го­су­да­ры­ня лас­ко­во к ней об­ра­ти­лась, и Марья Ива­нов­на узна­ла в ней ту даму, с ко­то­рой так от­кро­вен­но изъ­яс­ня­лась она не­сколь­ко минут тому назад. Го­су­да­ры­ня по­до­зва­ла её и ска­за­ла с улыб­кою: «Я рада, что могла сдер­жать вам своё слово и ис­пол­нить вашу прось­бу. Дело ваше кон­че­но. Я убеж­де­на в не­вин­но­сти ва­ше­го же­ни­ха. Вот пись­мо, ко­то­рое сами по­тру­ди­тесь от­вез­ти к бу­ду­ще­му свёкру».

Марья Ива­нов­на при­ня­ла пись­мо дро­жа­щею рукою и, за­пла­кав, упала к ногам им­пе­ра­три­цы, ко­то­рая под­ня­ла её и по­це­ло­ва­ла. Го­су­да­ры­ня раз­го­во­ри­лась с нею. «Знаю, что вы не бо­га­ты,  — ска­за­ла она,  — но я в долгу перед до­че­рью ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва. Не бес­по­кой­тесь о бу­ду­щем. Я беру на себя устро­ить ваше со­сто­я­ние».

Об­лас­кав бед­ную си­ро­ту, го­су­да­ры­ня её от­пу­сти­ла. Марья Ива­нов­на уеха­ла в той же при­двор­ной ка­ре­те. Анна Вла­сьев­на, не­тер­пе­ли­во ожи­дав­шая её воз­вра­ще­ния, осы­па­ла её во­про­са­ми, на ко­то­рые Марья Ива­нов­на от­ве­ча­ла кое-как. Анна Вла­сьев­на хотя и была не­до­воль­на её бес­па­мят­ством, но при­пи­са­ла оное про­вин­ци­аль­ной за­стен­чи­во­сти и из­ви­ни­ла ве­ли­ко­душ­но.

В тот же день Марья Ива­нов­на, не по­лю­бо­пыт­ство­вав взгля­нуть на Пе­тер­бург, об­рат­но по­еха­ла в де­рев­ню...

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Вель­мо­жа, по обык­но­ве­нию, вы­хо­дит: «Зачем вы? Зачем вы? А!  — го­во­рит, уви­дев­ши Ко­пей­ки­на,  — ведь я уже объ­явил вам, что вы долж­ны ожи­дать ре­ше­ния».  — «По­ми­луй­те, ваше вы­со­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, не имею, так ска­зать, куска хлеба...»  — «Что же де­лать? Я для вас ни­че­го не могу сде­лать: ста­рай­тесь по­ка­мест по­мочь себе сами, ищите сами средств».  — «Но, ваше вы­со­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, сами мо­же­те, в не­ко­то­ром роде, су­дить, какие сред­ства могу сыс­кать, не имея ни руки, ни ноги».  — «Но,  — го­во­рит са­нов­ник,  — со­гла­си­тесь: я не могу вас со­дер­жать, в не­ко­то­ром роде, на свой счёт: у меня много ра­не­ных, все они имеют рав­ное право... Во­ору­жи­тесь тер­пе­ни­ем. При­е­дет го­су­дарь, я могу вам дать чест­ное слово, что его мо­нар­шая ми­лость вас не оста­вит».  — «Но, ваше вы­со­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, я не могу ждать»,  — го­во­рит Ко­пей­кин, и го­во­рит, в не­ко­то­ром от­но­ше­нии, грубо. Вель­мо­же, по­ни­ма­е­те, сде­ла­лось уже до­сад­но. В самом деле: тут со всех сто­рон ге­не­ра­лы ожи­да­ют ре­ше­ний, при­ка­за­ний: дела, так ска­зать, важ­ные, го­су­дар­ствен­ные, тре­бу­ю­щие са­моско­рей­ше­го ис­пол­не­ния,  — ми­ну­та упу­ще­ния может быть важна,  — а тут ещё при­вя­зал­ся сбоку не­от­вяз­чи­вый чёрт. «Из­ви­ни­те, го­во­рит, мне не­ко­гда... меня ждут дела важ­нее ваших». На­по­ми­на­ет спо­со­бом, в не­ко­то­ром роде, тон­ким, что пора на­ко­нец и выйти. А мой Ко­пей­кин,  — голод-то, зна­е­те, при­шпо­рил его: «Как хо­ти­те, ваше вы­со­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, го­во­рит, не сойду с места до тех пор, пока не да­ди­те ре­зо­лю­цию». Ну... мо­же­те пред­ста­вить: от­ве­чать таким об­ра­зом вель­мо­же, ко­то­ро­му стоит толь­ко слово  — так вот уж и по­ле­тел вверх та­раш­ки, так что и чёрт тебя не оты­щет... Тут если на­ше­му брату ска­жет чи­нов­ник, одним чином по­мень­ше, по­доб­ное, так уж и гру­бость. Ну, а там раз­мер-то, раз­мер каков: ге­не­рал-аншеф и какой-ни­будь ка­пи­тан Ко­пей­кин! Де­вя­но­сто руб­лей и нуль! Ге­не­рал, по­ни­ма­е­те, боль­ше ни­че­го, как толь­ко взгля­нул, а взгляд  — ог­не­стрель­ное ору­жие: души уж нет  — уж она ушла в пятки. А мой Ко­пей­кин, мо­же­те во­об­ра­зить, ни с места, стоит как вко­пан­ный. «Что же вы?»  — го­во­рит ге­не­рал и при­нял его, как го­во­рит­ся, в ло­пат­ки. Впро­чем, ска­зать прав­ду, обошёлся он ещё до­воль­но ми­ло­сти­во: иной бы пуг­нул так, что дня три вер­те­лась бы после того улица вверх но­га­ми, а он ска­зал толь­ко: «Хо­ро­шо, го­во­рит, если вам здесь до­ро­го жить и вы не мо­же­те в сто­ли­це по­кой­но ожи­дать ре­ше­нья вашей уча­сти, так я вас вышлю на казённый счёт. По­звать фельдъ­еге­ря! пре­про­во­дить его на место жи­тель­ства!» А фельдъ­егерь уж там, по­ни­ма­е­те, и стоит: трёхар­шин­ный му­жи­чи­на какой-ни­будь, ру­чи­ща у него, мо­же­те во­об­ра­зить, самой на­ту­рой устро­е­на для ям­щи­ков,  — сло­вом, дан­тист эда­кой... Вот его, раба Божия, схва­ти­ли, су­дырь мой, да в те­леж­ку, с фельдъ­еге­рем. «Ну,  — Ко­пей­кин ду­ма­ет, - по край­ней мере не нужно пла­тить про­го­нов, спа­си­бо и за то». Вот он, су­дырь мой, едет на фельдъ­еге­ре, да, едучи на фельдъ­еге­ре, в не­ко­то­ром роде, так ска­зать, рас­суж­да­ет сам себе: «Когда ге­не­рал го­во­рит, чтобы я по­ис­кал сам средств по­мочь себе,  — хо­ро­шо, го­во­рит, я, го­во­рит, найду сред­ства!» Ну, уж как толь­ко его до­ста­ви­ли на место и куда имен­но при­вез­ли, ни­че­го этого не­из­вест­но. Так, по­ни­ма­е­те, и слухи о ка­пи­та­не Ко­пей­ки­не ка­ну­ли в реку за­бве­ния, в какую-ни­будь эда­кую Лету, как на­зы­ва­ют поэты. Но, поз­воль­те, гос­по­да, вот тут-то и на­чи­на­ет­ся, можно ска­зать, нить, за­вяз­ка ро­ма­на. Итак, куда делся Ко­пей­кин, не­из­вест­но; но не про­шло, мо­же­те пред­ста­вить себе, двух ме­ся­цев, как по­яви­лась в ря­зан­ских лесах шайка раз­бой­ни­ков, и ата­ман-то этой шайки был, су­дырь мой, не кто дру­гой...».

Н.В.Го­голь «Мёртвые души»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Во вся­кой книге пре­ди­сло­вие есть пер­вая и вме­сте с тем по­след­няя вещь; оно или слу­жит объ­яс­не­ни­ем цели со­чи­не­ния, или оправ­да­ни­ем и от­ве­том на кри­ти­ки. Но обык­но­вен­но чи­та­те­лям дела нет до нрав­ствен­ной цели и до жур­наль­ных на­па­док, и по­то­му они не чи­та­ют пре­ди­сло­вий. А жаль, что это так, осо­бен­но у нас. Наша пуб­ли­ка так еще мо­ло­да и про­сто­душ­на, что не по­ни­ма­ет басни, если в конце её не на­хо­дит нра­во­уче­ния. Она не уга­ды­ва­ет шутки, не чув­ству­ет иро­нии; она про­сто дурно вос­пи­та­на. Она ещё не знает, что в по­ря­доч­ном об­ще­стве и в по­ря­доч­ной книге явная брань не может иметь места; что со­вре­мен­ная об­ра­зо­ван­ность изоб­ре­ла ору­дие более острое, почти не­ви­ди­мое и тем не менее смер­тель­ное, ко­то­рое, под одеж­дою лести, на­но­сит не­от­ра­зи­мый и вер­ный удар. Наша пуб­ли­ка по­хо­жа на про­вин­ци­а­ла, ко­то­рый, под­слу­шав раз­го­вор двух ди­пло­ма­тов, при­над­ле­жа­щих к враж­деб­ным дво­рам, остал­ся бы уве­рен, что каж­дый из них об­ма­ны­ва­ет своё пра­ви­тель­ство в поль­зу вза­им­ной неж­ней­шей друж­бы.

Эта книга ис­пы­та­ла на себе ещё не­дав­но не­счаст­ную до­вер­чи­вость не­ко­то­рых чи­та­те­лей и даже жур­на­лов к бук­валь­но­му зна­че­нию слов. Иные ужас­но оби­де­лись, и не шутя, что им ста­вят в при­мер та­ко­го без­нрав­ствен­но­го че­ло­ве­ка, как Герой На­ше­го Вре­ме­ни; дру­гие же очень тонко за­ме­ча­ли, что со­чи­ни­тель на­ри­со­вал свой порт­рет и порт­ре­ты своих зна­ко­мых... Ста­рая и жал­кая шутка! Но, видно, Русь так уж со­тво­ре­на, что всё в ней об­нов­ля­ет­ся, кроме по­доб­ных не­ле­по­стей. Самая вол­шеб­ная из вол­шеб­ных ска­зок у нас едва ли из­бег­нет упре­ка в по­ку­ше­нии на оскорб­ле­ние лич­но­сти!

Герой На­ше­го Вре­ме­ни, ми­ло­сти­вые го­су­да­ри мои, точно, порт­рет, но не од­но­го че­ло­ве­ка: это порт­рет, со­став­лен­ный из по­ро­ков всего на­ше­го по­ко­ле­ния, в пол­ном их раз­ви­тии. Вы мне опять ска­же­те, что че­ло­век не может быть так дурён, а я вам скажу, что ежели вы ве­ри­ли воз­мож­но­сти су­ще­ство­ва­ния всех тра­ги­че­ских и ро­ман­ти­че­ских зло­де­ев, от­че­го же вы не ве­ру­е­те в дей­стви­тель­ность Пе­чо­ри­на? Если вы лю­бо­ва­лись вы­мыс­ла­ми го­раз­до более ужас­ны­ми и урод­ли­вы­ми, от­че­го же этот ха­рак­тер, даже как вы­мы­сел, не на­хо­дит у вас по­ща­ды? Уж не от­то­го ли, что в нём боль­ше прав­ды, не­же­ли бы вы того же­ла­ли?..

Вы ска­же­те, что нрав­ствен­ность от этого не вы­иг­ры­ва­ет? Из­ви­ни­те. До­воль­но людей кор­ми­ли сла­стя­ми; у них от этого ис­пор­тил­ся же­лу­док: нужны горь­кие ле­кар­ства, едкие ис­ти­ны. Но не ду­май­те, од­на­ко, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-ни­будь гор­дую мечту сде­лать­ся ис­пра­ви­те­лем люд­ских по­ро­ков. Боже его из­ба­ви от та­ко­го не­ве­же­ства! Ему про­сто было ве­се­ло ри­со­вать со­вре­мен­но­го че­ло­ве­ка, каким он его по­ни­ма­ет, и к его и ва­ше­му не­сча­стью, слиш­ком часто встре­чал. Будет и того, что бо­лезнь ука­за­на, а как её из­ле­чить  — это уж бог знает!

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Стран­ное су­ще­ство! На лице её не было ни­ка­ких при­зна­ков безу­мия; на­про­тив, глаза её с бой­кою про­ни­ца­тель­но­стию оста­нав­ли­ва­лись на мне, и эти глаза, ка­за­лось, были ода­ре­ны какою-то маг­не­ти­че­скою вла­стью, и вся­кий раз они как будто бы ждали во­про­са. Но толь­ко я на­чи­нал го­во­рить, она убе­га­ла, ко­вар­но улы­ба­ясь.

Ре­ши­тель­но, я ни­ко­гда по­доб­ной жен­щи­ны не ви­ды­вал. Она была да­ле­ко не кра­са­ви­ца, но я имею свои предубеж­де­ния также и насчёт кра­со­ты. В ней было много по­ро­ды... по­ро­да в жен­щи­нах, как и в ло­ша­дях, ве­ли­кое дело; это от­кры­тие при­над­ле­жит Юной Фран­ции. Она, т. е. по­ро­да, а не Юная Фран­ция, боль­шею ча­стию изоб­ли­ча­ет­ся в по­сту­пи, в руках и ногах; осо­бен­но нос очень много зна­чит. Пра­виль­ный нос в Рос­сии реже ма­лень­кой ножки. Моей пе­ву­нье ка­за­лось не более во­сем­на­дца­ти лет. Не­обык­но­вен­ная гиб­кость её стана, осо­бен­ное, ей толь­ко свой­ствен­ное на­кло­не­ние го­ло­вы, длин­ные русые во­ло­сы, какой-то зо­ло­ти­стый отлив её слег­ка за­го­ре­лой кожи на шее и пле­чах и осо­бен­но пра­виль­ный нос,  — всё это было для меня об­во­ро­жи­тель­но. Хотя в её кос­вен­ных взгля­дах я читал что-то дикое и по­до­зри­тель­ное, хотя в её улыб­ке было что-то не­опре­делённое, но та­ко­ва сила предубеж­де­ний: пра­виль­ный нос свёл меня с ума; я во­об­ра­зил, что нашёл Гётеву Ми­ньо­ну, это при­чуд­ли­вое со­зда­ние его не­мец­ко­го во­об­ра­же­ния,  — и точно, между ними было много сход­ства: те же быст­рые пе­ре­хо­ды от ве­ли­чай­ше­го бес­по­кой­ства к пол­ной не­по­движ­но­сти, те же за­га­доч­ные речи, те же прыж­ки, стран­ные песни...

По́д вечер, оста­но­вив её в две­рях, я завёл с нею сле­ду­ю­щий раз­го­вор: «Скажи-ка мне, кра­са­ви­ца,  — спро­сил я,  — что ты де­ла­ла се­год­ня на кров­ле?»  — «А смот­ре­ла, от­ку­да ветер дует».  — «Зачем тебе?»  — «От­ку­да ветер, от­ту­да и сча­стье».  — «Что же, разве ты пес­нею за­зы­ва­ла сча­стье?»  — «Где поётся, там и счаст­ли­вит­ся».  — «А как не­рав­но напоёшь себе горе?»  — «Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять не­да­ле­ко».  — Кто ж тебя вы­учил эту песню?»  — «Никто не вы­учил; взду­ма­ет­ся  — запою: кому услы­хать, тот услы­шит, а кому не долж­но слу­шать, тот не поймёт».  — «А как тебя зовут, моя пе­ву­нья?»  — «Кто кре­стил, тот знает».  — «А кто кре­стил?»  — «По­че­му я знаю».  — «Экая скрыт­ная! а вот я кое-что про тебя узнал». (Она не из­ме­ни­лась в лице, не по­ше­вель­ну­ла гу­ба­ми, как будто не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью хо­ди­ла на берег». И тут я очень важно пе­ре­ска­зал ей всё, что видел, думая сму­тить её,  — ни­ма­ло! Она за­хо­хо­та­ла во всё горло: «Много ви­де­ли, да мало зна­е­те, а что зна­е­те, так дер­жи­те под за­моч­ком».

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Но Чи­чи­ков ска­зал про­сто, что по­доб­ное пред­при­я­тие, или не­го­ция, никак не будет не­со­от­вет­ству­ю­щею граж­дан­ским по­ста­нов­ле­ни­ям и даль­ней­шим видам Рос­сии, а чрез ми­ну­ту потом при­ба­вил, что казна по­лу­чит даже вы­го­ды, ибо по­лу­чит за­кон­ные по­шли­ны.

– Так вы по­ла­га­е­те?

– Я по­ла­гаю, что это будет хо­ро­шо.

– А, если хо­ро­шо, это дру­гое дело: я про­тив этого ни­че­го, – ска­зал

Ма­ни­лов и со­вер­шен­но успо­ко­ил­ся.

– Те­перь остаётся усло­вить­ся в цене.

– Как в цене? – ска­зал опять Ма­ни­лов и оста­но­вил­ся. – Не­уже­ли вы по­ла­га­е­те, что я стану брать день­ги за души, ко­то­рые в не­ко­то­ром роде окон­чи­ли своё су­ще­ство­ва­ние? Если уж вам при­шло эта­кое, так ска­зать, фан­та­сти­че­ское же­ла­ние, то с своей сто­ро­ны я пе­ре­даю их вам безын­те­рес­но и куп­чую беру на себя.

Ве­ли­кий упрёк был бы ис­то­ри­ку пред­ла­га­е­мых со­бы­тий, если бы он упу­стил ска­зать, что удо­воль­ствие одо­ле­ло гостя после таких слов, про­из­несённых Ма­ни­ло­вым. Как он ни был сте­пе­нен и рас­су­ди­те­лен, но тут чуть не про­извёл даже ска­чок по об­раз­цу козла, что, как из­вест­но, про­из­во­дит­ся толь­ко в самых силь­ных по­ры­вах ра­до­сти. Он по­во­ро­тил­ся так силь­но в крес­лах, что лоп­ну­ла шер­стя­ная ма­те­рия, об­тя­ги­вав­шая по­душ­ку; сам Ма­ни­лов по­смот­рел на него в не­ко­то­ром не­до­уме­нии. По­буждённый при­зна­тель­но­стию, он на­го­во­рил тут же столь­ко бла­го­дар­но­стей, что тот сме­шал­ся, весь по­крас­нел, про­из­во­дил го­ло­вою от­ри­ца­тель­ный жест и на­ко­нец уже вы­ра­зил­ся, что это сущее ни­че­го, что он, точно, хотел бы до­ка­зать чем-ни­будь сер­деч­ное вле­че­ние, маг­не­тизм души, а умер­шие души в не­ко­то­ром роде со­вер­шен­ная дрянь.

– Очень не дрянь, – ска­зал Чи­чи­ков, пожав ему руку. Здесь был ис­пу­щен очень глу­бо­кий вздох. Ка­за­лось, он был на­стро­ен к сер­деч­ным из­ли­я­ни­ям; не без чув­ства и вы­ра­же­ния про­изнёс он на­ко­нец сле­ду­ю­щие слова: – Если б вы знали, какую услу­гу ока­за­ли сей, по-ви­ди­мо­му, дря­нью че­ло­ве­ку без пле­ме­ни и роду! Да и дей­стви­тель­но, чего не по­тер­пел я? как барка какая-ни­будь среди сви­ре­пых волн… Каких го­не­ний, каких пре­сле­до­ва­ний не ис­пы­тал, ка­ко­го горя не вку­сил, а за что? за то, что со­блю­дал прав­ду, что был чист на своей со­ве­сти, что по­да­вал руку и вдо­ви­це бес­по­мощ­ной, и си­ро­те-го­ре­мы­ке!.. – Тут даже он отёр плат­ком вы­ка­тив­шу­ю­ся слезу.

Ма­ни­лов был со­вер­шен­но рас­тро­ган. Оба при­я­те­ля долго жали друг другу руку и долго смот­ре­ли молча один дру­го­му в глаза, в ко­то­рых видны были на­вер­нув­ши­е­ся слёзы. Ма­ни­лов никак не хотел вы­пу­стить руки на­ше­го героя и про­дол­жал жать её так го­ря­чо, что тот уже не знал, как её вы­ру­чить. На­ко­нец, вы­дер­нув­ши её по­ти­хонь­ку, он ска­зал, что не худо бы куп­чую со­вер­шить по­ско­рее и хо­ро­шо бы, если бы он сам по­на­ве­дал­ся в город. Потом взял шляпу и стал от­кла­ни­вать­ся.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Кто не про­кли­нал стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей, кто с ними не бра­ни­вал­ся? Кто, в ми­ну­ту гнева, не тре­бо­вал от них ро­ко­вой книги, дабы впи­сать в оную свою бес­по­лез­ную жа­ло­бу на при­тес­не­ние, гру­бость и не­ис­прав­ность? Кто не по­чи­та­ет их из­вер­га­ми че­ло­ве­че­ско­го рода, рав­ны­ми по­кой­ным по­дья­чим или, по край­ней мере, му­ром­ским раз­бой­ни­кам? Будем, од­на­ко, спра­вед­ли­вы, по­ста­ра­ем­ся войти в их по­ло­же­ние и, может быть, ста­нем су­дить о них го­раз­до снис­хо­ди­тель­нее. Что такое стан­ци­он­ный смот­ри­тель? Сущий му­че­ник че­тыр­на­дца­то­го клас­са, ограждённый своим чином токмо от по­бо­ев, и то не все­гда (ссы­ла­юсь на со­весть моих чи­та­те­лей). Ка­ко­ва долж­ность сего дик­та­то­ра, как на­зы­ва­ет его шут­ли­во князь Вя­зем­ский? Не на­сто­я­щая ли ка­тор­га? Покою ни днём, ни ночью. Всю до­са­ду, на­коп­лен­ную во время скуч­ной езды, пу­те­ше­ствен­ник вы­ме­ща­ет на смот­ри­те­ле. По­го­да не­снос­ная, до­ро­га сквер­ная, ямщик упря­мый, ло­ша­ди не везут  — а ви­но­ват смот­ри­тель. Входя в бед­ное его жи­ли­ще, про­ез­жа­ю­щий смот­рит на него как на врага; хо­ро­шо, если удаст­ся ему скоро из­ба­вить­ся от не­про­ше­но­го гостя; но если не слу­чит­ся ло­ша­дей?.. боже! какие ру­га­тель­ства, какие угро­зы по­сып­лют­ся на его го­ло­ву! В дождь и сля­коть при­нуж­ден он бе­гать по дво­рам; в бурю, в кре­щен­ский мороз ухо­дит он в сени, чтоб толь­ко на ми­ну­ту от­дох­нуть от крика и толч­ков раз­дражённого по­сто­яль­ца. При­ез­жа­ет ге­не­рал; дро­жа­щий смот­ри­тель отдаёт ему две по­след­ние трой­ки, в том числе ку­рьер­скую. Ге­не­рал едет, не ска­зав ему спа­си­бо. Чрез пять минут  — ко­ло­коль­чик!.. и фельдъ­егерь бро­са­ет ему на стол свою по­до­рож­ную!.. Вник­нем во всё это хо­ро­шень­ко, и вме­сто не­го­до­ва­ния серд­це наше ис­пол­нит­ся ис­крен­ним со­стра­да­ни­ем. Ещё не­сколь­ко слов: в те­че­ние два­дца­ти лет сряду изъ­ез­дил я Рос­сию по всем на­прав­ле­ни­ям; почти все поч­то­вые трак­ты мне из­вест­ны; не­сколь­ко по­ко­ле­ний ям­щи­ков мне зна­ко­мы; ред­ко­го смот­ри­те­ля не знаю я в лицо, с ред­ким не имел я дела; лю­бо­пыт­ный запас пу­те­вых моих на­блю­де­ний на­де­юсь из­дать в не­про­дол­жи­тель­ном вре­ме­ни; по­ка­мест скажу толь­ко, что со­сло­вие стан­ци­он­ных смот­ри­те­лей пред­став­ле­но об­ще­му мне­нию в самом лож­ном виде. Сии столь окле­ве­тан­ные смот­ри­те­ли во­об­ще суть люди мир­ные, от при­ро­ды услуж­ли­вые, склон­ные к об­ще­жи­тию, скром­ные в при­тя­за­ни­ях на по­че­сти и не слиш­ком среб­ро­лю­би­вые. Из их раз­го­во­ров (коими некста­ти пре­не­бре­га­ют гос­по­да про­ез­жа­ю­щие) можно по­черп­нуть много лю­бо­пыт­но­го и по­учи­тель­но­го. Что ка­са­ет­ся до меня, то, при­зна­юсь, я пред­по­чи­таю их бе­се­ду речам ка­ко­го-ни­будь чи­нов­ни­ка 6-го клас­са, сле­ду­ю­ще­го по казённой на­доб­но­сти.

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Вода сбыла, и мо­сто­вая

От­кры­лась, и Ев­ге­ний мой

Спе­шит, душою за­ми­рая,

В на­деж­де, стра­хе и тоске

К едва сми­рив­шей­ся реке.

Но, тор­же­ством по­бе­ды полны,

Ещё ки­пе­ли злоб­но волны,

Как бы под ними тлел огонь,

Ещё их пена по­кры­ва­ла,

И тя­же­ло Нева ды­ша­ла,

Как с битвы при­бе­жав­ший конь.

Ев­ге­ний смот­рит: видит лодку;

Он к ней бежит, как на на­ход­ку;

Он пе­ре­воз­чи­ка зовёт –

И пе­ре­воз­чик без­за­бот­ный

Его за гри­вен­ник охот­но

Чрез волны страш­ные везёт.

И долго с бур­ны­ми вол­на­ми

Бо­рол­ся опыт­ный гре­бец,

И скрыть­ся вглубь меж их ря­да­ми

Все­час­но с дерз­ки­ми плов­ца­ми

Готов был чёлн – и на­ко­нец

До­стиг он бе­ре­га.

Не­счаст­ный

Зна­ко­мой ули­цей бежит

В места зна­ко­мые. Гля­дит,

Узнать не может. Вид ужас­ный!

Всё перед ним за­ва­ле­но;

Что сбро­ше­но, что сне­се­но;

Скри­ви­лись до­ми­ки, дру­гие

Со­всем об­ру­ши­лись, иные

Вол­на­ми сдви­ну­ты; кру­гом,

Как будто в поле бо­е­вом,

Тела ва­ля­ют­ся. Ев­ге­ний

Стре­мглав, не помня ни­че­го,

Из­не­мо­гая от му­че­ний,

Бежит туда, где ждёт его

Судь­ба с не­ве­до­мым из­ве­стьем,

Как с за­пе­ча­тан­ным пись­мом.

И вот бежит уж он пред­ме­стьем,

И вот залив, и бли­зок дом...

Что ж это?..

Он оста­но­вил­ся.

Пошёл назад и во­ро­тил­ся.

Гля­дит... идёт... ещё гля­дит.

Вот место, где их дом стоит;

Вот ива. Были здесь во­ро­ты –

Снес­ло их, видно. Где же дом?

И, полон су­мрач­ной за­бо­ты,

Всё ходит, ходит он кру­гом,

Тол­ку­ет гром­ко сам с собою –

И вдруг, ударя в лоб рукою,

За­хо­хо­тал.

Ноч­ная мгла

На город тре­пет­ный сошла...

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Не сияет на небе солн­це крас­ное,

Не лю­бу­ют­ся им тучки синие –

То за тра­пе­зой сидит во зла­том венце,

Сидит гроз­ный царь Иван Ва­си­лье­вич.

По­за­ди его стоят столь­ни­ки,

Су­про­тив его всё бояре да кня­зья,

По бокам его всё оприч­ни­ки;

И пи­ру­ет царь во славу Божию,

В удо­воль­ствие своё и ве­се­лие.

Улы­ба­ясь, царь по­ве­лел тогда

Вина слад­ко­го за­мор­ско­го

На­це­дить в свой золочёный ковш

И под­несть его оприч­ни­кам.

И все пили, царя сла­ви­ли.

Лишь один из них, из оприч­ни­ков,

Уда­лой боец, буй­ный мо­ло­дец,

В зо­ло­том ковше не мочил усов;

Опу­стил он в землю очи тёмные,

Опу­стил го­ло­вуш­ку на ши­ро­ку грудь –

А в груди его была дума креп­кая.

Вот на­хму­рил царь брови чёрные

И навёл на него очи зор­кие,

Слов­но яст­реб взгля­нул с вы­со­ты небес

На мла­до­го го­лу­бя си­зо­кры­ло­го, –

Да не под­нял глаз мо­ло­дой боец.

Вот об землю царь стук­нул пал­кою,

И ду­бо­вый пол на пол­чет­вер­ти

Он же­лез­ным про­бил око­неч­ни­ком –

Да не вздрог­нул и тут мо­ло­дой боец.

Вот про­мол­вил царь слово гроз­ное –

И оч­нул­ся тогда доб­рый мо­ло­дец.

«Гей ты, вер­ный наш слуга, Ки­ри­бе­е­вич,

Аль ты думу за­та­ил не­че­сти­вую?

Али славе нашей за­ви­ду­ешь?

Али служ­ба тебе чест­ная при­ску­чи­ла?

Когда вхо­дит месяц – звёзды ра­ду­ют­ся,

Что свет­лей им гу­лять по под­не­бе­сью;

А ко­то­рая в тучку пря­чет­ся,

Та стре­мглав на землю па­да­ет...

Не­при­лич­но же тебе, Ки­ри­бе­е­вич,

Цар­ской ра­до­стью гну­ша­ти­ся, –

А из роду ты ведь Ску­ра­то­вых,

И семьёю ты вскорм­лен Ма­лю­ти­ной!..»

От­ве­ча­ет так Ки­ри­бе­е­вич,

Царю гроз­но­му в пояс кла­ня­ясь:

«Го­су­дарь ты наш, Иван Ва­си­лье­вич!

Не кори ты раба не­до­стой­но­го:

Серд­ца жар­ко­го не за­лить вином,

Думу чёрную – не за­пот­че­вать!

А про­гне­вал я тебя – воля цар­ская:

При­ка­жи каз­нить, ру­бить го­ло­ву, –

Тя­го­тит она плечи бо­га­тыр­ские,

И сама к сырой земле она кло­нит­ся».

И ска­зал ему Царь Иван Ва­си­лье­вич:

«Да об чём тебе, мо­лод­цу, кру­чи­нить­ся?

Не истёрся ли твой пар­че­вой каф­тан?

Не из­мя­лась ли шапка со­бо­ли­ная?

Не казна ли у тебя по­ис­тра­ти­лась?

Иль за­зуб­ри­лась сабля закалённая?

Или конь за­хро­мал, худо ко­ван­ный?

Или с ног тебя сбил на ку­лач­ном бою,

На Москве-реке, сын ку­пе­че­ский?»

От­ве­ча­ет так Ки­ри­бе­е­вич,

По­ка­чав го­ло­вою куд­ря­вою:

«Не ро­ди­лась та рука за­кол­до­ван­ная

Ни в бо­яр­ском роду, ни в ку­пе­че­ском;

Ар­га­мак мой степ­ной ходит ве­се­ло;

Как стек­ло, горит сабля вост­рая;

А на празд­нич­ный день твоею ми­ло­стью

Мы не хуже дру­го­го на­ря­дим­ся.

Как я сяду-поеду на лихом коне

За Моску-реку по­ка­ти­ти­ся,

Ку­шач­ком под­тя­ну­ся шёлко­вым,

За­лом­лю на бочок шапку бар­хат­ную,

Чёрным со­бо­лем ото­ро­чен­ную, –

У ворот стоят у те­со­вы­их

Крас­ны де­вуш­ки да мо­ло­душ­ки

И лю­бу­ют­ся, глядя, перешёпты­ва­ясь;

Лишь одна не гля­дит, не лю­бу­ет­ся,

По­ло­са­той фатой за­кры­ва­ет­ся...»

Про­чи­тай­те при­ведённое ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А по­лов­цы не­про­то­рен­ны­ми до­ро­га­ми

по­мча­лись к Дону Ве­ли­ко­му.

Кри­чат те­ле­ги в по­лу­но­чи,

слов­но ле­бе­ди вспуг­ну­тые.

А Игорь к Дону вой­ско ведёт!

Уже беду его под­сте­ре­га­ют птицы

по дуб­ра­вам,

волки грозу на­кли­ка­ют

по овра­гам,

орлы клёкотом зве­рей на кости зовут,

ли­си­цы бре­шут на червлёные щиты.

О Рус­ская земля! Уже ты за хол­мом!

Долго ночь мерк­нет.

Заря свет за­жгла,

мгла поля по­кры­ла,

щёкот со­ло­вьи­ный уснул,

говор га­ло­чий про­бу­дил­ся.

Ру­си­чи ве­ли­кие поля

червлёными щи­та­ми пе­ре­го­ро­ди­ли,

ища себе чести, а князю славы.

Спо­за­ра­нок в пят­ни­цу

по­топ­та­ли они по­га­ные полки по­ло­вец­кие

и, рас­сы­пав­шись стре­ла­ми по полю,

по­мча­ли крас­ных де­ву­шек по­ло­вец­ких,

а с ними зо­ло­то, и па­во­ло­ки,

и до­ро­гие ок­са­ми­ты.

По­кры­ва­ла­ми, и пла­ща­ми, и ко­жу­ха­ми

стали мосты мо­стить по бо­ло­там

и топям,

и до­ро­ги­ми на­ря­да­ми по­ло­вец­ки­ми.

Червлёный стяг,

белая хо­ругвь,

червлёный бун­чук,

се­реб­ря­ное древ­ко  —

храб­ро­му Свя­то­сла­ви­чу!

Дрем­лет в поле Оле­го­во храб­рое гнез­до.

Да­ле­ко за­ле­те­ло!

(«Слово о полку Иго­ре­ве», пе­ре­вод Д. С. Лихачёва)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лёжа на гумне в омёте, долго читал – и вдруг воз­му­ти­ло. Опять с ран­не­го утра читаю, опять с кни­гой в руках! И так изо дня в день, с са­мо­го дет­ства! Пол­жиз­ни про­жил в каком-то не­су­ще­ству­ю­щем мире, среди людей, ни­ко­гда не быв­ших, вы­ду­ман­ных, вол­ну­ясь их судь­ба­ми, их ра­до­стя­ми и пе­ча­ля­ми, как сво­и­ми соб­ствен­ны­ми, до мо­ги­лы свя­зав себя с Ав­ра­амом и Иса­а­ком, с пе­лаз­га­ми и этрус­ка­ми, с Со­кра­том и Юлием Це­за­рем, Гам­ле­том и Данте, Грет­хен и Чац­ким, Со­ба­ке­ви­чем и Офе­ли­ей, Пе­чо­ри­ным и На­та­шей Ро­сто­вой! И как те­перь разо­брать­ся среди дей­стви­тель­ных и вы­мыш­лен­ных спут­ни­ков моего зем­но­го су­ще­ство­ва­ния? Как раз­де­лить их, как опре­де­лить сте­пе­ни их вли­я­ния на меня?

Я читал, жил чу­жи­ми вы­дум­ка­ми, а поле, усадь­ба, де­рев­ня, му­жи­ки, ло­ша­ди, мухи, шмели, птицы, об­ла­ка – всё жило своей соб­ствен­ной, на­сто­я­щей жиз­нью. И вот я вне­зап­но по­чув­ство­вал это и оч­нул­ся от книж­но­го на­ва­жде­ния, от­бро­сил книгу в со­ло­му и с удив­ле­ни­ем и с ра­до­стью, ка­ки­ми-то но­вы­ми гла­за­ми смот­рю кру­гом, остро вижу, слышу, обо­няю, – глав­ное, чув­ствую что-то не­обык­но­вен­но про­стое и в то же время не­обык­но­вен­но слож­ное, то глу­бо­кое, чу­дес­ное, не­вы­ра­зи­мое, что есть в жизни и во мне самом и о чём ни­ко­гда не пишут как сле­ду­ет в кни­гах.

Пока я читал, в при­ро­де со­кро­вен­но шли из­ме­не­ния. Было сол­неч­но, празд­нич­но; те­перь всё по­мерк­ло, стих­ло. В небе мало-по­ма­лу со­бра­лись об­ла­ка и тучки, кое-где, – осо­бен­но к югу, – ещё свет­лые, кра­си­вые, а к за­па­ду, за де­рев­ней, за её ло­зи­на­ми, дож­де­вые, си­не­ва­тые, скуч­ные. Тепло, мягко пах­нет далёким по­ле­вым дождём.

В саду поёт одна ивол­га.

По сухой фи­о­ле­то­вой до­ро­ге, про­ле­га­ю­щей между гум­ном и садом, воз­вра­ща­ет­ся с по­го­ста мужик. На плече белая же­лез­ная ло­па­та с при­лип­шим к ней синим чер­нозёмом. Лицо по­мо­ло­дев­шее, ясное. Шапка сдви­ну­та с пот­но­го лба.

– На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил! – бодро го­во­рит он. – Доб­ро­го здо­ро­вья. Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те?

Он счаст­лив. Чем? Толь­ко тем, что живёт на свете, то есть со­вер­ша­ет нечто самое не­по­сти­жи­мое в мире.

В саду поёт ивол­га. Всё про­чее стих­ло, смолк­ло, даже пе­ту­хов не слыш­но. Одна она поёт – не спеша вы­во­дит иг­ри­вые трели. Зачем, для кого? Для себя ли, для той ли жизни, ко­то­рой сто лет живёт сад, усадь­ба? А может быть, эта усадь­ба живёт для её флей­то­во­го пения?

«На своей де­воч­ке куст жас­ми­ну по­са­дил». А разве де­воч­ка об этом знает? Му­жи­ку ка­жет­ся, что знает, и, может быть, он прав. Мужик к ве­че­ру за­бу­дет об этом кусте, – для кого же он будет цве­сти? А ведь будет цве­сти, и будет ка­зать­ся, что не­да­ром, а для кого-то и для чего-то.

«Всё чи­та­е­те, всё книж­ки вы­ду­мы­ва­е­те». А зачем вы­ду­мы­вать? Зачем ге­ро­и­ни и герои? Зачем роман, по­весть, с за­вяз­кой и раз­вяз­кой? Веч­ная бо­язнь по­ка­зать­ся не­до­ста­точ­но книж­ным, не­до­ста­точ­но по­хо­жим на тех, что про­слав­ле­ны! И веч­ная мука – вечно мол­чать, не го­во­рить как раз о том, что есть ис­тин­но твоё и един­ствен­но на­сто­я­щее, тре­бу­ю­щее наи­бо­лее за­кон­но вы­ра­же­ния, то есть следа, во­пло­ще­ния и со­хра­не­ния хотя бы в слове!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­бла­го­да­рив Анну Пав­лов­ну за ее charmante soiree, гости стали рас­хо­дить­ся.

Пьер был не­ук­люж. Тол­стый, выше обык­но­вен­но­го роста, ши­ро­кий, с огром­ны­ми крас­ны­ми ру­ка­ми, он, как го­во­рит­ся, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед вы­хо­дом ска­зать что-⁠ни­будь осо­бен­но при­ят­ное. Кроме того, он был рас­се­ян. Вста­вая, он вме­сто своей шляпы за­хва­тил тре­уголь­ную шляпу с ге­не­раль­ским плю­ма­жем и дер­жал ее, дер­гая сул­тан, до тех пор, пока ге­не­рал не по­про­сил воз­вра­тить ее. Но вся его рас­се­ян­ность и не­уме­нье войти в салон и го­во­рить в нем вы­ку­па­лись вы­ра­же­ни­ем доб­ро­ду­шия, про­сто­ты и скром­но­сти. Анна Пав­лов­на по­вер­ну­лась к нему и, с хри­сти­ан­скою кро­то­стью вы­ра­жая про­ще­ние за его вы­ход­ку, кив­ну­ла ему и ска­за­ла:

— На­де­юсь уви­деть вас еще, но на­де­юсь тоже, что вы пе­ре­ме­ни­те свои мне­ния, мой милый мсье Пьер, — ска­за­ла она.

Когда она ска­за­ла ему это, он ни­че­го не от­ве­тил, толь­ко на­кло­нил­ся и по­ка­зал всем еще раз свою улыб­ку, ко­то­рая ни­че­го не го­во­ри­ла, разве толь­ко вот что: «Мне­ния мне­ни­я­ми, а вы ви­ди­те, какой я доб­рый и слав­ный малый». И все, и Анна Пав­лов­на не­воль­но по­чув­ство­ва­ли это.

Князь Ан­дрей вышел в пе­ред­нюю и, под­ста­вив плечи лакею, на­ки­ды­вав­ше­му ему плащ, рав­но­душ­но при­слу­ши­вал­ся к бол­тов­не своей жены с кня­зем Ип­по­ли­том, вы­шед­шим тоже в пе­ред­нюю. Князь Ип­по­лит стоял возле хо­ро­шень­кой бе­ре­мен­ной кня­ги­ни и упор­но смот­рел прямо на нее в лор­нет.

— Идите, Annette, вы про­сту­ди­тесь, — го­во­ри­ла ма­лень­кая кня­ги­ня, про­ща­ясь с Анной Пав­лов­ной. — C'est arrete, — при­ба­ви­ла она тихо.

Анна Пав­лов­на уже успе­ла пе­ре­го­во­рить с Лизой о сва­тов­стве, ко­то­рое она за­те­ва­ла между Ана­то­лем и зо­лов­кой ма­лень­кой кня­ги­ни.

— Я на­де­юсь на вас, милый друг, — ска­за­ла Анна Пав­лов­на тоже тихо, — вы на­пи­ше­те к ней и ска­же­те мне, comment lе рёге envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из пе­ред­ней.

Князь Ип­по­лит по­до­шел к ма­лень­кой кня­ги­не и, близ­ко на­кло­няя к ней свое лицо, стал по­лу­ше­по­том что-⁠то го­во­рить ей.

Два лакея, один кня­ги­нин, дру­гой его, до­жи­да­ясь, когда они кон­чат го­во­рить, сто­я­ли с шалью и ре­дин­го­том и слу­ша­ли их, не­по­нят­ный им фран­цуз­ский говор с та­ки­ми ли­ца­ми, как будто они по­ни­ма­ли, что го­во­рит­ся, но не хо­те­ли по­ка­зы­вать этого. Кня­ги­ня, как все­гда, го­во­ри­ла улы­ба­ясь и слу­ша­ла сме­ясь.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Г о р о д н и ч и й. А, Сте­пан Ильич! Ска­жи­те, ради Бога: куда вы за­про­па­сти­лись? На что это по­хо­же?

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Я был тут сей­час за во­ро­та­ми.

Г о р о д н и ч и й. Ну, слу­шай­те же, Сте­пан Ильич! Чи­нов­ник-то из Пе­тер­бур­га при­е­хал. Как вы там рас­по­ря­ди­лись?

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Да так, как вы при­ка­зы­ва­ли. Квар­таль­но­го Пу­го­ви­цы­на я по­слал с де­сят­ски­ми под­чи­щать тро­туар.

Г о р о д н и ч и й. А Дер­жи­мор­да где?

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Дер­жи­мор­да по­ехал на по­жар­ной трубе.

Г о р о д н и ч и й. А Про­хо­ров пьян?

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Пьян.

Г о р о д н и ч и й. Как же вы это так до­пу­сти­ли?

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Да Бог его знает. Вче­раш­не­го дня слу­чи­лась за го­ро­дом драка,  — по­ехал туда для по­ряд­ка, а воз­вра­тил­ся пьян.

Г о р о д н и ч и й. По­слу­шай­те ж, вы сде­лай­те вот что: квар­таль­ный Пу­го­ви­цын... он вы­со­ко­го роста, так пусть стоит для бла­го­устрой­ства на мосту. Да раз­ме­тать на­ско­ро ста­рый забор, что возле са­пож­ни­ка, и по­ста­вить со­ло­мен­ную веху, чтоб было по­хо­же на пла­ни­ров­ку. Оно чем боль­ше ломки, тем боль­ше озна­ча­ет де­я­тель­но­сти гра­до­пра­ви­те­ля. Ах, Боже мой! я и по­за­был, что возле того за­бо­ра на­ва­ле­но на сорок телег вся­ко­го сору. Что это за сквер­ный город! толь­ко где-ни­будь по­ставь какой-ни­будь па­мят­ник или про­сто забор  — чёрт их знает от­ку­до­ва и на­не­сут вся­кой дряни! (Взды­ха­ет.) Да если при­ез­жий чи­нов­ник будет спра­ши­вать служ­бу: до­воль­ны ли?  — чтобы го­во­ри­ли: «Всем до­воль­ны, ваше бла­го­ро­дие»; а ко­то­рый будет не­до­во­лен, то ему после дам та­ко­го не­удо­воль­ствия... О, ох, хо, хо, х! гре­шен, во мно­гом гре­шен. (Берёт вме­сто шляпы фу­тляр.) Дай толь­ко, Боже, чтобы сошло с рук по­ско­рее, а там-то я по­став­лю уж такую свечу, какой ещё никто не ста­вил: на каж­дую бес­тию купца на­ло­жу до­ста­вить по три пуда воску. О Боже мой, Боже мой! Едем, Пётр Ива­но­вич! (Вме­сто шляпы хочет на­деть бу­маж­ный фу­тляр.)

Ч а с т н ы й п р и с т а в. Антон Ан­то­но­вич, это ко­роб­ка, а не шляпа.

Г о р о д н и ч и й (бро­сая ко­роб­ку). Ко­роб­ка так ко­роб­ка. Чёрт с ней! Да если спро­сят, от­че­го не вы­стро­е­на цер­ковь при бо­го­угод­ном за­ве­де­нии, на ко­то­рую назад тому пять лет была ас­сиг­но­ва­на сумма, то не по­за­быть ска­зать, что на­ча­ла стро­ить­ся, но сго­ре­ла. Я об этом и ра­порт пред­став­лял. А то, по­жа­луй, кто-ни­будь, по­за­быв­шись, сдуру ска­жет, что она и не на­чи­на­лась. Да ска­зать Дер­жи­мор­де, чтобы не слиш­ком давал воли ку­ла­кам своим; он, для по­ряд­ка, всем ста­вит фо­на­ри под гла­за­ми  — и пра­во­му и ви­но­ва­то­му. Едем, едем, Пётр Ива­но­вич! (Ухо­дит и воз­вра­ща­ет­ся.) Да не вы­пус­кать сол­дат на улицу безо всего: эта дрян­ная гар­ни­за1 на­де­нет толь­ко сверх ру­баш­ки мун­дир, а внизу ни­че­го нет.

Все ухо­дят.

(Н. В. Го­голь, «Ре­ви­зор»)

¹ Гар­ни­за (уста­рев­шее, про­сто­реч­ное)  — гар­ни­зон­ные сол­да­ты, ко­ман­да гар­ни­зо­на (с от­тен­ком пре­не­бре­жи­тель­но­сти).

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Г-жа Про­ста­ко­ва (Триш­ке). Выйди вон, скот. (Ере­ме­ев­не.) Поди ж, Ере­ме­ев­на, дай по­зав­тра­кать ребёнку. Вить, я чаю, скоро и учи­те­ли при­дут.

Ере­ме­ев­на. Он уже и так, ма­туш­ка, пять бу­ло­чек ску­шать из­во­лил.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Так тебе жаль ше­стой, бес­тия? Вот какое усер­дие! Из­воль смот­реть.

Ере­ме­ев­на. Да во здра­вие, ма­туш­ка. Я вить ска­за­ла это для Мит­ро­фа­на же.

Те­рен­тье­ви­ча. Про­тос­ко­вал до са­мо­го утра.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Ах, мати божия! Что с тобою сде­ла­лось, Мит­ро­фа­нуш­ка?

Мит­ро­фан. Так, ма­туш­ка. Вчера после ужина схва­ти­ло.

Ско­ти­нин. Да видно, брат, по­ужи­нал ты плот­но.

Мит­ро­фан. А я, дя­дюш­ка, почти и вовсе не ужи­нал.

Про­ста­ков. Пом­нит­ся, друг мой, ты что-то ску­шать из­во­лил.

Мит­ро­фан. Да что! Со­ло­ни­ны лом­ти­ка три, да по­до­вых, не помню, пять, не помню, шесть.

Ере­ме­ев­на. Ночью то и дело ис­пить про­сил. Квасу целый кув­ши­нец вы­ку­шать из­во­лил.

Мит­ро­фан. И те­перь как шаль­ной хожу. Ночь всю така дрянь в глаза лезла.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Какая же дрянь, Мит­ро­фа­нуш­ка?

Мит­ро­фан. Да то ты, ма­туш­ка, то ба­тюш­ка.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Как же это?

Мит­ро­фан. Лишь стану за­сы­пать, то и вижу, будто ты, ма­туш­ка, из­во­дишь бить ба­тюш­ку.

Про­ста­ков (в сто­ро­ну). Ну, беда моя! Сон в руку!

Мит­ро­фан (раз­не­жась). Так мне и жаль стало.

Г-жа Про­ста­ко­ва (с до­са­дою). Кого, Мит­ро­фа­нуш­ка?

Мит­ро­фан. Тебя, ма­туш­ка: ты так уста­ла, ко­ло­тя ба­тюш­ку.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Обой­ми меня, друг мой сер­деч­ный! Вот сынок, одно моё уте­ше­ние.

Ско­ти­нин. Ну, Мит­ро­фа­нуш­ка, ты, я вижу, ма­туш­кин сынок, а не ба­тюш­кин!

Про­ста­ков. По край­ней мере я люблю его, как над­ле­жит ро­ди­те­лю, то-то умное дитя, то-то ра­зум­ное, за­бав­ник, за­тей­ник; ино­гда я от него вне себя и от ра­до­сти сам ис­тин­но не верю, что он мой сын.

Ско­ти­нин. Толь­ко те­перь за­бав­ник наш стоит что-то на­хму­рясь.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Уж не по­слать ли за док­то­ром в город?

Мит­ро­фан. Нет, нет, ма­туш­ка. Я уж лучше сам вы­здо­ров­лю. По­бе­гу-тка те­перь на го­лу­бят­ню, так авось-либо...

Г-жа Про­ста­ко­ва. Так авось-либо гос­подь ми­ло­стив. Поди, по­рез­вись, Мит­ро­фа­нуш­ка.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент тек­ста и вы­пол­ни­те за­да­ния.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). А да­ле­ко ли вы в ис­то­рии?

Мит­ро­фан. Да­ле­ко ль? Ка­ко­ва ис­то­рия. В иной за­ле­тишь за три­де­вять зе­мель, за три­де­ся­то цар­ство.

Прав­дин. А! так этой-то ис­то­рии учит вас Враль­ман?

Ста­ро­дум. Враль­ман? Имя что-то зна­ко­мое.

Мит­ро­фан. Нет, наш Адам Ада­мыч ис­то­рии не рас­ска­зы­ва­ет; он, что я же, сам охот­ник слу­шать.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Они оба за­став­ля­ют себе рас­ска­зы­вать ис­то­рии скот­ни­цу Хав­ро­нью.

Прав­дин. Да не у ней ли оба вы учи­лись и гео­гра­фии?

Г-жа Про­ста­ко­ва (сыну). Слы­шишь, друг мой сер­деч­ный? Это что за наука?

Мит­ро­фан (тихо ма­те­ри). А я почем знаю.

Г-жа Про­ста­ко­ва (тихо Мит­ро­фа­ну). Не упрямь­ся, ду­шень­ка. Те­перь-то себя и по­ка­зать.

Мит­ро­фан (тихо ма­те­ри). Да я не возь­му в толк, о чем спра­ши­ва­ют.

Г-жа Про­ста­ко­ва (Прав­ди­ну). Как, ба­тюш­ка, на­звал ты науку-то?

Прав­дин. Гео­гра­фия.

Г-жа Про­ста­ко­ва (Мит­ро­фа­ну). Слы­шишь, еор­га­фия.

Мит­ро­фан. Да что такое! Гос­по­ди боже мой! При­ста­ли с ножом к горлу.

Г-жа Про­ста­ко­ва (Прав­ди­ну). И ве­до­мо, ба­тюш­ка. Да скажи ему, сде­лай ми­лость, какая это наука-то, он ее и рас­ска­жет,

Прав­дин. Опи­са­ние земли.

Г-жа Про­ста­ко­ва (Ста­ро­ду­му). А к чему бы это слу­жи­ло на пер­вый слу­чай?

Ста­ро­дум. На пер­вый слу­чай сго­ди­лось бы и к тому, что ежели б слу­чи­лось ехать, так зна­ешь, куда едешь.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Ах, мой ба­тюш­ка! Да из­воз­чи­ки-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дво­рян­ская. Дво­ря­нин толь­ко скажи: по­ве­зи меня туда,  — све­зут, куда из­во­лишь. Мне по­верь, ба­тюш­ка, что, ко­неч­но, то вздор, чего не знает Мит­ро­фа­нуш­ка.

Ста­ро­дум. О, ко­неч­но, су­да­ры­ня. В че­ло­ве­че­ском не­ве­же­стве весь­ма уте­ши­тель­но счи­тать все то за вздор, чего не зна­ешь.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Без наук люди живут и жили. По­кой­ник ба­тюш­ка во­е­во­дою был пят­на­дцать лет, а с тем и скон­чать­ся из­во­лил, что не умел гра­мо­те, а умел до­ста­то­чек на­жить и со­хра­нить. Че­ло­бит­чи­ков при­ни­мал все­гда, бы­ва­ло, сидя на же­лез­ном сун­ду­ке. После вся­ко­го сун­дук от­во­рит и что-ни­будь по­ло­жит. То-то эко­ном был! Жизни не жалел, чтоб из сун­ду­ка ни­че­го не вы­нуть. Перед дру­гим не по­хва­люсь, от вас не потаю: по­кой­ник-свет, лежа на сун­ду­ке с день­га­ми, умер, так ска­зать, с го­ло­ду. А! ка­ко­во это? 

Ста­ро­дум. Пре­по­хваль­но. На­доб­но быть Ско­ти­ни­ну, чтоб вку­сить такую бла­жен­ную кон­чи­ну.

Ско­ти­нин. Да коль до­ка­зы­вать, что уче­нье вздор, так возь­мем дядю Ва­ви­лу Фа­ле­ле­и­ча, О гра­мо­те никто от него и не слы­хи­вал, ни он ни от кого слы­шать не хотел: а ка­ко­ва была го­ло­уш­ка!

Прав­дин. Что ж такое?

Ско­ти­нин. Да с ним на роду вот что слу­чи­лось. Вер­хом на бор­зом ино­ход­це раз­бе­жал­ся он хмель­ной в ка­мен­ны во­ро­та. Мужик был рос­лый, во­ро­та низки, забыл на­кло­нить­ся. Как хва­тит себя лбом о при­то­ло­ку, индо при­гну­ло дядю к по­хвям по­ты­ли­цею , и бод­рый конь вынес его из ворот к крыль­цу на­вз­ничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете уче­ный лоб, ко­то­рый бы от та­ко­го ту­ма­ка не раз­ва­лил­ся; а дядя, веч­ная ему па­мять, про­трез­вясь, спро­сил толь­ко, целы ли во­ро­та?

Милон. Вы, гос­по­дин Ско­ти­нин, сами при­зна­е­те себя не­уче­ным че­ло­ве­ком; од­на­ко, я думаю, в этом слу­чае и ваш лоб был бы не креп­че уче­но­го.

Ста­ро­дум (Ми­ло­ну). Об за­клад не бейся. Я думаю, что Ско­ти­ни­ны все родом креп­ко­ло­бы.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

По­еха­ли отыс­ки­вать Ма­ни­лов­ку. Про­ехав­ши две вер­сты, встре­ти­ли по­во­рот на просёлоч­ную до­ро­гу, но уже и две, и три, и че­ты­ре вер­сты, ка­жет­ся, сде­ла­ли, а ка­мен­но­го дома в два этажа всё ещё не было видно. Тут Чи­чи­ков вспом­нил, что если при­я­тель при­гла­ша­ет к себе в де­рев­ню за пят­на­дцать вёрст, то зна­чит, что к ней есть вер­ных трид­цать. Де­рев­ня Ма­ни­лов­ка не­мно­гих могла за­ма­нить своим ме­сто­по­ло­же­ни­ем. Дом гос­под­ский стоял оди­ноч­кой на юру, то есть на воз­вы­ше­нии, от­кры­том всем вет­рам, каким толь­ко взду­ма­ет­ся по­дуть; по­ка­тость горы, на ко­то­рой он стоял, была одета под­стри­жен­ным дёрном. На ней были раз­бро­са­ны по-ан­глий­ски две-три клум­бы с ку­ста­ми си­ре­ней и жёлтых ака­ций; пять-шесть берёз не­боль­ши­ми ку­па­ми кое-где воз­но­си­ли свои мел­ко­лист­ные жи­день­кие вер­ши­ны. Под двумя из них видна была бе­сед­ка с плос­ким зелёным ку­по­лом, де­ре­вян­ны­ми го­лу­бы­ми ко­лон­на­ми и над­пи­сью: «Храм уединённого раз­мыш­ле­ния»; по­ни­же пруд, по­кры­тый зе­ле­нью, что, впро­чем, не в ди­ко­вин­ку в аглиц­ких садах рус­ских по­ме­щи­ков. У по­дош­вы этого воз­вы­ше­ния, и ча­стию по са­мо­му скату, тем­не­ли вдоль и поперёк се­рень­кие бре­вен­ча­тые избы, ко­то­рые герой наш, не­из­вест­но по каким при­чи­нам, в ту же ми­ну­ту при­нял­ся счи­тать и на­счи­тал более двух­сот; нигде между ними рас­ту­ще­го де­рев­ца или какой-ни­будь зе­ле­ни; везде гля­де­ло толь­ко одно брев­но. Вид ожив­ля­ли две бабы, ко­то­рые, кар­тин­но по­до­брав­ши пла­тья и под­ты­кав­шись со всех сто­рон, брели по ко­ле­ни в пруде, влача за два де­ре­вян­ные кляча изо­рван­ный бре­день, где видны были два за­пу­тав­ши­е­ся рака и бле­сте­ла по­пав­ша­я­ся плот­ва; бабы, ка­за­лось, были между собою в ссоре и за что-то пе­ре­бра­ни­ва­лись. По­одаль в сто­ро­не тем­нел каким-то скуч­но-си­не­ва­тым цве­том сос­но­вый лес. Даже самая по­го­да весь­ма кста­ти при­слу­жи­лась: день был не то ясный, не то мрач­ный, а ка­ко­го-то свет­ло-се­ро­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на ста­рых мун­ди­рах гар­ни­зон­ных сол­дат, этого, впро­чем, мир­но­го вой­ска, но от­ча­сти не­трез­во­го по вос­крес­ным дням. Для по­пол­не­ния кар­ти­ны не было не­до­стат­ка в пе­ту­хе, пред­воз­вест­ни­ке пе­ре­мен­чи­вой по­го­ды, ко­то­рый, не­смот­ря на то, что го­ло­ва про­долб­ле­на была до са­мо­го мозгу но­са­ми дру­гих пе­ту­хов по из­вест­ным делам во­ло­кит­ства, гор­ла­нил очень гром­ко и даже по­хло­пы­вал кры­лья­ми, обдёрган­ны­ми, как ста­рые ро­гож­ки. Подъ­ез­жая ко двору, Чи­чи­ков за­ме­тил на крыль­це са­мо­го хо­зя­и­на, ко­то­рый стоял в зелёном ша­ло­но­вом сюр­ту­ке, при­ста­вив руку ко лбу в виде зон­ти­ка над гла­за­ми, чтобы рас­смот­реть по­луч­ше подъ­ез­жав­ший эки­паж. По мере того как брич­ка бли­зи­лась к крыль­цу, глаза его де­ла­лись ве­се­лее и улыб­ка раз­дви­га­лась более и более.

(Н. В. Го­голь, «Мёртвые души»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я за­вер­нул­ся в бурку и сел у за­бо­ра на ка­мень, по­гля­ды­вая вдаль; предо мной тя­ну­лось ноч­ною бурею взвол­но­ван­ное море, и од­но­об­раз­ный шум его, по­доб­ный ро­по­ту за­сы­па­ю­ще­го го­ро­да, на­пом­нил мне ста­рые годы, перенёс мои мысли на север, в нашу хо­лод­ную сто­ли­цу. Вол­ну­е­мый вос­по­ми­на­ни­я­ми, я за­был­ся… Так про­шло около часа, может быть, и более… Вдруг что-то по­хо­жее на песню по­ра­зи­ло мой слух. Точно, это была песня, и жен­ский, све­жий го­ло­сок,  — но от­ку­да?.. При­слу­ши­ва­юсь  — напев стран­ный, то про­тяж­ный и пе­чаль­ный, то быст­рый и живой. Огля­ды­ва­юсь  — ни­ко­го нет кру­гом; при­слу­ши­ва­юсь снова  — звуки как будто па­да­ют с неба. Я под­нял глаза: на крыше хаты моей сто­я­ла де­вуш­ка в по­ло­са­том пла­тье, с рас­пу­щен­ны­ми ко­са­ми, на­сто­я­щая ру­сал­ка. За­щи­тив глаза ла­до­нью от лучей солн­ца, она при­сталь­но всмат­ри­ва­лась вдаль, то сме­я­лась и рас­суж­да­ла сама с собой, то за­пе­ва­ла снова песню.

Я за­пом­нил эту песню от слова до слова:

Как по воль­ной во­люш­ке  —

По зе­ле­ну морю,

Ходят всё ко­раб­ли­ки-

Бе­ло­па­рус­ни­ки.

Про­меж тех ко­раб­ли­ков

Моя ло­доч­ка,

Лодка не­снащёная,

Двухвёсель­ная.

Буря ль разыг­ра­ет­ся  —

Ста­рые ко­раб­ли­ки

При­поды­мут кры­лыш­ки,

По морю раз­ме­чут­ся.

Стану морю кла­нять­ся

Я низёхонь­ко:

«Уж не тронь ты, злое море,

Мою ло­доч­ку:

Везёт моя ло­доч­ка

Вещи дра­го­цен­ные,

Пра­вит ею в тёмну ночь

Буй­ная го­ло­вуш­ка».

Мне не­воль­но при­шло на мысль, что ночью я слы­шал тот же голос; я на ми­ну­ту за­ду­мал­ся, и, когда снова по­смот­рел на крышу, де­вуш­ки там не было. Вдруг она про­бе­жа­ла мимо меня, на­пе­вая что-то дру­гое, и, прищёлки­вая паль­ца­ми, вбе­жа­ла к ста­ру­хе, и тут на­чал­ся между ними спор. Ста­ру­ха сер­ди­лась, она гром­ко хо­хо­та­ла. И вот вижу, бежит опять впри­прыж­ку моя ун­ди­на; по­рав­няв­шись со мной, она оста­но­ви­лась и при­сталь­но по­смот­ре­ла мне в глаза, как будто удивлённая моим при­сут­стви­ем; потом не­бреж­но обер­ну­лась и тихо пошла к при­ста­ни. Этим не кон­чи­лось: целый день она вер­те­лась около моей квар­ти­ры: пенье и пры­га­нье не пре­кра­ща­лись ни на ми­ну­ту. Стран­ное су­ще­ство! На лице её не было ни­ка­ких при­зна­ков безу­мия; на­про­тив, глаза её с бой­кою про­ни­ца­тель­но­стию оста­нав­ли­ва­лись на мне, и эти глаза, ка­за­лось, были ода­ре­ны какою-то маг­не­ти­че­скою вла­стью, и вся­кий раз они как будто бы ждали во­про­са. Но толь­ко я на­чи­нал го­во­рить, она убе­га­ла, ко­вар­но улы­ба­ясь.

(М. Ю. Лер­мон­тов, «Герой на­ше­го вре­ме­ни»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

ДЕЙ­СТВИЕ ВТО­РОЕ

Г-жа Про­ста­ко­ва (к го­стям). Одна моя за­бо­та, одна моя от­ра­да  — Мит­ро­фа­нуш­ка. Мой век про­хо­дит. Его го­тов­лю в люди.

Здесь по­яв­ля­ют­ся Ку­тей­кин с ча­со­сло­вом, а Цы­фир­кин с ас­пид­ной до­с­кою и гри­фе­лем. Оба они зна­ка­ми спра­ши­ва­ют Ере­ме­ев­ну: вхо­дить ли? Она их манит, а Мит­ро­фан от­ма­хи­ва­ет.

Г-жа Про­ста­ко­ва (не видя их, про­дол­жа­ет). Авось-либо Гос­подь ми­ло­стив, и сча­стье на роду ему на­пи­са­но.

Прав­дин. Огля­ни­тесь, су­да­ры­ня, что за вами де­ла­ет­ся?

Г-жа Про­ста­ко­ва. А! Это, ба­тюш­ка, Мит­ро­фа­нуш­ки­ны учи­те­ли, Си­до­рыч Ку­тей­кин...

Ере­ме­ев­на. И Па­ф­ну­тьич Цы­фир­кин.

Мит­ро­фан (в сто­ро­ну). По­стрел их по­бе­ри и с Ере­ме­ев­ной.

Ку­тей­кин. Дому вла­ды­ко мир и мно­гая лета с чады и до­мо­чад­цы.

Цы­фир­кин. Же­ла­ем ва­ше­му бла­го­ро­дию здрав­ство­вать сто лет, да два­дцать, да ещё пят­на­дцать. Несчётны годы.

Милон. Ба! Это наш брат слу­жи­вый! От­ку­да взял­ся, друг мой?

Цы­фир­кин. Был гар­ни­зон­ный, ваше бла­го­ро­дие! А ныне пошёл в чи­стую.

Милон. Чем же ты пи­та­ешь­ся?

Цы­фир­кин. Да кое-как, ваше бла­го­ро­дие! Малу то­ли­ку арих­ме­ти­ке ма­ра­кую, так пи­та­юсь в го­ро­де около при­каз­ных слу­жи­те­лей у счётных дел. Не вся­ко­му от­крыл гос­подь науку: так кто сам не смыс­лит, меня на­ни­ма­ет то счётец, по­ве­рить, то итоги под­ве­сти. Тем и пи­та­юсь; празд­но жить не люблю. На до­су­ге ребят обу­чаю. Вот и у их бла­го­ро­дия с пар­нем тре­тий год над ло­ма­ны­ми бьёмся, да что-то плохо кле­ят­ся; ну, и то прав­да, че­ло­век на че­ло­ве­ка не при­хо­дит.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что? Что ты это, Па­ф­ну­тьич, врёшь? Я не вслу­ша­лась.

Цы­фир­кин. Так. Я его бла­го­ро­дию до­кла­ды­вал, что в иного пня в де­сять лет не вдол­бишь того, что дру­гой ловит на полёте.

Прав­дин (к Ку­тей­ки­ну). А ты, гос­по­дин Ку­тей­кин, не из учёных ли?

Ку­тей­кин. Из учёных, ваше вы­со­ко­ро­дие! Се­ми­на­рии здеш­ния епар­хии. Ходил до ри­то­ри­ки, да богу из­во­лив­шу, назад во­ро­тил­ся. По­да­вал в кон­си­сто­рию че­ло­би­тье, в ко­то­ром про­пи­сал: «Такой-то-де се­ми­на­рист, из цер­ков­ни­чьих детей, убо­я­ся без­дны пре­муд­ро­сти, про­сит от нея об уволь­не­нии». На что и ми­ло­сти­вая ре­зо­лю­ция вско­ре вос­по­сле­до­ва­ла, с от­мет­кою: «Та­ко­го-то-де се­ми­на­ри­ста от вся­ко­го уче­ния уво­лить: пи­са­но бо есть, не ме­чи­те би­се­ра пред сви­ни­я­ми, да не по­прут его но­га­ми».

Г-жа Про­ста­ко­ва. Да где наш Адам Ада­мыч?

Ере­ме­ев­на. Я и к нему было толк­ну­лась, да на­си­лу унес­ла ноги. Дым стол­бом, моя ма­туш­ка! За­ду­шил, про­кля­тый, та­ба­чи­щем. Такой гре­хо­вод­ник.

(Д. И. Фон­ви­зин, «Не­до­росль»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

…К ве­ли­кой моей до­са­де, Шваб­рин, обык­но­вен­но снис­хо­ди­тель­ный, ре­ши­тель­но объ­явил, что песня моя не­хо­ро­ша.

— По­че­му так?  — спро­сил я его, скры­вая свою до­са­ду.

— По­то­му,  — от­ве­чал он,  — что такие стихи до­стой­ны учи­те­ля моего, Ва­си­лья Ки­ри­лы­ча Тре­дья­ков­ско­го, и очень на­по­ми­на­ют мне его лю­бов­ные куп­лет­цы.

Тут он взял от меня тет­рад­ку и начал не­ми­ло­серд­но раз­би­рать каж­дый стих и каж­дое слово, из­де­ва­ясь надо мной самым кол­ким об­ра­зом. Я не вы­тер­пел, вы­рвал из рук его мою тет­рад­ку и ска­зал, что уж от­ро­ду не по­ка­жу ему своих со­чи­не­ний. Шваб­рин по­сме­ял­ся и над этой угро­зою. «По­смот­рим,  — ска­зал он,  — сдер­жишь ли ты своё слово: сти­хо­твор­цам нужен слу­ша­тель, как Ивану Куз­ми­чу гра­фин­чик водки перед обе­дом. А кто эта Маша, перед ко­то­рой изъ­яс­ня­ешь­ся в неж­ной стра­сти и в лю­бов­ной на­па­сти? Уж не Марья ль Ива­нов­на?»

— Не твоё дело,  — от­ве­чал я на­хму­рясь,  — кто бы ни была эта Маша. Не тре­бую ни тво­е­го мне­ния, ни твоих до­га­док.

— Ого! Са­мо­лю­би­вый сти­хо­тво­рец и скром­ный лю­бов­ник!  — про­дол­жал Шваб­рин, час от часу более раз­дра­жая меня,  — но по­слу­шай дру­же­ско­го со­ве­та: коли ты хо­чешь успеть, то со­ве­тую дей­ство­вать не пе­сен­ка­ми.

— Что это, су­дарь, зна­чит? Из­воль объ­яс­нить­ся.

— С охо­тою. Это зна­чит, что ежели хо­чешь, чтоб Маша Ми­ро­но­ва хо­ди­ла к тебе в су­мер­ки, то вме­сто неж­ных стиш­ков по­да­ри ей пару серёг.

Кровь моя за­ки­пе­ла.

— А по­че­му ты об ней та­ко­го мне­ния?  — спро­сил я, с тру­дом удер­жи­вая своё не­го­до­ва­ние.

— А по­то­му,  — от­ве­чал он с ад­ской усмеш­кою,  — что знаю по опыту её нрав и обы­чай.

— Ты лжёшь, мер­за­вец!  — вскри­чал я в бе­шен­стве,  — ты лжёшь самым бес­стыд­ным об­ра­зом.

Шваб­рин пе­ре­ме­нил­ся в лице.

— Это тебе так не пройдёт,  — ска­зал он, стис­нув мне руку.  — Вы мне да­ди­те са­тис­фак­цию.

— Из­воль; когда хо­чешь!  — от­ве­чал я, об­ра­до­вав­шись. В эту ми­ну­ту я готов был рас­тер­зать его.

Я тот­час от­пра­вил­ся к Ивану Иг­на­тьи­чу и за­стал его с игол­кою в руках: по пре­по­ру­че­нию ко­мен­дант­ши он на­ни­зы­вал грибы для су­ше­нья на зиму. «А, Пётр Ан­дре­ич!  — ска­зал он, увидя меня,  — добро по­жа­ло­вать! Как это вас бог принёс? по ка­ко­му делу, смею спро­сить?» Я в ко­рот­ких сло­вах объ­яс­нил ему, что я по­ссо­рил­ся с Алек­се­ем Ива­ны­чем, а его, Ивана Иг­на­тьи­ча, прошу быть моим се­кун­дан­том. Иван Иг­на­тьич вы­слу­шал меня со вни­ма­ни­ем, вы­та­ра­ща на меня свой един­ствен­ный глаз. «Вы из­во­ли­те го­во­рить,  — ска­зал он мне,  — что хо­ти­те Алек­сея Ива­ны­ча за­ко­лоть и же­ла­е­те, чтоб я при том

был сви­де­те­лем? Так ли? смею спро­сить».

— Точно так.

(А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Как довёл Пла­тов лев­ши­ны слова го­су­да­рю, тот сей­час с ра­до­стию го­во­рит:

— Я знаю, что мои рус­ские люди меня не об­ма­нут.  — И при­ка­зал по­дать мел­ко­скоп на по­душ­ке.

В ту же ми­ну­ту мел­ко­скоп был подан, и го­су­дарь взял блоху и по­ло­жил её под стек­ло сна­ча­ла квер­ху спин­кою, потом боч­ком, потом пу­зич­ком,  — сло­вом ска­зать, на все сто­ро­ны её по­вер­ну­ли, а ви­деть не­че­го. Но го­су­дарь и тут своей веры не по­те­рял, а толь­ко ска­зал:

— При­ве­сти сей­час ко мне сюда этого ору­жей­ни­ка, ко­то­рый внизу на­хо­дит­ся.

Пла­тов до­кла­ды­ва­ет:

— Его бы при­одеть надо  — он в чём был взят, и те­перь очень в злом виде. А го­су­дарь от­ве­ча­ет:

— Ни­че­го  — вве­сти как он есть.

Пла­тов го­во­рит:

— Вот иди те­перь сам, такой-эта­кой, перед очами го­су­да­рю от­ве­чай.

А левша от­ве­ча­ет:

— Что ж, такой и пойду, и от­ве­чу.

Идёт в чём был: в опо­роч­ках¹, одна шта­ни­на в са­по­ге, дру­гая мо­та­ет­ся, а озя­м­чик² ста­рень­кий, крю­чоч­ки не за­сте­га­ют­ся, по­рас­те­ря­ны, а ши­во­рот разо­рван; но ни­че­го, не кон­фу­зит­ся.

«Что же такое?  — ду­ма­ет.  — Если го­су­да­рю угод­но меня ви­деть, я дол­жен идти; а если при мне ту­га­мен­та нет, так я тому не при­чинён и скажу, от­че­го так дело было».

Как взошёл левша и по­кло­нил­ся, го­су­дарь ему сей­час и го­во­рит:

— Что это такое, бра­тец, зна­чит, что мы и так и этак смот­ре­ли, и под мел­ко­скоп клали, а ни­че­го за­ме­ча­тель­но­го не усмат­ри­ва­ем?

А левша от­ве­ча­ет:

— Так ли вы, ваше ве­ли­че­ство, из­во­ли­ли смот­реть?

Вель­мо­жи ему ки­ва­ют: де­скать, не так го­во­ришь! а он не по­ни­ма­ет, как надо по-при­двор­но­му, с ле­стью или с хит­ро­стью, а го­во­рит про­сто.

Го­су­дарь го­во­рит:

— Оставь­те над ним муд­рить,  — пусть его от­ве­ча­ет, как он умеет.

И сей­час ему по­яс­нил:

— Мы,  — го­во­рит,  — вот как клали.  — И по­ло­жил блоху под мел­ко­скоп.  — Смот­ри,  — го­во­рит,  — сам  — ни­че­го не видно.

Левша от­ве­ча­ет:

— Этак, ваше ве­ли­че­ство, ни­че­го и не­воз­мож­но ви­деть, по­то­му что наша ра­бо­та про­тив та­ко­го раз­ме­ра го­раз­до сек­рет­нее.

Го­су­дарь во­про­сил:

— А как же надо?

— Надо,  — го­во­рит,  — всего одну её ножку в по­дроб­но­сти под весь мел­ко­скоп под­ве­сти и от­дель­но смот­реть на вся­кую пя­точ­ку, ко­то­рой она сту­па­ет.

— По­ми­луй, скажи,  — го­во­рит го­су­дарь,  — это уже очень силь­но мелко!

— А что же де­лать,  — от­ве­ча­ет левша,  — если толь­ко так нашу ра­бо­ту и за­ме­тить можно: тогда всё и удив­ле­ние ока­жет­ся.

По­ло­жи­ли, как левша ска­зал, и го­су­дарь, как толь­ко гля­нул в верх­нее стек­ло, так весь и про­си­ял  — взял левшу, какой он был не­уб­ран­ный и в пыли, не­умы­тый, обнял его и по­це­ло­вал, а потом обер­нул­ся ко всем при­двор­ным и ска­зал:

— Ви­ди­те, я лучше всех знал, что мои рус­ские меня не об­ма­нут. Гля­ди­те, по­жа­луй­ста: ведь они, шель­мы, аглиц­кую блоху на под­ко­вы под­ко­ва­ли!

(Н. С. Лес­ков, «Левша»)

__________________________________________

¹Опо­роч­ки  — Остат­ки стоп­тан­ной и изо­дран­ной обуви, едва при­кры­ва­ю­щие ноги.

²Озя­м­чик  — кре­стьян­ская верх­няя дол­го­по­лая одеж­да.

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Хотя почт­мей­стер был очень ре­чист, но и тот, взяв­ши в руки карты, тот же час вы­ра­зил на лице своём мыс­ля­щую фи­зио­но­мию, по­крыл ниж­нею губою верх­нюю и со­хра­нил такое по­ло­же­ние во всё время игры. Вы­хо­дя с фи­гу­ры, он уда­рял по столу креп­ко рукою, при­го­ва­ри­вая, если была дама: «Пошла, ста­рая по­па­дья!», если же ко­роль: «Пошёл, там­бов­ский мужик!» А пред­се­да­тель при­го­ва­ри­вал: «А я его по усам! А я её по усам!» Ино­гда при ударе карт по столу вы­ры­ва­лись вы­ра­же­ния: «А! была не была, не с чего, так с бубён!» Или же про­сто вос­кли­ца­ния: «черви! чер­во­то­чи­на! пи­кен­ция!» или: «пи­кенд­рас! пи­чу­ру­щух! пи­чу­ра!»  — и даже про­сто: «пичук!»  — на­зва­ния, ко­то­ры­ми пе­ре­кре­сти­ли они масти в своём об­ще­стве. По окон­ча­нии игры спо­ри­ли, как во­дит­ся, до­воль­но гром­ко. При­ез­жий наш гость также спо­рил, но как-то чрез­вы­чай­но ис­кус­но, так что все ви­де­ли, что он спо­рил, а между тем при­ят­но спо­рил. Ни­ко­гда он не го­во­рил: «вы пошли», но: «вы из­во­ли­ли пойти», «я имел честь по­крыть вашу двой­ку» и тому по­доб­ное. Чтобы ещё более со­гла­сить в чём-ни­будь своих про­тив­ни­ков, он вся­кий раз под­но­сил им всем свою се­реб­ря­ную с фи­нифтью та­ба­кер­ку, на дне ко­то­рой за­ме­ти­ли две фи­ал­ки, по­ло­жен­ные туда для за­па­ха. Вни­ма­ние при­ез­же­го осо­бен­но за­ня­ли по­ме­щи­ки Ма­ни­лов и Со­ба­ке­вич, о ко­то­рых было упо­мя­ну­то выше. Он тот­час же осве­до­мил­ся о них, ото­звав­ши тут же не­сколь­ко в сто­ро­ну пред­се­да­те­ля и почт­мей­сте­ра. Не­сколь­ко во­про­сов, им сде­лан­ных, по­ка­за­ли в госте не толь­ко лю­бо­зна­тель­ность, но и ос­но­ва­тель­ность; ибо пре­жде всего рас­спро­сил он, сколь­ко у каж­до­го из них душ кре­стьян и в каком по­ло­же­нии на­хо­дят­ся их име­ния, а потом уже осве­до­мил­ся, как имя и от­че­ство. В не­мно­го вре­ме­ни он со­вер­шен­но успел оча­ро­вать их. По­ме­щик Ма­ни­лов, ещё вовсе че­ло­век не по­жи­лой, имев­ший глаза слад­кие, как сахар, и щу­рив­ший их вся­кий раз, когда сме­ял­ся, был от него без па­мя­ти. Он очень долго жал ему руку и про­сил убе­ди­тель­но сде­лать ему честь своим при­ез­дом в де­рев­ню, к ко­то­рой, по его сло­вам, было толь­ко пят­на­дцать вёрст от го­род­ской за­ста­вы. На что Чи­чи­ков с весь­ма веж­ли­вым на­кло­не­ни­ем го­ло­вы и ис­крен­ним по­жа­ти­ем руки от­ве­чал, что он не толь­ко с боль­шою охо­тою готов это ис­пол­нить, но даже почтёт за свя­щен­ней­ший долг. Со­ба­ке­вич тоже ска­зал не­сколь­ко ла­ко­ни­че­ски: «И ко мне прошу»,  — шарк­нув­ши ногою, обу­тою в сапог та­ко­го ис­по­лин­ско­го раз­ме­ра, ко­то­ро­му вряд ли где можно найти от­ве­ча­ю­щую ногу, особ­ли­во в ны­неш­нее время, когда и на Руси на­чи­на­ют вы­во­дить­ся бо­га­ты­ри.

(Н. В. Го­голь, «Мёртвые души»)

Про­чи­тай­те при­ведённый ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Стран­ное су­ще­ство! На лице её не было ни­ка­ких при­зна­ков безу­мия; на­про­тив, глаза её с бой­кою про­ни­ца­тель­но­стию оста­нав­ли­ва­лись на мне, и эти глаза, ка­за­лось, были ода­ре­ны какою-то маг­не­ти­че­скою вла­стью, и вся­кий раз они как будто бы ждали во­про­са. Но толь­ко я на­чи­нал го­во­рить, она убе­га­ла, ко­вар­но улы­ба­ясь.

Ре­ши­тель­но, я ни­ко­гда по­доб­ной жен­щи­ны не ви­ды­вал. Она была да­ле­ко не кра­са­ви­ца, но я имею свои предубеж­де­ния также и насчёт кра­со­ты. В ней было много по­ро­ды... по­ро­да в жен­щи­нах, как и в ло­ша­дях, ве­ли­кое дело; это от­кры­тие при­над­ле­жит Юной Фран­ции. Она, т. е. по­ро­да, а не Юная Фран­ция, боль­шею ча­стию изоб­ли­ча­ет­ся в по­сту­пи, в руках и ногах; осо­бен­но нос очень много зна­чит. Пра­виль­ный нос в Рос­сии реже ма­лень­кой ножки. Моей пе­ву­нье ка­за­лось не более во­сем­на­дца­ти лет. Не­обык­но­вен­ная гиб­кость её стана, осо­бен­ное, ей толь­ко свой­ствен­ное на­кло­не­ние го­ло­вы, длин­ные русые во­ло­сы, какой-то зо­ло­ти­стый отлив её слег­ка за­го­ре­лой кожи на шее и пле­чах и осо­бен­но пра­виль­ный нос,  — всё это было для меня об­во­ро­жи­тель­но. Хотя в её кос­вен­ных взгля­дах я читал что-то дикое и по­до­зри­тель­ное, хотя в её улыб­ке было что-то не­опре­делённое, но та­ко­ва сила предубеж­де­ний: пра­виль­ный нос свёл меня с ума; я во­об­ра­зил, что нашёл Гётеву Ми­ньо­ну, это при­чуд­ли­вое со­зда­ние его не­мец­ко­го во­об­ра­же­ния,  — и точно, между ними было много сход­ства: те же быст­рые пе­ре­хо­ды от ве­ли­чай­ше­го бес­по­кой­ства к пол­ной не­по­движ­но­сти, те же за­га­доч­ные речи, те же прыж­ки, стран­ные песни...

По́д вечер, оста­но­вив её в две­рях, я завёл с нею сле­ду­ю­щий раз­го­вор: «Скажи-ка мне, кра­са­ви­ца,  — спро­сил я,  — что ты де­ла­ла се­год­ня на кров­ле?»  — «А смот­ре­ла, от­ку­да ветер дует».  — «Зачем тебе?»  — «От­ку­да ветер, от­ту­да и сча­стье».  — «Что же, разве ты пес­нею за­зы­ва­ла сча­стье?»  — «Где поётся, там и счаст­ли­вит­ся».  — «А как не­рав­но напоёшь себе горе?»  — «Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять не­да­ле­ко».  — Кто ж тебя вы­учил эту песню?»  — «Никто не вы­учил; взду­ма­ет­ся  — запою: кому услы­хать, тот услы­шит, а кому не долж­но слу­шать, тот не поймёт».  — «А как тебя зовут, моя пе­ву­нья?»  — «Кто кре­стил, тот знает».  — «А кто кре­стил?»  — «По­че­му я знаю».  — «Экая скрыт­ная! а вот я кое-что про тебя узнал». (Она не из­ме­ни­лась в лице, не по­ше­вель­ну­ла гу­ба­ми, как будто не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью хо­ди­ла на берег». И тут я очень важно пе­ре­ска­зал ей всё, что видел, думая сму­тить её,  — ни­ма­ло! Она за­хо­хо­та­ла во всё горло: «Много ви­де­ли, да мало зна­е­те, а что зна­е­те, так дер­жи­те под за­моч­ком».

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»