У поэта со­пер­ни­ков нету —

ни на улице и не в судь­бе.

И когда он кри­чит всему свету,

это он не о вас — о себе.

Руки тон­кие к небу воз­но­сит,

жизнь и силы по капле губя.

До­го­ра­ет, про­ще­ния про­сит:

это он не за вас — за себя.

Но когда до­сти­га­ет пре­де­ла

и душа от­ле­та­ет во тьму...

Поле прой­де­но. Сде­ла­но дело.

Вам ре­шать: для чего и кому.

То ли мёд, то ли горь­кая чаша,

то ли ад­ский огонь, то ли храм...

Всё, что было его, — нынче ваше.  

Всё для вас. По­свя­ща­ет­ся вам.

На за­хо­луст­ном по­лу­стан­ке

Обе­ден­ная ти­ши­на.

Здесь ве­се­ло поют ов­сян­ки

В ку­стар­ни­ке у по­лот­на.

Бес­край­ный, жар­кий, как же­ла­нье,  

Пря­мой просёлоч­ный про­стор.

Ли­ло­вый лес на зад­нем плане,

Се­до­го об­ла­ка вихор.

Лес­ной до­ро­гою де­ре­вья

За­иг­ры­ва­ют с при­стяж­ной.

По углуб­ле­ньям на кор­че­вье

Фи­ал­ки, снег и пе­ре­гной.

На­вер­ное, из этих впа­дин

И пьют дроз­ды, когда вза­мен

Раз­зва­ни­ва­ют слухи за день

Огнём и льдом своих колен.

Вот дол­гий слог, а вот ко­рот­кий.

Вот жар­кий, вот хо­лод­ный душ.

Вот что вы­де­лы­ва­ют глот­кой,

Лужённой лос­ком этих луж.

У них на коч­ках свой посёлок,

Под­гля­ды­ва­нье из-⁠за штор,

Шу­шу­ка­нье в углах светёлок

И це­ло­днев­ный та­ра­тор.

По их рас­пах­ну­тым по­ко­ям

За­гад­ки в глас­но­сти снуют.

У них часы с дре­му­чим боем,

Им ветви чет­вер­ти поют.

Таков при­тон дроз­дов те­ни­стый.

Они в не­уб­ран­ном бору

Живут, как жить долж­ны ар­ти­сты.

Я тоже с них при­мер беру.

То были капли дож­де­вые,

Ле­тя­щие из света в тень.

По воле слу­чая впер­вые

Мы встре­ти­лись в не­наст­ный день,  

И толь­ко ра­ду­ги в ту­ма­не

Во­круг не­яр­ких фо­на­рей

По­ве­да­ли тебе за­ра­не

О бли­зо­сти любви моей,

О том, что лето ми­но­ва­ло,

Что жизнь тре­вож­на и свет­ла,

И как ты ни жила, но мало,

Так мало на земле жила.

Как слёзы, капли дож­де­вые

Све­ти­лись на лице твоём,

А я ещё не знал, какие

Безум­ства мы пе­ре­живём.

Я голос твой далёкий слышу,

Друг другу нам нель­зя по­мочь,

И дождь всю ночь сту­чит о крышу,

Как и тогда сту­чал всю ночь.

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яб­лонь дым.  

Увя­да­нья зо­ло­том охва­чен­ный,

Я не буду боль­ше мо­ло­дым.

Ты те­перь не так уж бу­дешь бить­ся,

Серд­це, тро­ну­тое хо­лод­ком,

И стра­на берёзо­во­го ситца

Не за­ма­нит шлять­ся бо­си­ком.

Дух бро­дя­жий! ты все реже, реже

Рас­ше­ве­ли­ва­ешь пла­мень уст.

О, моя утра­чен­ная све­жесть,

Буй­ство глаз и по­ло­во­дье чувств.

Я те­перь ску­пее стал в же­ла­ньях,

Жизнь моя? иль ты при­сни­лась мне?

Слов­но я ве­сен­ней гул­кой ранью

Про­ска­кал на ро­зо­вом коне.

Все мы, все мы в этом мире тлен­ны,

Тихо льет­ся с клёнов ли­стьев медь...

Будь же ты вовек бла­го­сло­вен­но,

Что при­шло про­цвесть и уме­реть.

Не думай о се­кун­дах свы­со­ка.

На­сту­пит время, сам поймёшь, на­вер­ное, —

сви­стят они,

как пули у виска,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния.

У каж­до­го мгно­ве­нья свой резон,

свои ко­ло­ко­ла,

своя от­ме­ти­на,

Мгно­ве­нья раз­да­ют — кому позор,

кому бес­сла­вье, а кому бес­смер­тие.

Мгно­ве­ния спрес­со­ва­ны в года,

Мгно­ве­ния спрес­со­ва­ны в сто­ле­тия.

И я не по­ни­маю ино­гда,

где пер­вое мгно­ве­нье,

где по­след­нее.

Из кро­хот­ных мгно­ве­ний со­ткан дождь.

Течёт с небес вода обык­но­вен­ная.

И ты порой почти пол­жиз­ни ждёшь,

когда оно придёт, твоё мгно­ве­ние.

Придёт оно, боль­шое, как гло­ток,

гло­ток воды во время зноя лет­не­го.

А в общем,

надо про­сто пом­нить долг

от пер­во­го мгно­ве­нья

до по­след­не­го.

Не думай о се­кун­дах свы­со­ка.

На­сту­пит время, сам поймёшь, на­вер­ное, —  

сви­стят они,

как пули у виска,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния.

В этом доме опу­сте­лом

Лишь по­до­бье ти­ши­ны.

Тень, остав­лен­ная телом,

Бро­дит зыбко вдоль стены.

Чуть стру­ит­ся в длин­ных што­рах  

Дух тепла  — бро­дя­чий дух.

Пе­ре­хо­дит в скрип и шорох

Не­до­ска­зан­ное вслух.

И спо­хва­тишь­ся порою,

И найдёшь в своей судь­бе:

Будто всё твоё с тобою,

Да не весь ты при себе.

Время серд­ца не об­ма­нет:

Где ни стран­ствуй, от­лу­чась,

Лишь силь­ней к себе по­тя­нет

Та, остав­лен­ная, часть.

Лю­бить Рос­сию не­лег­ко,

она  — в уха­бах и тран­ше­ях

и в за­па­хах боёв про­шед­ших,

как там война ни да­ле­ко.

Но, хоть воз­даст­ся, может быть,  

лю­бо­вью за лю­бовь едва ли,

без­мер­ная, как эти дали,

не уста­ет душа лю­бить.

Стра­на, как ис­ти­на, одна,  —

она не ста­нет по­сто­рон­ней,

и бла­гост­ней, и про­торённей,

тебе до­ро­га не нужна.

И за­те­рять­ся стра­ха нет,

как не­за­мет­ная пес­чин­ка,

в глу­бин­ке го­ро­да, по­чин­ка,

села, разъ­ез­да, вёрст и лет.

От­чиз­ны мёд и мо­ло­ко

любую го­речь пе­ре­си­лят.

И сла­дост­но  — лю­бить Рос­сию,

хотя лю­бить и не­лег­ко.

Дай вы­стра­дать сти­хо­тво­ре­нье!

Дай вы­ша­гать его! Потом,

Как по­трясённое рас­те­нье,

Я буду ше­ле­стеть ли­стом.

Я толь­ко зав­тра буду ма­стер,

И толь­ко зав­тра я пойму,

Какое при­ва­ли­ло сча­стье

Глуп­цу, шуту, бог весть кому, —  

Боль­шую по­весть по­ко­ле­нья

Шеп­тать, на­щу­пы­вая звук,

Шеп­тать, дрожа от изум­ле­нья

И слёзы сли­зы­вая с губ.

Ну вот, я за­сы­паю на­ко­нец,

уткнув­шись в бок отцу, ещё отец

чи­та­ет: «вы­хо­жу я на до­ро­гу».

Со­всем один? Мне пять не­пол­ных лет.  

Я про­сы­па­юсь, папы рядом нет,

и тихо так, и тлеет по­не­мно­гу

в окне звез­да, де­ре­вья за окном,

как страж­ни­ки, мой охра­ня­ют дом.

И не­ко­го бо­ять­ся мне, но всё же

со­всем один. Как бед­ный тот поэт.

Как мой отец. Мне пять не­пол­ных лет.

И все мы друг на друга так по­хо­жи.

Не тро­гай­те жанр,

Из­лу­ча­ю­щий жар.

По­ле­нья рас­суд­ка в пы­ла­нье на­пе­ва.

По­верь­те, про­верь­те — по­э­зия шар,

По­едешь на­пра­во — при­е­дешь на­ле­во.

В ней ясный не­ясен

И глу­пый не­глуп.

В ней чув­ство и мысль —

Слов­но конь и под­пру­га.

По­верь­те, про­верь­те — по­э­зия куб

Той ком­на­ты, где вы лю­би­ли друг друга.  

Про­сто­го ку­ми­ра себе со­тво­рю —

Слеза на щеке — вот её от­кро­ве­нье.

По­э­зия — угол, я вам го­во­рю,

Где редко, но мы пре­кло­ня­ем ко­ле­ни.

До­во­ди­лось нам сни­мать­ся

И на сним­ках улы­бать­ся

Перед ста­рым ап­па­ра­том

Под на­зва­ньем «фо­то­кор»,

Чтобы наши све­то­те­ни

Сквозь во­ен­ные ме­те­ли

В дом ро­ди­мый до­ле­те­ли

Под ро­ди­тель­ский над­зор.

Так сто­я­ли мы с дру­зья­ми

В пе­ре­ры­вах меж боями.

Су­хо­пу­тьем и мо­ря­ми

Шли, куда велел при­каз.

Встань, фо­то­граф, в се­ре­дин­ку  

И сними нас всех в об­ним­ку:

Может быть, на этом сним­ке

Вме­сте мы в по­след­ний раз.

Кто-ни­будь потом вгля­дит­ся

В наши судь­бы, в наши лица,

В ту во­ен­ную стра­ни­цу,

Что ухо­дит за кор­мой.

И оста­лись годы эти

В уни­бро­ме, в бром­порт­ре­те,

В фо­то­гра­фи­ях на па­мять

Для от­чиз­ны до­ро­гой.

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одно за­бо­той боле —

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,  

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Жизнь! Не­ча­ян­ная ра­дость.

Сча­стье, вы­пав­шее мне.

Зорь ве­чер­няя про­хлад­ность,  

Белый иней на стер­не.

И война, и лютый голод.

И тайга — си­бир­ский бор.

И ко­лю­чий, жгу­чий холод

Ле­дя­ных гра­нит­ных гор.

Всяко было, труд­но было

На земле твоих дорог.

Было так, что ухо­ди­ла

И сама ты из-⁠под ног.

Как бы ни было тре­вож­но,

Го­во­рил себе: дер­жись!

Ведь иначе не­воз­мож­но,

По­то­му что это — жизнь.

Всё приму, что мчит­ся мимо

По до­ро­гам бытия...

Жаль, что ты не­по­вто­ри­ма,

Жизнь пре­крас­ная моя.

Я ветвь мень­шая от ство­ла Рос­сии,

Я плоть ее, и до лист­вы моей

До­хо­дят жилы влаж­ные, сталь­ные,

Льня­ные, кро­вя­ные, ко­стя­ные,

Пря­мые про­дол­же­ния кор­ней.

Есть вы­со­ты вла­сти­тель­ная тяга,

И по­то­му бес­смер­тен я, пока...

Течет по жилам — боль моя и благо —

Клю­чей под­зем­ных ле­дя­ная влага,

Все эр и эль свя­то­го языка.

Я при­зван к жизни кро­вью всех рож­де­ний  

И всех смер­тей, я жил во вре­ме­на,

Когда на­ро­да безы­мян­ный гений

Немую плоть пред­ме­тов и яв­ле­ний

Оду­шев­лял, даруя имена.

Его сло­варь от­крыт во всю стра­ни­цу,

От об­ла­ков до глу­би­ны зем­ной.

— Ра­зум­ной речи на­учить си­ни­цу

И лист еди­ный за­ро­нить в кри­ни­цу,

Зе­ле­ный, рдя­ный, ржа­вый, зо­ло­той...

Са­жусь на коня во­ро­но­го —

Про­но­сит­ся ты­ся­ча лет.

Копыт не до­го­нят под­ко­вы,

Луна не на­стиг­нет рас­свет.

Со­кры­ты свя­тые обеты

Зем­ным и не­бес­ным хол­мом.  

Но рва­ное знамя по­бе­ды

Я вынес на теле моём.

Я вынес пути и пе­ча­ли,

Чтоб позд­ние дети могли

Ла­тать им ве­ли­кие дали

И дыры рос­сий­ской земли.

Жди меня, и я вер­нусь.

Толь­ко очень жди,

Жди, когда на­во­дят грусть

Жел­тые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда дру­гих не ждут,

По­за­быв вчера.

Жди, когда из даль­них мест

Писем не при­дет,

Жди, когда уж на­до­ест

Всем, кто вме­сте ждет.

Жди меня, и я вер­нусь,

Не желай добра

Всем, кто знает на­и­зусть,

Что за­быть пора.

Пусть по­ве­рят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть дру­зья уста­нут ждать,  

Сядут у огня,

Вы­пьют горь­кое вино

На помин души...

Жди. И с ними за­од­но

Вы­пить не спеши.

Жди меня, и я вер­нусь,

Всем смер­тям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Ска­жет:  — По­вез­ло.

Не по­нять, не ждав­шим им,

Как среди огня

Ожи­да­ни­ем своим

Ты спас­ла меня.

Как я выжил, будем знать

Толь­ко мы с тобой, —

Про­сто ты умела ждать,

Как никто дру­гой.

За­пла­чет ивол­га, и за­цветёт жас­мин.

И до­га­да­ешь­ся: ты в мире не один.

Так тишь ко­ло­дез­на. Так вёдро глу­бо­ко.

Гроза про­мча­лась — и про­кис­ло мо­ло­ко.

И дуб стру­я­щий­ся, во­брав­ший не­бо­свод,

как конь от мух, лист­вою ниж­нею прядёт.

Живи как мо­жет­ся, вды­хай до ло­мо­ты

озон жас­ми­но­вый и бан­ный дух тщеты!

Тебе ли не было от­пу­ще­но с лих­вой?

Так слу­шай: ивол­га кри­чит над го­ло­вой...  

Да сбу­дет­ся лю­бовь,

про­ни­зан­ная све­том!

Зве­ня­щая над веком,

да здрав­ству­ет

лю­бовь!

Ко­то­рой всё

дано:

и муки,

и го­ре­нье!

Ко­то­рая давно

пе­ре­шаг­ну­ла время!

Пе­ре­нес­лась в по­ры­ве

в гря­ду­щее Земли...

Не мы

её от­кры­ли.

Не мы

изоб­ре­ли.

Но всё равно,

смот­ри!

Судь­бою ста­но­вясь,

она за­стиг­ла

нас!

Она за­стиг­ла

вас,

далёкие мои!

Всё по­вто­рит­ся вновь!

И ахнет че­ло­век —

хо­лод­ным

ста­нет

зной!

Го­ря­чим

будет

снег!

Придёт пора цве­тов,

брус­ни­ки и гри­бов...

Спа­си­бо, жизнь,

за то,

что я узнал

лю­бовь!

Её все­силь­ный гнев

без­вре­ме­нья

страш­ней.

За­пре­ты,

по­блед­нев,

скло­ня­ют­ся пред ней!

Она царит вы­со­ко.

Над ней

дожди зве­нят.

Её не­внят­ный шёпот

слыш­нее

ка­но­над!

Да здрав­ству­ет

лю­бовь,

про­ни­зан­ная све­том!

Да здрав­ству­ет

лю­бовь,

об­няв­ша­я­ся с веком!

Пусть

в каж­дом новом дне —

чиста и не­по­кор­на —

лю­бовь

идёт ко мне,

идёт,

как песня к горлу!

Как вёсны меж собою схожи:

И звон ручьёв, и ти­ши­на...

Но по­че­му же всё до­ро­же

Вновь при­хо­дя­щая весна?

Когда из дому утром вый­дешь

В лучи и пти­чью ку­терь­му,

Вдруг мир по-⁠но­во­му уви­дишь,

Ещё не зная, по­че­му.

И бес­при­чин­ное ве­се­лье

В тебя все­ля­ет­ся тогда.

Ты сам ста­но­вишь­ся ве­сен­ним,

Как это небо и вода.

Хочу весёлым ле­до­хо­дом

Прой­тись по соб­ствен­ной судь­бе.  

Или, по­доб­но веш­ним водам,

Смыть всё от­жив­шее в себе.

Све­ти­лась яб­ло­ня в саду

За три ми­ну­ты до рас­све­та.

В тени ракит ку­па­ло лето

Кув­шин­ки жёлтые в пруду.

Иг­ра­ла рыба в глу­би­не

На пер­ла­мут­ро­вой сви­ре­ли,

И ка­мы­ши чуть слыш­но пели,

И под­пе­вать хо­те­лось мне.

Зве­нел ко­ма­рик у виска

О чём-⁠то бес­ко­неч­но важ­ном...

И это было не од­на­ж­ды,

И те же плыли об­ла­ка...

Упало яб­ло­ко  — пора  —

И ветка, охнув, рас­пря­ми­лась...

И, тор­же­ствуя, жизнь про­дли­лась  

За три ми­ну­ты до утра.

Слава тебе, под­не­бес­ный

Ра­дост­ный крат­кий покой!

Сол­неч­ный блеск твой чу­дес­ный  

С нашей иг­ра­ет рекой,

С рощей иг­ра­ет баг­ря­ной,

С рос­сы­пью ягод в сенях,

Слов­но бы празд­ник на­гря­нул

На зла­то­гри­вых конях!

Ра­ду­юсь гром­ко­му лаю,

Ли­стьям, ко­ро­ве, грачу,

И ни­че­го не желаю,

И ни­че­го не хочу!

И ни­ко­му не из­вест­но

То, что, с зимой го­во­ря,

В без­дне та­ит­ся не­бес­ной

Ветер и грусть ок­тяб­ря...

Косым, стре­ми­тель­ным углом

И вет­ром, ре­жу­щим глаза,

Пе­ре­ло­мив­шей­ся вет­лой

На землю па­да­ла гроза.

И, гро­мом воз­ве­стив весну,

Она зве­не­ла по траве,

С раз­ма­ху вы­ши­бая дверь

В стре­ми­тель­ность и кру­тиз­ну.  

И вниз. К об­ры­ву. Под уклон.

К воде. К бе­сед­ке из на­дежд,

Где столь­ко вы­мок­ло одежд,

На­дежд и песен утек­ло.

Далёко, может быть, в края,

Где де­вуш­ка живёт моя.

Но, сосен мир­ные ряды

Вы­со­кой силой рас­ка­чав,

Вдруг за­дох­ну­лась и в кусты

Упала вы­вод­ком гал­чат.

И люди вышли из квар­тир,

Уста­ло вы­сох­ла трава.

И снова тишь. И снова мир.

Как рав­но­ду­шье, как овал.

Я с дет­ства не любил овал!

Я с дет­ства угол ри­со­вал!

Все цветы на пер­вый слух мол­чат:

Там, в лесу, и даль­ше, за ручьём...

Все цветы — на пер­вый слух — мол­чат,  

Если их не спро­сишь ни о чём.

Да, но ветер, пчёлы и роса,

Чуть ка­са­ясь их рас­кры­тых ртов,

Ка­жет­ся, любые го­ло­са

Могут сде­лать го­ло­сом цве­тов.

Но кув­шин­ка мол­ча­ли­вей всех.

Сколь­ко ни стою на бе­ре­гу, —

Но кув­шин­ка мол­ча­ли­вей всех, —

Я её рас­слы­шать не могу.

Горло ль ей сда­ви­ла глу­би­на?

Тайна ль тайн под ней по­гре­бе­на?

Но кув­шин­ка мол­ча­ли­вей всех:

Все поют — мол­чит она одна.

Я плу­та­ла у тяжёлых вод,

Я ста­ра­лась к ней найти под­ход —

Всё на­прас­но: пол­чи­ще болот,

Как на грех, кув­шин­ку сте­режёт.

Пол­чи­ще болот-⁠бо­ро­да­чей,

Ско­пи­ще чу­до­вищ­ных ночей,

Сонмы сов, бес­сон­ных, как на грех...

О! Кув­шин­ка Мол­ча­ли­вей всех.

Ге­ро­ев рож­да­ет горе

С его по­ло­же­ньем сквер­ным:

До­ста­точ­но было ге­ро­ев

В без­ра­дост­ном сорок пер­вом!..  

Увы! Од­но­го ге­ро­из­ма

Для вес­кой по­бе­ды мало —

По­тре­бо­ва­лись ме­ха­низ­мы

Осмыс­лен­но­го ме­тал­ла.

Наука, ломая и строя,

Ре­ша­ет любое сра­же­нье,

Но точ­ной на­у­кой герои

Не сняты с во­ору­же­нья!..

Ге­ро­ев рож­да­ет сча­стье,

Ге­ро­ев рож­да­ет бо­гат­ство —

Герои спо­соб­ны умчать­ся

В кос­ми­че­ское про­стран­ство!

Когда на пути бла­го­род­ном

Ве­ли­кое и уда­лое,

То к по­дви­гам новым при­год­ны

Герои, и толь­ко герои!

Му­зы­кант играл на скрип­ке, я в глаза ему гля­дел,

Я не то чтоб лю­бо­пыт­ство­вал — я по небу летел.

Я не то чтобы от скуки, я на­де­ял­ся по­нять,

Как умеют эти руки эти звуки из­вле­кать

Из какой-⁠то де­ре­вяш­ки, из каких-⁠то блед­ных жил,

Из какой-⁠то там фан­та­зии, ко­то­рой он слу­жил.

А ещё ведь надо в душу к нам про­ник­нуть и под­жечь.

А чего с ней це­ре­мо­нить­ся, чего её бе­речь.

Счаст­лив дом, где пенье скрип­ки на­став­ля­ет нас на путь.

И все­ля­ет в нас на­деж­ду; осталь­ное — как-⁠ни­будь.

Счаст­лив ин­стру­мент, при­жа­тый к уг­ло­ва­то­му плечу,

По чьему бла­го­сло­ве­нию я по небу лечу.

Счаст­лив тот, чей путь не­до­лог, паль­цы злы, смы­чок остёр,  

Му­зы­кант, со­ору­див­ший из души моей костёр.

А душа, уж это точно, ежели обо­жже­на,

Спра­вед­ли­вей, ми­ло­серд­нее и пра­вед­ней она.

Ещё не цар­ству­ет река,

Но синий лёд она уж топит;

Ещё не тают об­ла­ка,

Но снеж­ный кубок солн­цем допит.  

Через при­тво­рен­ную дверь

Ты серд­це ше­ле­стом тре­во­жишь...

Ещё не лю­бишь ты, но верь:

Не по­лю­бить уже не мо­жешь...

О Пол­день, ты идёшь в му­чи­тель­ной тоске

Бла­го­сло­вить огнём те бе­ре­га пу­стые,

Где лодки белые и сети зо­ло­тые

Ле­ни­во све­тят­ся на сол­неч­ном песке.

Но в синих су­мер­ках ты душен и тяжёл —

За го­лу­бую соль ухо­дишь дым­ной глы­бой,

Чтоб ветер, пах­ну­щий смо­лой и све­жей рыбой,  

Ла­до­нью влаж­ною по бе­ре­гу провёл.

Про­мок­нешь — не вы­су­шит этот огонь,

мал или велик.

Не смо­жет со­греть он и каплю воды —

мал или велик.

Но пти­цею в небе он может па­рить,

а может и лод­кою по морю плыть...

Лю­бо­вью все на­зы­ва­ют его —

и мал, и велик.

Дождю не за­лить его, этот огонь,

вет­рам его не за­дуть;

но может по­гас­нуть он сам по себе —

об этом не по­за­будь.

Ско­рее не пламя, а от­блеск звез­ды,

но знай, что на­де­лать он может беды.

Лю­бо­вью все на­зы­ва­ют его —

с ним осто­ро­жен будь.

Лю­бовь, моя ло­доч­ка, не утони —

море часто штор­мит...

Лю­бовь, моя птица, крыла не сло­май —  

где-то гроза гре­мит...

Хоть я ни­че­го и не жду от тебя,

но мне без тебя и земля — не земля...

Смот­ри, не по­гас­ни же, мой огонёк, —

быст­ро время летит!

Для меня эта ночь вне за­ко­на.

Я пишу — по ночам боль­ше тем.

Я хва­та­юсь за диск те­ле­фо­на

И на­би­раю веч­ное ноль семь.

«Де­вуш­ка, здрав­ствуй­те! Как вас звать?» — «Тома.

Семь­де­сят вто­рая!» Жду, ды­ха­нье затая...

«Быть не может, по­вто­ри­те, я уве­рен — дома!

Вот уже от­ве­ти­ли...

Ну, здрав­ствуй, — это я!»

Эта ночь для меня вне за­ко­на.

Я не сплю, я кричу: «По­ско­рей!»

По­че­му мне в кре­дит, по та­ло­ну

Пред­ла­га­ют лю­би­мых людей?

«Де­вуш­ка! Слу­шай­те! Семь­де­сят вто­рая!

Не могу до­ждать­ся, и часы мои стоят...

К дья­во­лу все линии — я зав­тра уле­таю!

Вот уже от­ве­ти­ли...

Ну, здрав­ствуй, — это я!»

Те­ле­фон для меня, как икона,

Те­ле­фон­ная книга — три­птих,

Стала те­ле­фо­нист­ка ма­дон­ной,

Рас­сто­я­нья на миг со­кра­тив.

«Де­вуш­ка, милая! Я прошу — про­дли­те!

Вы те­перь, как ангел, — не схо­ди­те ж с ал­та­ря!

Самое глав­ное — впе­ре­ди, пой­ми­те...

Вот уже от­ве­ти­ли...

Ну, здрав­ствуй, — это я!»

Что, опять по­вре­жде­нье на трас­се?

Что, реле там с ячей­кой шалят?

Всё равно — буду ждать — я со­гла­сен

На­чи­нать каж­дый вечер с нуля!

«Ноль семь, здрав­ствуй­те! Снова я». — «Да что вам?»  

«Нет! Уже не нужно, — нужен город Ма­га­дан.

Не даю вам слова, что зво­нить не буду снова, —

Про­сто друг один — узнать, как он, бед­ня­га, там...»

Эта ночь для меня вне за­ко­на.

Ночи все у меня не для сна.

А усну — мне при­снит­ся ма­дон­на,

На кого-⁠то по­хо­жа она.

«Де­вуш­ка, милая! Снова я, Тома!

Не могу до­ждать­ся, жду, ды­ха­нье затая.

Да, меня. Ко­неч­но, я. Да, я! Ко­неч­но, дома!» —

«Вы­зы­ваю... От­ве­чай­те...» — «Здрав­ствуй, это я!»

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одной за­бо­той боле —  

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Клён ты мой опав­ший, клён за­ле­де­не­лый,

Что сто­ишь, на­гнув­шись, под ме­те­лью белой?  

Или что уви­дел? Или что услы­шал?

Слов­но за де­рев­ню по­гу­лять ты вышел.

И, как пья­ный сто­рож, выйдя на до­ро­гу,

Уто­нул в су­гро­бе, при­мо­ро­зил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-⁠то стал не­стой­кий,

Не дойду до дома с дру­же­ской по­пой­ки.

Там вон встре­тил вербу, там сосну при­ме­тил,

Рас­пе­вал им песни под ме­тель о лете.

Сам себе ка­зал­ся я таким же клёном,

Толь­ко не опав­шим, а вовсю зелёным.

И, утра­тив скром­ность, оду­рев­ши в доску,

Как жену чужую, об­ни­мал берёзку.

Опять над полем Ку­ли­ко­вым

Взо­шла и рас­то­чи­лась мгла,

И, слов­но об­ла­ком су­ро­вым,

Гря­ду­щий день за­во­лок­ла.

За ти­ши­ною не­про­буд­ной

За раз­ли­ва­ю­щей­ся мглой

Не слыш­но грома битвы чуд­ной,

Не видно мол­ньи бо­е­вой.

Но узнаю тебя, на­ча­ло

Вы­со­ких и мя­теж­ных дней!

Над вра­жьим ста­ном, как бы­ва­ло,

И плеск и трубы ле­бе­дей.

Не может серд­це жить по­ко­ем,

Не­да­ром тучи со­бра­лись.

До­спех тяжёл, как перед боем.

Те­перь твой час на­стал. — Мо­лись!  

...Мне голос был. Он звал утеш­но,

Он го­во­рил: «Иди сюда,

Оставь свой край глу­хой и греш­ный,  

Оставь Рос­сию на­все­гда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из серд­ца выну чёрный стыд,

Я новым име­нем по­крою

Боль по­ра­же­ний и обид».

Но рав­но­душ­но и спо­кой­но

Ру­ка­ми я за­мкну­ла слух,

Чтоб этой речью не­до­стой­ной

Не осквер­нил­ся скорб­ный дух.

...Мне голос был. Он звал утеш­но,

Он го­во­рил: «Иди сюда,

Оставь свой край глу­хой и греш­ный,  

Оставь Рос­сию на­все­гда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из серд­ца выну чёрный стыд,

Я новым име­нем по­крою

Боль по­ра­же­ний и обид».

Но рав­но­душ­но и спо­кой­но

Ру­ка­ми я за­мкну­ла слух,

Чтоб этой речью не­до­стой­ной

Не осквер­нил­ся скорб­ный дух.

О, не­по­дат­ли­вый язык!

Чего бы по­про­сту — мужик,

Пойми, певал и до меня:

«Рос­сия, ро­ди­на моя!»

Но и с ка­луж­ско­го холма

Мне от­кры­ва­ла­ся она —

Даль, три­де­вя­тая земля!

Чуж­би­на, ро­ди­на моя!

Даль, при­рождённая, как боль,

На­столь­ко ро­ди­на и столь —

Рок, что по­всю­ду, через всю

Даль — всю её с собой несу!

Даль, от­да­лив­шая мне близь,

Даль, го­во­ря­щая: «Вер­нись Домой!»   

Со всех — до гор­них звезд —

Меня сни­ма­ю­щая с мест!

Не­да­ром, го­лу­бей воды,

Я далью об­да­ва­ла лбы.

Ты! Сей руки своей ли­шусь, —

Хоть двух! Гу­ба­ми под­пи­шусь

На плахе: рас­прь моих земля —

Гор­ды­ня, ро­ди­на моя!

Быть зна­ме­ни­тым не­кра­си­во,

Не это поды­ма­ет ввысь.

Не надо за­во­дить ар­хи­ва,

Над ру­ко­пи­ся­ми тря­стись.

Цель твор­че­ства — са­мо­от­да­ча,

А не шу­ми­ха, не успех.

По­зор­но, ни­че­го не знача,

Быть прит­чей на устах у всех.

Но надо жить без са­мо­зван­ства,

Так жить, чтобы в конце кон­цов

При­влечь к себе лю­бовь про­стран­ства,  

Услы­шать бу­ду­ще­го зов.

И надо остав­лять про­бе­лы

В судь­бе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчёрки­вая на полях.

И оку­нать­ся в не­из­вест­ность,

И пря­тать в ней свои шаги,

Как пря­чет­ся в ту­ма­не мест­ность,

Когда в ней не ви­дать ни зги.

Дру­гие по жи­во­му следу

Прой­дут твой путь за пядью пядь,

Но по­ра­же­нья от по­бе­ды

Ты сам не дол­жен от­ли­чать.

И дол­жен ни еди­ной доль­кой

Не от­сту­пать­ся от лица,

Но быть живым, живым и толь­ко,

Живым и толь­ко до конца.

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одно за­бо­той боле —

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,  

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Мы те­перь ухо­дим по­не­мно­гу

В ту стра­ну, где тишь и бла­го­дать.

Может быть, и скоро мне в до­ро­гу

Брен­ные по­жит­ки со­би­рать. 

Милые бе­ре­зо­вые чащи!

Ты, земля! И вы, рав­нин пески!

Перед этим сон­мом ухо­дя­щим

Я не в силах скрыть своей тоски.

Слиш­ком я любил на этом свете

Все, что душу об­ле­ка­ет в плоть.

Мир оси­нам, что, рас­ки­нув ветви,

За­гля­де­лись в ро­зо­вую водь.

Много дум я в ти­ши­не про­ду­мал,

Много песен про себя сло­жил,

И на этой на земле угрю­мой

Счаст­лив тем, что я дышал и жил.

Счаст­лив тем, что це­ло­вал я жен­щин,

Мял цветы, ва­лял­ся на траве,

И зве­рье, как бра­тьев наших мень­ших,  

Ни­ко­гда не бил по го­ло­ве.

Знаю я, что не цве­тут там чащи

Не зве­нит ле­бя­жьей шеей рожь.

От­то­го пред сон­мом ухо­дя­щим

Я все­гда ис­пы­ты­ваю дрожь.

Знаю я, что в той стра­не не будет

Этих нив, зла­тя­щих­ся во мгле.

От­то­го и до­ро­ги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Ты и во сне не­обы­чай­на.

Твоей одеж­ды не кос­нусь.

Дрем­лю — и за дре­мо­той тайна,

И в тайне — ты по­чи­ешь, Русь.

Русь, опо­я­са­на ре­ка­ми

И де­бря­ми окру­же­на,

С бо­ло­та­ми и жу­рав­ля­ми,

И с мут­ным взо­ром кол­ду­на,

Где раз­но­ли­кие на­ро­ды

Из края в край, из дола в дол

Ведут ноч­ные хо­ро­во­ды

Под за­ре­вом го­ря­щих сел.

Где ве­ду­ны с во­ро­же­я­ми

Ча­ру­ют злаки на полях,

И ведь­мы те­шат­ся с чер­тя­ми

В до­рож­ных сне­го­вых стол­бах.

Где буйно за­ме­та­ет вьюга

До крыши — утлое жилье,

И де­вуш­ка на злого друга

Под сне­гом точит лез­вее.

Где все пути и все рас­пу­тья

Живой клю­кой из­мож­де­ны,

И вихрь, сви­стя­щий в голых пру­тьях,  

Поет пре­да­нья ста­ри­ны...

Так — я узнал в моей дре­мо­те

Стра­ны ро­ди­мой ни­ще­ту,

И в лос­ку­тах ее лох­мо­тий

Души скры­ваю на­го­ту.

Тропу пе­чаль­ную, ноч­ную

Я до по­го­ста про­топ­тал,

И там, на клад­би­ще ночуя,

По­дол­гу песни рас­пе­вал.

И сам не понял, не из­ме­рил,

Кому я песни по­свя­тил, 

В ка­ко­го бога страст­но верил,

Какую де­вуш­ку любил.

Живую душу ука­ча­ла,

Русь, на своих про­сто­рах, ты,

И вот — она не за­пят­на­ла

Пер­во­на­чаль­ной чи­сто­ты.

Дрем­лю — и за дре­мо­той тайна,

И в тайне по­чи­ва­ет Русь,

Она и в снах не­обы­чай­на.

Ее одеж­ды не кос­нусь.

Кто со­здан из камня, кто со­здан из глины, —  

А я се­реб­рюсь и свер­каю!

Мне дело — из­ме­на, мне имя — Ма­ри­на,

Я — брен­ная пена мор­ская.

Кто со­здан из глины, кто со­здан из плоти —

Тем гроб и над­гроб­ные плиты...

— В ку­пе­ли мор­ской кре­ще­на — и в по­ле­те

Своем — не­пре­стан­но раз­би­та!

Сквозь каж­дое серд­це, сквозь каж­дые сети

Про­бьет­ся мое свое­во­лье.

Меня — ви­дишь кудри бес­пут­ные эти? —

Зем­ною не сде­ла­ешь солью.

Дро­бясь о гра­нит­ные ваши ко­ле­на,

Я с каж­дой вол­ной — вос­кре­саю!

Да здрав­ству­ет пена — ве­се­лая пена —

Вы­со­кая пена мор­ская!

Гул затих. Я вышел на под­мост­ки.

При­сло­нясь к двер­но­му ко­ся­ку,

Я ловлю в да­ле­ком от­го­лос­ке,

Что слу­чит­ся на моем веку.

На меня на­став­лен су­мрак ночи

Ты­ся­чью би­нок­лей на оси. 

Если толь­ко можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо про­не­си.

Я люблю твой за­мы­сел упря­мый

И иг­рать со­гла­сен эту роль.

Но сей­час идет дру­гая драма,

И на этот раз меня уволь.

Но про­ду­ман рас­по­ря­док дей­ствий,

И не­от­вра­тим конец пути.

Я один, все тонет в фа­ри­сей­стве.

Жизнь про­жить — не поле пе­рей­ти.  

Вхожу я в тем­ные храмы,

Со­вер­шаю бед­ный обряд.

Там жду я Пре­крас­ной Дамы

В мер­ца­ньи крас­ных лам­пад.

В тени у вы­со­кой ко­лон­ны

Дрожу от скри­па две­рей.

А в лицо мне гля­дит, оза­рен­ный,

Толь­ко образ, лишь сон о Ней.

О, я при­вык к этим ризам

Ве­ли­ча­вой Веч­ной Жены!

Вы­со­ко бегут по кар­ни­зам

Улыб­ки, сказ­ки и сны.

О, Свя­тая, как лас­ко­вы свечи,

Как от­рад­ны Твои черты!

Мне не слыш­ны ни вздо­хи, ни речи,  

Но я верю: Милая — Ты.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все прой­дет, как с белых яб­лонь дым.  

Увя­да­нья зо­ло­том охва­чен­ный,

Я не буду боль­ше мо­ло­дым.

Ты те­перь не так уж бу­дешь бить­ся,

Серд­це, тро­ну­тое хо­лод­ком,

И стра­на бе­ре­зо­во­го ситца

Не за­ма­нит шлять­ся бо­си­ком.

Дух бро­дя­жий! ты все реже, реже

Рас­ше­ве­ли­ва­ешь пла­мень уст

О, моя утра­чен­ная све­жесть,

Буй­ство глаз и по­ло­во­дье чувств!

Я те­перь ску­пее стал в же­ла­ньях,

Жизнь моя, иль ты при­сни­лась мне?

Слов­но я ве­сен­ней гул­кой ранью

Про­ска­кал на ро­зо­вом коне.

Все мы, все мы в этом мире тлен­ны,

Тихо льет­ся с кле­нов ли­стьев медь...

Будь же ты вовек бла­го­сло­вен­но,

Что при­шло про­цвесть и уме­реть.

Вме­сто пись­ма

Дым та­бач­ный воз­дух выел.

Ком­на­та —

глава в кру­че­ны­хов­ском аде.

Вспом­ни —

за этим окном

впер­вые

руки твои, ис­ступ­лен­ный, гла­дил.

Се­год­ня си­дишь вот,

серд­це в же­ле­зе.

День еще —

вы­го­нишь,

может быть, из­ру­гав.

В мут­ной пе­ред­ней долго не вле­зет

сло­ман­ная дро­жью рука в рукав.

Вы­бе­гу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезум­люсь,

от­ча­я­ньем ис­се­чась.

Не надо этого,

до­ро­гая,

хо­ро­шая,

давай про­стим­ся сей­час.

Все равно

лю­бовь моя —

тяж­кая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бе­жа­ла б.

Дай в по­след­нем крике вы­ре­веть

го­речь оби­жен­ных жалоб.

Если быка тру­дом умо­рят —

он уйдет,

раз­ля­жет­ся в хо­лод­ных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и пла­чем не вы­мо­лишь отдых.  

За­хо­чет покоя устав­ший слон —

цар­ствен­ный ляжет в опо­жа­рен­ном песке.

Кроме любви твоей,

мне

нету солн­ца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта из­му­чи­ла,

он

лю­би­мую на день­ги б и славу вы­ме­нял,

а мне

ни один не ра­до­стен звон,

кроме звона тво­е­го лю­би­мо­го имени.

И в про­лет не бро­шусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над вис­ком на­жать.

Надо мною,

кроме тво­е­го взгля­да,

не власт­но лез­вие ни од­но­го ножа.

Зав­тра за­бу­дешь,

что тебя ко­ро­но­вал,

что душу цве­ту­щую лю­бо­вью выжег,

и су­ет­ных дней взме­тен­ный кар­на­вал

рас­треп­лет стра­ни­цы моих кни­жек...

Слов моих сухие ли­стья ли

за­ста­вят оста­но­вить­ся,

жадно дыша?

Дай хоть

по­след­ней неж­но­стью вы­сте­лить

твой ухо­дя­щий шаг.

Утром в ржа­ном за­ку­те,

Где зла­тят­ся ро­го­жи в ряд,

Се­ме­рых още­ни­ла сука,

Рыжих се­ме­рых щенят.

До ве­че­ра она их лас­ка­ла,

При­че­сы­вая язы­ком,

И стру­ил­ся сне­жок под­та­лый

Под теп­лым ее жи­во­том.

А ве­че­ром, когда куры

Об­си­жи­ва­ют ше­сток,

Вышел хо­зя­ин хму­рый,

Се­ме­рых всех по­клал в мешок. 

По су­гро­бам она бе­жа­ла,

По­спе­вая за ним бе­жать...

И так долго, долго дро­жа­ла

Воды не­за­мерз­шей гладь.

А когда чуть пле­лась об­рат­но,

Сли­зы­вая пот с боков,

По­ка­зал­ся ей месяц над хатой

Одним из ее щен­ков.

В синюю высь звон­ко

Гля­де­ла она, скуля,

А месяц сколь­зил тон­кий

И скрыл­ся за холм в полях.

И глухо, как от по­дач­ки,

Когда бро­сят ей ка­мень в смех,  

По­ка­ти­лись глаза со­ба­чьи

Зо­ло­ты­ми звез­да­ми в снег.

В гор­ни­це моей свет­ло —

Это от ноч­ной звез­ды,

Ма­туш­ка возь­мет ведро,

Молча при­не­сет воды.

Крас­ные цветы мои

В са­ди­ке за­вя­ли все,

Лодка на реч­ной мели

Скоро до­гни­ет со­всем.

Дрем­лет на стене моей

Ивы кру­жев­ная тень,

Зав­тра у меня под ней

Будет хло­пот­ли­вый день:  

Буду по­ли­вать цветы,

Ду­мать о своей судь­бе,

Буду до ноч­ной звез­ды

Лодку ма­сте­рить себе.

Через час от­сю­да в чи­стый пе­ре­улок

вы­те­чет по че­ло­ве­ку ваш обрюзг­ший жир,

а я вам от­крыл столь­ко сти­хов шка­ту­лок,

я — бес­цен­ных слов мот и тран­жир.

Вот вы, муж­чи­на, у вас в усах ка­пу­ста

где-⁠то не­до­ку­шан­ных, не­до­еден­ных щей;

вот вы, жен­щи­на, на вас бе­ли­ла густо,

вы смот­ри­те уст­ри­цей из ра­ко­вин вещей.

Все вы на ба­боч­ку по­э­ти­но­го серд­ца

взгро­моз­ди­тесь, гряз­ные, в ка­ло­шах и без калош.  

Толпа озве­ре­ет, будет те­реть­ся,

още­ти­нит ножки сто­гла­вая вошь.

А если се­год­ня мне, гру­бо­му гунну,

крив­лять­ся перед вами не за­хо­чет­ся — и вот

я за­хо­хо­чу и ра­дост­но плюну,

плюну в лицо вам

я — бес­цен­ных слов тран­жир и мот.

Сып­лет дож­дик боль­шие го­ро­ши­ны,

Рвет­ся ветер, и даль не­чи­ста.

За­кры­ва­ет­ся то­поль взъеро­шен­ный

Се­реб­ри­стой из­нан­кой листа.

Но взгля­ни: сквозь от­вер­стие об­ла­ка,  

Как сквозь арку из ка­мен­ных плит,

В это цар­ство ту­ма­на и мо­ро­ка

Пер­вый луч, про­би­ва­ясь, летит.

Зна­чит, даль не навек за­на­ве­ше­на

Об­ла­ка­ми, и, зна­чит, не зря,

Слов­но де­вуш­ка, вспых­нув, оре­ши­на

За­си­я­ла в конце сен­тяб­ря.

Вот те­перь, жи­во­пи­сец, вы­хва­ты­вай

Кисть за ки­стью, и на по­лот­не

Зо­ло­той, как огонь, и гра­на­то­вой

На­ри­суй эту де­вуш­ку мне.

На­ри­суй, слов­но де­рев­це, зыб­кую

Мо­ло­дую ца­рев­ну в венце

С бес­по­кой­но сколь­зя­щей улыб­кою

На за­пла­кан­ном юном лице.

Рождённые в года глу­хие

Пути не пом­нят сво­е­го.

Мы — дети страш­ных лет Рос­сии —

За­быть не в силах ни­че­го.

Ис­пе­пе­ля­ю­щие годы!

Безумья ль в вас, на­деж­ды ль весть?  

От дней войны, от дней сво­бо­ды —

Кро­ва­вый от­свет в лицах есть.

Есть не­мо­та — то гул на­ба­та

За­ста­вил за­гра­дить уста.

В серд­цах, вос­тор­жен­ных когда-то.

Есть ро­ко­вая пу­сто­та.

И пусть над нашим смерт­ным ложем

Взовьётся с кри­ком во­роньё, —

Те, кто до­стой­ней. Боже, Боже,

Да узрят цар­ствие твоё!

Гре­мит и гре­мит войны ба­ра­бан.

Зовёт же­ле­зо в живых вты­кать.

Из каж­дой стра­ны

за рабом раба

бро­са­ют на сталь штыка.

За что?

Дро­жит земля

го­лод­на,

раз­де­та.

Вы­па­ри­ли че­ло­ве­че­ство кро­ва­вой баней

толь­ко для того, чтоб кто-⁠то

где-⁠то

раз­жил­ся Ал­ба­ни­ей.

Сце­пи­лась злость че­ло­ве­чьих свор,

па­да­ет на мир за уда­ром удар

толь­ко для того,

чтоб бес­плат­но

Бос­фор

про­хо­ди­ли чьи-⁠то суда. Скоро у мира

не оста­нет­ся не­по­ло­ман­но­го ребра.

И душу вы­та­щат.

И рас­топ­чут там её

толь­ко для того,

чтоб кто-то

к рукам при­брал

Ме­со­по­та­мию.

Во имя чего

сапог

землю рас­тап­ты­ва­ет скри­пящ и груб?

кто над небом боёв —

сво­бо­да?

Бог?

Рубль!

Когда же вста­нешь во весь свой рост ты,

от­да­ю­щий жизнь свою им?

Когда же в лицо им бро­сишь во­прос: за что воюем?  

По­э­зия темна, в сло­вах не­вы­ра­зи­ма:

Как взвол­но­вал меня вот этот дикий скат.

Пу­стой крем­ни­стый дол, загон ове­чьих стад,

Пас­ту­ше­ский костёр и горь­кий запах дыма!

Тре­во­гой стран­ною и ра­до­стью то­ми­мо,

Мне серд­це го­во­рит: «Вер­нись, вер­нись назад!»

Дым на меня пах­нул, как слад­кий аро­мат,

И с за­ви­стью, с тос­кой я про­ез­жаю мимо.

По­э­зия не в том, со­всем не в том, что свет

По­э­зи­ей зовет. Она в моём на­след­стве.

Чем я бо­га­че им, тем боль­ше я поэт.

Я го­во­рю себе, по­чу­яв тёмный след

Того, что пра­щур мой вос­при­нял в древ­нем дет­стве:  

— Нет в мире раз­ных душ и вре­ме­ни в нём нет!

Звез­доч­ки ясные, звез­ды вы­со­кие!

Что вы хра­ни­те в себе, что скры­ва­е­те?

Звез­ды, та­я­щие мысли глу­бо­кие,

Силой какою вы душу пле­ня­е­те?

Ча­стые звёздоч­ки, звёздоч­ки тес­ные!

Что в вас пре­крас­но­го, что в вас мо­гу­че­го?  

Чем увле­ка­е­те, звез­ды не­бес­ные.

Силу ве­ли­кую зна­ния жгу­че­го?

И по­че­му так, когда вы си­я­е­те,

Ма­ни­те в небо, в объ­я­тья ши­ро­кие?

Смот­ри­те нежно так, серд­це лас­ка­е­те,

Звёзды не­бес­ные, звёзды далёкие!

О сча­стье мы все­гда лишь вспо­ми­на­ем.

А сча­стье всюду. Может быть, оно —

Вот этот сад осен­ний за са­ра­ем

И чи­стый воз­дух, лью­щий­ся в окно.

В без­дон­ном небе лёгким белым краем

Встаёт, сияет об­ла­ко. Давно

Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,  

А сча­стье толь­ко зна­ю­щим дано.

Окно от­кры­то. Писк­ну­ла и села

На под­окон­ник птич­ка. И от книг

Уста­лый взгляд я от­во­жу на миг.

День ве­че­ре­ет, небо опу­сте­ло.

Гул мо­ло­тил­ки слы­шен на гумне...

Я вижу, слышу, счаст­лив. Всё во мне.

Се­год­ня мне пись­ма не при­нес­ли:

Забыл он на­пи­сать или уехал;

Весна, как трель се­реб­ря­но­го смеха,

Ка­ча­ют­ся в за­ли­ве ко­раб­ли.

Се­год­ня мне пись­ма не при­нес­ли...

Он был со мной ещё со­всем не­дав­но,

Такой влюб­лен­ный, лас­ко­вый и мой,

Но это было белою зимой,

Те­перь весна, и грусть весны отрав­на,

Он был со мной ещё со­всем не­дав­но...

Я слышу: лёгкий тре­пет­ный смы­чок,

Как от пред­смерт­ной боли, бьётся, бьётся  

И страш­но мне, что серд­це разо­рвётся,

Не до­пи­шу я этих неж­ных строк...

Боль­шое озеро как блюдо.

За ним — скоп­ле­нье об­ла­ков,

На­гро­мождённых белой гру­дой

Су­ро­вых гор­ных лед­ни­ков.

По мере смены осве­ще­нья

И лес ме­ня­ет ко­ло­рит.

То весь горит, то чёрной тенью

На­сев­шей ко­по­ти по­крыт.

Когда в ис­хо­де дней дожд­ли­вых

Меж туч про­гля­нет си­не­ва,

Как небо празд­нич­но в про­ры­вах,  

Как тор­же­ства полна трава!

Сти­ха­ет ветер, даль рас­чи­стив,

Раз­ли­то солн­це по земле.

Про­све­чи­ва­ет зе­лень ли­стьев,

Как жи­во­пись в цвет­ном стек­ле.

В цер­ков­ной рос­пи­си окон­ниц

Так в веч­ность смот­рят из­нут­ри

В мер­ца­ю­щих вен­цах бес­сон­ниц

Свя­тые, схим­ни­ки, цари.

Как будто внут­рен­ность со­бо­ра —

Про­стор земли, и чрез окно

Далёкий от­го­ло­сок хора

Мне слы­шать ино­гда дано.

При­ро­да, мир, тай­ник все­лен­ной,

Я служ­бу дол­гую твою,

Объ­ятый дро­жью со­кро­вен­ной,

В сле­зах от сча­стья от­стою.

На меня на­це­ли­лась груша да черёмуха —

Силою рас­сып­ча­той бьёт в меня без про­ма­ха.

Кисти вме­сте с звёздами, звёзды вме­сте с ки­стя­ми, —  

Что за двое­вла­стье там? В чьём со­цве­тьи ис­ти­на?

С цвету ли, с раз­ма­ха ли — бьёт воз­душ­но-⁠це­лы­ми

В воз­дух, уби­ва­е­мый ки­сте­ня­ми бе­лы­ми.

И двой­но­го за­па­ха сла­дость не­ужив­чи­ва:

Бо­рет­ся и тя­нет­ся — сме­ша­на, об­рыв­чи­ва.

Я счаст­ли­ва жить об­раз­цо­во и про­сто —

Как солн­це, как ма­ят­ник, как ка­лен­дарь.

Быть свет­ской пу­стын­ни­цей строй­но­го роста,

Пре­муд­рой — как вся­кая Божия тварь.

Знать: дух — мой спо­движ­ник и дух  — мой во­жа­тый!  

Вхо­дить без до­кла­да, как луч и как взгляд.

Жить так, как пишу: об­раз­цо­во и сжато —

Как Бог по­ве­лел и дру­зья не велят.

Вхожу я в тёмные храмы,

Со­вер­шаю бед­ный обряд.

Там жду я Пре­крас­ной Дамы

В мер­ца­ньи крас­ных лам­пад.

В тени у вы­со­кой ко­лон­ны

Дрожу от скри­па две­рей.

А в лицо мне гля­дит, озарённый,

Толь­ко образ, лишь сон о Ней.

О, я при­вык к этим ризам

Ве­ли­ча­вой Веч­ной Жены!

Вы­со­ко бегут по кар­ни­зам

Улыб­ки, сказ­ки и сны.

О, Свя­тая, как лас­ко­вы свечи,

Как от­рад­ны Твои черты!

Мне не слыш­ны ни вздо­хи, ни речи,  

Но я верю: Милая — Ты.

Пе­ре­воз­чик-⁠во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой...

— Ты от­ку­да эту песню,

Мать, на ста­рость за­пас­ла

Не­от­ку­да — всё от­ту­да,

Где у ма­те­ри росла.

Всё из той своей ро­ди­мой

При­дне­пров­ской сто­ро­ны,

Из далёкой-⁠пре­далёкой

Де­ре­вен­ской ста­ри­ны.

Там счи­та­лось, что про­ща­лась

Навек с ма­те­рью род­ной,

Если замуж вы­хо­ди­ла

Девка на берег дру­гой.

Пе­ре­воз­чик-во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой.

Дав­ней мо­ло­до­сти слёзы,

Не до тех де­ви­чьих слёз,

Как иные пе­ре­во­зы

В жизни ви­деть при­ве­лось.

Как с земли род­но­го края

Вдаль спро­ва­ди­ла пора.

Там текла река дру­гая —

Шире на­ше­го Дне­пра.

В том краю леса тем­нее,

Зимы доль­ше и лютей,

Даже снег виз­жал боль­нее

Под по­ло­зья­ми саней.

Но была, пус­кай не пета,

Песня в па­мя­ти жива.

Были эти на край света

Завезённые слова.

Пе­ре­воз­чик-⁠во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой...

От­жи­тое — пе­ре­жи­то,

А с кого какой же спрос?

Да уже не­по­далёку

И по­след­ний пе­ре­воз.

Пе­ре­воз­чик-во­до­греб­щик,

Ста­ри­чок седой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой.

Дым та­бач­ный воз­дух выел.

Ком­на­та —

глава в кру­че­ны­хов­ском аде.

Вспом­ни —

за этим окном

впер­вые

руки твои, ис­ступлённый, гла­дил.

Се­год­ня си­дишь вот,

серд­це в же­ле­зе.

День ещё —

вы­го­нишь,

может быть, из­ру­гав.

В мут­ной пе­ред­ней долго не вле­зет

сло­ман­ная дро­жью рука в рукав.

Вы­бе­гу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезум­люсь,

от­ча­я­ньем ис­се­чась.

Не надо этого,

до­ро­гая,

хо­ро­шая,

дай про­стим­ся сей­час.

Всё равно

лю­бовь моя —

тяж­кая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бе­жа­ла б.

Дай в по­след­нем крике вы­ре­веть

го­речь оби­жен­ных жалоб.

Если быка тру­дом умо­рят —

он уйдёт,

раз­ля­жет­ся в хо­лод­ных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и пла­чем не вы­мо­лишь отдых.

За­хо­чет покоя устав­ший слон —

цар­ствен­ный ляжет в опо­жа­рен­ном песке.

Кроме любви твоей, мне

нету солн­ца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта из­му­чи­ла,

он

лю­би­мую на день­ги б и славу вы­ме­нял,

а мне

ни один не ра­до­стен звон,

кроме звона тво­е­го лю­би­мо­го имени.

И в пролёт не бро­шусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над вис­ком на­жать.

Надо мною,

кроме тво­е­го взгля­да,

не власт­но лез­вие ни од­но­го ножа.

Зав­тра за­бу­дешь,

что тебя ко­ро­но­вал,

что душу цве­ту­щую лю­бо­вью выжег,

и су­ет­ных дней взметённый кар­на­вал

рас­треп­лет стра­ни­цы моих кни­жек...

Слов моих сухие ли­стья ли

за­ста­вят оста­но­вить­ся,

жадно дыша?

Дай хоть

по­след­ней неж­но­стью вы­сте­лить

твой ухо­дя­щий шаг.

Я на­учи­лась про­сто, мудро жить,

Смот­реть на небо и мо­лить­ся Богу,

И долго перед ве­че­ром бро­дить,

Чтоб уто­мить не­нуж­ную тре­во­гу.

Когда шур­шат в овра­ге ло­пу­хи

И ник­нет гроздь ря­би­ны жёлто-⁠крас­ной,

Сла­гаю я весёлые стихи

О жизни тлен­ной, тлен­ной и пре­крас­ной.  

Я воз­вра­ща­юсь. Лижет мне ла­донь

Пу­ши­стый кот, мур­лы­ка­ет умиль­ней,

И яркий за­го­ра­ет­ся огонь

На ба­шен­ке озер­ной ле­со­пиль­ни.

Лишь из­ред­ка про­ре­зы­ва­ет тишь

Крик аиста, сле­тев­ше­го на крышу.

И если в дверь мою ты по­сту­чишь,

Мне ка­жет­ся, я даже не услы­шу.

Я на­учи­лась про­сто, мудро жить,

Смот­реть на небо и мо­лить­ся Богу,

И долго перед ве­че­ром бро­дить,

Чтоб уто­мить не­нуж­ную тре­во­гу.

Когда шур­шат в овра­ге ло­пу­хи

И ник­нет гроздь ря­би­ны жёлто-⁠крас­ной,

Сла­гаю я весёлые стихи

О жизни тлен­ной, тлен­ной и пре­крас­ной.  

Я воз­вра­ща­юсь. Лижет мне ла­донь

Пу­ши­стый кот, мур­лы­ка­ет умиль­ней,

И яркий за­го­ра­ет­ся огонь

На ба­шен­ке озер­ной ле­со­пиль­ни.

Лишь из­ред­ка про­ре­зы­ва­ет тишь

Крик аиста, сле­тев­ше­го на крышу.

И если в дверь мою ты по­сту­чишь,

Мне ка­жет­ся, я даже не услы­шу.

Ночь, улица, фо­нарь, ап­те­ка,

Бес­смыс­лен­ный и туск­лый свет.

Живи ещё хоть чет­верть века —

Всё будет так. Ис­хо­да нет.

Умрёшь — начнёшь опять сна­ча­ла,  

И по­вто­рит­ся всё, как встарь:

Ночь, ле­дя­ная рябь ка­на­ла,

Ап­те­ка, улица, фо­нарь.

Лю­бить иных — тяжёлый крест,

А ты пре­крас­на без из­ви­лин,

И пре­ле­сти твоей сек­рет

Раз­гад­ке жизни рав­но­си­лен.

Вес­ною слы­шен шорох снов

И ше­лест но­во­стей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воз­дух, бес­ко­ры­стен.  

Легко проснуть­ся и про­зреть,

Сло­вес­ный сор из серд­ца вы­трясть

И жить, не за­со­ря­ясь впредь,

Всё это — не боль­шая хит­рость.

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одно за­бо­той боле —

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,  

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Вот оно, глу­пое сча­стье,

С бе­лы­ми ок­на­ми в сад!

По пруду ле­бе­дем крас­ным

Пла­ва­ет тихо закат.

Здрав­ствуй, зла­тое за­ти­шье,  

С тенью берёзы в воде!

Га­ло­чья стая на крыше

Слу­жит ве­чер­ню звез­де.

Где-⁠то за садом не­сме­ло,

Там, где ка­ли­на цветёт

Неж­ная де­вуш­ка в белом

Неж­ную песню поёт.

Сте­лет­ся синею рясой

С поля ноч­ной хо­ло­док...

Глу­пое, милое сча­стье,

Све­жая ро­зо­вость щек!

Когда пройдёшь путём ко­лонн

В жару, и в дождь, и в снег,

Тогда поймёшь.

Как сла­док сон.

Как ра­до­стен ноч­лег.

Когда путём войны пройдёшь,

Ещё поймёшь порой,

Как хлеб хорош

И как хорош

Гло­ток воды сырой.

Когда пройдёшь таким путём

Не день, не два, сол­дат.

Еще поймёшь.

Как дорог дом,

Как отчий угол свят.

Когда — науку всех наук —

В бою по­стиг­нешь бой, —

Ещё поймёшь,

Как дорог друг,

Как дорог каж­дый свой —

И про от­ва­гу, долг и честь

Не бу­дешь зря твер­дить.

Они в тебе,

Какой ты есть,

Каким лишь мо­жешь быть.

Таким, с ко­то­рым, коль дру­жить  

И друж­бы не те­рять,

Как го­во­рит­ся,

Можно жить

И можно уми­рать.

Ка­са­ясь трёх ве­ли­ких оке­а­нов,

Она лежит, рас­ки­нув го­ро­да,

По­кры­та сет­кою ме­ри­ди­а­нов,

Не­по­бе­ди­ма, ши­ро­ка, горда.

Но в час, когда по­след­няя гра­на­та

Уже за­не­се­на в твоей руке

И в крат­кий миг при­пом­нить разом надо

Всё, что у нас оста­лось вда­ле­ке,

Ты вспо­ми­на­ешь не стра­ну боль­шую,

Какую ты изъ­ез­дил и узнал,

Ты вспо­ми­на­ешь ро­ди­ну — такую,

Какой её ты в дет­стве уви­дал.

Кло­чок земли, при­пав­ший к трём берёзам,

Далёкую до­ро­гу за лес­ком,

Ре­чон­ку со скри­пу­чим пе­ре­во­зом,

Пес­ча­ный берег с низ­ким ив­ня­ком.

Вот где нам по­счаст­ли­ви­лось ро­дить­ся,

Где на всю жизнь, до смер­ти, мы нашли

Ту горсть земли, ко­то­рая го­дит­ся,

Чтоб ви­деть в ней при­ме­ты всей земли.

Да, можно вы­жить в зной, в грозу, в мо­ро­зы,  

Да, можно го­ло­дать и хо­ло­дать,

Идти на смерть... Но эти три берёзы

При жизни ни­ко­му нель­зя от­дать.

Без­молв­на неба си­не­ва,

Де­ре­вья в ма­ре­ве усну­ли.

Сго­ре­ла веш­няя трава

В вы­со­ком пла­ме­ни июля.

Ещё со­всем не­дав­но тут

Туман клу­бил­ся на рас­све­те,

Но высох весь глу­бо­кий пруд,

По дну пруда гу­ля­ет ветер.

В степи по­одаль есть род­ник,

Течёт в траве он струй­кой ясной,

Весь зной степ­ной к нему при­ник  

И пьёт, и пьёт, но всё на­прас­но:

Ключа студёная вода

Бежит, как и вес­ной бе­жа­ла.

Не­ужто он силь­ней пруда:

Пруд был велик, а этот жалок?

Но по­до­жди су­дить. Кто знает?

Он толь­ко с виду мал и тих.

Те воды, что его пи­та­ют,

Ты видел их? Ты мерил их?

Кра­си­во па­да­ла листва,

Кра­си­во плыли па­ро­хо­ды.

Сто­я­ли ясные по­го­ды,

И празд­нич­ные тор­же­ства

Справ­лял сен­тябрь пер­во­на­чаль­ный,  

За­дум­чи­вый, но не пе­чаль­ный.

И понял я, что в мире нет

Затёртых слов или яв­ле­ний.

Их су­ще­ство до самых недр

Взры­ва­ет по­трясённый гений.

И ветер не­обык­но­вен­ней,

Когда он ветер, а не ветр.

Люблю обыч­ные слова,

Как не­из­ве­дан­ные стра­ны.

Они по­нят­ны лишь спер­ва,

Потом зна­че­нья их ту­ман­ны.

Их про­ти­ра­ют, как стек­ло,

И в этом наше ре­мес­ло.

Вы­со­кий дуб. Глу­бо­кая вода.

Спо­кой­ные кру­гом ло­жат­ся тени.

И тихо так, как будто ни­ко­гда

При­ро­да здесь не знала по­тря­се­ний!

И тихо так, как будто ни­ко­гда

Здесь крыши сёл не слы­хи­ва­ли грома!

Не встре­пенётся ветер у пруда,

И на дворе не за­шур­шит со­ло­ма,

И редок сон­ный ко­ро­сте­ля крик...

Вер­нул­ся я — былое не вернётся!

Ну что же? Пусть хоть это остаётся,

Про­длит­ся пусть хотя бы этот миг,

Когда души не тро­га­ет беда,

И так спо­кой­но дви­га­ют­ся тени,

И тихо так, как будто ни­ко­гда

Уже не будет в жизни по­тря­се­ний,

И всей душой, ко­то­рую не жаль

Всю по­то­пить в та­ин­ствен­ном и милом,  

Овла­де­ва­ет свет­лая пе­чаль,

Как лун­ный свет овла­де­ва­ет миром...

Дай бог слеп­цам глаза вер­нуть

и спины вы­пря­мить гор­ба­тым.

Дай бог быть богом хоть чуть-⁠чуть,

но быть нель­зя чуть-⁠чуть рас­пя­тым.

Дай бог не вля­пать­ся во власть

и не ге­рой­ство­вать под­лож­но,

и быть бо­га­тым — но не красть,

ко­неч­но, если так воз­мож­но.

Дай бог быть тёртым ка­ла­чом,

не со­жран­ным ни­чьею шай­кой,

ни жерт­вой быть, ни па­ла­чом,

ни ба­ри­ном, ни по­про­шай­кой.

Дай бог по­мень­ше рва­ных ран,

когда идёт боль­шая драка.

Дай бог по­боль­ше раз­ных стран,

не по­те­ряв своей, од­на­ко.

Дай бог, чтобы твоя стра­на

тебя не пнула са­по­жи­щем.

Дай бог, чтобы твоя жена

тебя лю­би­ла даже нищим.

Дай бог лже­цам за­мкнуть уста,

глас божий слыша в дет­ском крике.

Дай бог живым узреть Хри­ста,

пусть не в муж­ском, так в жен­ском лике.  

Не крест — бес­кре­стье мы несём,

а как сги­ба­ем­ся убого.

Чтоб не из­ве­рить­ся во всем,

Дай бог ну хоть не­мно­го Бога!

Дай бог всего, всего, всего

и сразу всем — чтоб не обид­но...

Дай бог всего, но лишь того,

за что потом не ста­нет стыд­но.

Кто кон­чил жизнь тра­ги­че­ски  — тот ис­тин­ный поэт,

А если в точ­ный срок, — так в пол­ной мере.

На цифре 26 один шаг­нул под пи­сто­лет,

Дру­гой же — в петлю сла­зил в «Ан­гле­те­ре».

А в трид­цать три Хри­сту... (Он был поэт, он го­во­рил:

«Да не убий!» Убьёшь — везде найду, мол.)

Но  — гвоз­ди ему в руки, чтоб чего не со­тво­рил,

Чтоб не писал и чтобы мень­ше думал.

С меня при цифре 37 в мо­мент сле­та­ет хмель, —

Вот и сей­час — как хо­ло­дом по­ду­ло:

Под эту цифру Пуш­кин под­га­дал себе дуэль

И Ма­я­ков­ский лёг вис­ком на дуло.

За­дер­жим­ся на цифре 37! Ко­ва­рен бог —

Реб­ром во­прос по­ста­вил: или — или!

На этом ру­бе­же легли и Бай­рон, и Рембо,

А ны­неш­ние — как-⁠то про­ско­чи­ли.

Дуэль не со­сто­я­лась или — пе­ре­не­се­на,

А в трид­цать три рас­пя­ли, но — не силь­но,

А в трид­цать семь — не кровь, да что там кровь! — и се­ди­на  

Ис­пач­ка­ла виски не так обиль­но.

«Слабо стре­лять­ся? В пятки, мол, давно ушла душа?»

Тер­пе­нье, пси­хо­па­ты и кли­ку­ши!

Поэты ходят пят­ка­ми по лез­вию ножа

И режут в кровь свои босые души.

На слово «длин­но­ше­ее» в конце при­ш­лось три «е», —

Уко­ро­тить поэта! — вывод ясен, —

И нож в него! — но счаст­лив он ви­сеть на острие,

За­ре­зан­ный за то, что был опа­сен!

Жалею вас, при­вер­жен­цы фа­таль­ных дат и цифр, —

То­ми­тесь, как на­лож­ни­цы в га­ре­ме:

Срок жизни уве­ли­чил­ся — и, может быть, концы

По­этов ото­дви­ну­лись на время!

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь.

Све­тят­ся тихие, све­тят­ся чуд­ные,

Слы­шит­ся шум по­лы­ньи...

Были пути мои труд­ные, труд­ные.

Где ж вы, пе­ча­ли мои?

Скром­ная де­вуш­ка мне улы­ба­ет­ся,

Сам я улыб­чив и рад!

Труд­ное, труд­ное — всё за­бы­ва­ет­ся,

Свет­лые звёзды горят!

— Кто мне ска­зал, что во мгле за­ме­те­лен­ной  

Глох­нет по­ки­ну­тый луг?

Кто мне ска­зал, что на­деж­ды по­те­ря­ны?

Кто это вы­ду­мал, друг?

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь...

Когда я мра­чен или весел,

Я ни­че­го не на­пи­шу.

Своим ду­шев­ным рав­но­ве­сьем,  

При­знать­ся стыд­но, до­ро­жу.

Пус­кай, кто ду­ма­ет иначе,

К столу бежит, а не идёт,

И там безум­ству­ет, и пла­чет,

И на себе ру­баш­ку рвёт.

А я домой с ве­чер­них улиц

Не то­роп­люсь, не то­роп­люсь.

Урав­но­ве­шен­ный бе­зу­мец,

Того мгно­ве­ния до­ждусь,

Когда боль­шие гири горя,

Тоски и тя­же­сти зем­ной,

С моей душой уже не споря,

За­мрут на линии одной.

Зим­ний лес! От края и до края

Он за­стыл смо­ли­стою сте­ной,

Серд­це бес­по­кой­ное сму­щая

Не­прав­до­по­доб­ной ти­ши­ной.

Он меня гнетёт своим ве­ли­чьем,

Пол­ным от­ре­ше­ньем от всего

И вы­со­ко­мер­ным без­раз­ли­чьем

К жизни за пре­де­ла­ми его.

Будто нет весёлого си­я­нья

Го­ро­дов, за­те­рян­ных вдали,

Будто нет ни сча­стья, ни стра­да­нья,  

Будто нет вра­ще­ния Земли.

Лишь порой взле­та­ет ворон круто,

По­тре­во­жив цар­ствен­ную ель,

И бу­шу­ет целую ми­ну­ту

Ма­лень­кая тихая ме­тель.

Мечты любви моей ве­сен­ней,

Мечты на утре дней моих

Тол­пи­лись — как стада оле­ней

У за­по­вед­ных вод реч­ных:

Ма­лей­ший звук в зелёной чаще —  

И вся их чут­кая краса,

Весь сон бла­жен­ный и дро­жа­щий

Уж мчал­ся мол­нией в леса!

Шёл снег: не­спеш­но и тор­же­ствен­но —

такой воз­душ­ный, лёгкий, жен­ствен­ный.  

Нет, он не шёл — он снис­хо­дил

до нас. А мы гла­за­ми хло­па­ли,

лю­бу­ясь мед­лен­ны­ми хло­пья­ми,

пред­ста­вив сча­стье впе­ре­ди.

Звон ко­ло­коль­ный звал к за­ут­ре­не,

земля, сне­жин­ка­ми при­пуд­ре­на,

собой яв­ля­ла чи­сто­ту.

А мы сто­я­ли оша­ра­шен­но,

забыв про се­рость дня вче­раш­не­го,

по­ве­рив в свет­лую мечту.

Не­по­вто­ри­мые и раз­ные

мы так по­хо­же верим в празд­ни­ки,

но чаще ждём их по весне.

И вдруг, не­ждан­но и не­ча­ян­но,

вос­торг души сме­нил от­ча­я­нье...

А ведь всего-⁠то — выпал снег!

Мо­роз­ный лес.

В па­рад­ном оде­я­нье

де­ре­вья-⁠мумии, де­ре­вья-⁠из­ва­я­нья...

Я вос­хи­ща­юсь этой кра­со­той,

глаз не свожу,

а серд­цем не приёмлю.

Люблю землёю пах­ну­щую землю

и под ногой

лист­вы упру­гий слой.

Люблю ки­пе­нье, вздо­хи, ше­лест, шорох,  

ве­ли­че­ствен­ный гул над го­ло­вой,

брус­нич­ни­ки на рыжих ко­со­го­рах,

коч­кар­ни­ки* с каёмча­той тра­вой...

Труд му­равьёв, и пти­чьи но­во­се­лья,

и лю­бо­пыт­ных белок бе­гот­ню...

Вне­зап­ной гру­сти,

шум­но­го ве­се­лья

че­ре­до­ва­нье

по сто раз на дню.

Люблю я всё, что пле­щет­ся, стру­ит­ся,

рож­да­ет­ся, ме­ня­ет­ся, растёт,

и ста­рит­ся,

и смер­ти не бо­ит­ся...

Не вы­но­шу без­жиз­нен­ных кра­сот!

Когда ян­вар­ским лесом про­хо­жу я

и он мол­чит,

в сто­цвет­ных блёстках сплошь,

одно я по­вто­ряю, тор­же­ствуя:

«А всё-⁠таки ты скоро оживёшь!»

Я так хочу весну! Она мне снит­ся по ночам,

она по­хо­жа на пе­чаль и на ве­се­лье.

Я так хочу весну, чтобы себя умчать

на­дежд ру­чья­ми в океан ве­зе­нья.

Я буду плыть и плыть, и где-⁠то си­не­ва небес

окра­сит мои воды ве­сен­ним цве­том.

Я буду плыть и плыть в тот океан чудес,

ко­то­рый где-⁠то есть у края света.

И стану я рекой, и во мне уто­нет ночь,

и по­качнётся ра­дост­но ми­ро­зда­нье.

И стану я рекой, чтобы умчать­ся прочь

от горя, бед и разо­ча­ро­ва­нья.

Но что же ты мол­чишь? Ты по­плывёшь со мной  

или про­во­дишь рав­но­душ­ным взгля­дом?

На­вер­но, ты мол­чишь по­то­му, что всё равно —

про­льюсь водою я иль буду рядом.

Но я хочу весну, она мне снит­ся по ночам,

она по­хо­жа на пе­чаль и на ве­се­лье.

Я так хочу весну, чтобы себя умчать

на­дежд ру­чья­ми в океан ве­зе­нья.

Эти тихие речки

под тон­кой слю­дою,

Это пламя осин

при клу­бя­щей­ся мгле,

Этот стог на лугу,

как с не­хит­рой едою

Чу­гу­нок на шер­ша­вом

кре­стьян­ском столе...

Да­ле­ко-⁠да­ле­ко,

да­ле­ко моё дет­ство,

Сколь­ко зим,

сколь­ко лет у меня на счету! —  

А на рус­ский про­стор

не могу на­гля­деть­ся,

Всё гляжу и гляжу

на его кра­со­ту...

В путь-⁠до­ро­гу пора

перелётному клину.

По­лег­ли ка­мы­ши

на глу­хих ру­ка­вах...

Не пе­чаль­ся, мой край,

я тебя не по­ки­ну,

Я в Рос­сии живу

не на пти­чьих пра­вах.

Я по­свя­тил всего себя ис­кус­ству

на пе­рекрёстках не кри­чать о чув­ствах,

а всей душою Ро­ди­ну лю­бить.

И на­учил­ся в ров­ном по­сто­ян­стве,

как много пре­жде в упо­е­нье стран­ствий,  

своё про­стое сча­стье на­хо­дить.

Так на реке, под кры­шей ле­дя­ною,

укры­тая замёрзшей пе­ле­ною,

жур­чит в пути про­зрач­ная волна.

И так же снег, свер­ка­ю­щий и льди­стый,

в тиши зимы своим ды­ха­ньем чи­стым

ото­гре­ва­ет хлеба се­ме­на.

Был тихий час. У ног шумел при­бой.

Ты улыб­ну­лась, мол­вив на про­ща­нье:

«Мы встре­тим­ся... До но­во­го сви­да­нья...»

То был обман. И знали мы с тобой,

что на­все­гда в тот вечер мы про­ща­лись.

Пун­цо­вым пла­ме­нем за­рде­лись не­бе­са.

На ко­раб­ле на­ду­лись па­ру­са.

Над морем крики чаек раз­да­ва­лись.

Я вдаль смот­рел, ще­мя­щей гру­сти полн.

Мель­кал ко­рабль, с зарёю уплы­вав­ший

средь неж­ных, изу­мруд­но-⁠пен­ных волн,

как ле­бедь белый, кры­лья рас­пла­став­ший.  

И вот его в без­бреж­ность унес­ло.

На фоне неба блед­но-зо­ло­ти­стом

вдруг об­ла­ко ту­ман­ное взо­шло

и за­пы­ла­ло ярким аме­ти­стом.

В со­сед­нем доме окна жолты.

По ве­че­рам — по ве­че­рам

Скри­пят за­дум­чи­вые болты,

Под­хо­дят люди к во­ро­там.

И глухо за­пер­ты во­ро­та,

А на стене — а на стене

Не­движ­ный кто-то, чёрный кто-⁠то  

Людей счи­та­ет в ти­ши­не.

Я слышу всё с моей вер­ши­ны:

Он мед­ным го­ло­сом зовёт

Со­гнуть из­му­чен­ные спины

Внизу со­брав­ший­ся народ.

Они вой­дут и раз­бре­дут­ся,

На­ва­лят на спины кули.

И в жол­тых окнах за­сме­ют­ся,

Что этих нищих про­ве­ли.

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь.

Све­тят­ся тихие, све­тят­ся чуд­ные,

Слы­шит­ся шум по­лы­ньи...

Были пути мои труд­ные, труд­ные.

Где ж вы, пе­ча­ли мои?

Скром­ная де­вуш­ка мне улы­ба­ет­ся,

Сам я улыб­чив и рад!

Труд­ное, труд­ное — всё за­бы­ва­ет­ся,

Свет­лые звёзды горят!

— Кто мне ска­зал, что во мгле за­ме­те­лен­ной  

Глох­нет по­ки­ну­тый луг?

Кто мне ска­зал, что на­деж­ды по­те­ря­ны?

Кто это вы­ду­мал, друг?

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь...

Все на­чи­на­ет­ся с любви...

Твер­дят:

«Вна­ча­ле

было

слово...»

А я про­воз­гла­шаю снова:

Все на­чи­на­ет­ся

с любви!.. Все на­чи­на­ет­ся с любви:

и оза­ре­нье,

и ра­бо­та,

глаза цве­тов,

глаза ре­бен­ка  —

все на­чи­на­ет­ся с любви. Все на­чи­на­ет­ся с любви,  

С любви!

Я это точно знаю.

Все,

даже не­на­висть  —

род­ная

и веч­ная

сест­ра любви. Все на­чи­на­ет­ся с любви:

мечта и страх,

вино и порох.

Тра­ге­дия,

тоска

и по­двиг —

все на­чи­на­ет­ся с любви... Весна шеп­нет тебе:

«Живи...»

И ты от ше­по­та кач­нешь­ся.

И вы­пря­мишь­ся.

И нач­нешь­ся.

Все на­чи­на­ет­ся с любви!

Кто мне от­клик­нул­ся в чаще лес­ной?

Ста­рый ли дуб за­шеп­тал­ся с сос­ной,

Или вдали за­скри­пе­ла ря­би­на,

Или за­пе­ла щегла ока­ри­на*,

Или ма­ли­нов­ка, ма­лень­кий друг,

Мне на за­ка­те от­ве­ти­ла вдруг?

Кто мне от­клик­нул­ся в чаще лес­ной?

Ты ли, ко­то­рая снова вес­ной

Вспом­ни­ла наши про­шед­шие годы,

Наши за­бо­ты и наши не­взго­ды,

Наши ски­та­нья в далёком краю, —

Ты, опа­лив­шая душу мою?

Кто мне от­клик­нул­ся в чаще лес­ной?

Утром и ве­че­ром, в холод и зной,

Вечно мне слы­шит­ся от­звук не­внят­ный,  

Слов­но ды­ха­нье любви не­объ­ят­ной,

Ради ко­то­рой мой тре­пет­ный стих

Рвал­ся к тебе из ла­до­ней моих...

Я спал на све­жем кле­ве­ре, в те­ле­ге,

И ночью вдруг по­чув­ство­вал во сне,

Как будто я стрем­люсь куда-⁠то в беге,

Но тя­жесть на­пол­ня­ет ноги мне.

Я, про­бу­див­шись резко и тре­вож­но,

Уви­дел рядом круп­но­го коня,

Ко­то­рый подошёл и осто­рож­но

Выдёрги­вал траву из-⁠под меня.

Над ним сто­я­ло звёздное пы­ла­нье,

Цве­ту­щие не­бес­ные сады —

Так близ­ко, что, на­вер­но, при же­ла­нье  

Я мог бы до­тя­нуть­ся до звез­ды.

Там ше­ве­ли­лись яркие спи­ра­ли,

Там со­вер­ша­ли спут­ни­ки витки.

А с доб­рых мяг­ких губ его сви­са­ли

Растрёпан­ные мел­кие цвет­ки.

Листа не­со­рван­но­го дрожь,

И за­бы­тье тра­ви­нок тощих,

И надо всем ещё не дождь,

А еле слыш­ный мел­кий дож­дик.

Со­льют­ся капли на листе,

И вот, по­чув­ство­вав их тя­жесть,

Рождённый там, на вы­со­те,

Он за­мерт­во на землю ляжет.

Но всё про­изойдёт не вдруг:

Ещё — от тре­пе­та до тле­нья —

Он со­вер­шит про­щаль­ный круг

За­мед­лен­но — как в удив­ле­нье.  

А дож­дик с четырёх сто­рон

Уже облёг и лес и поле

Так мягко, слов­но хочет он,

Чтоб не­из­беж­ное — без боли.

В сап­фи­ре су­ме­рек пойду я вдоль межи,


Сту­пая по траве по­дош­вою босою.


Лицо ис­ко­лют мне ко­ло­сья спе­лой ржи,


И при­до­рож­ный куст об­даст меня росою.

Не буду го­во­рить и ду­мать ни о чем —


Пусть бес­ко­неч­ная лю­бовь вла­де­ет мною —


И по­бре­ду, куда глаза гля­дят, путем


При­ро­ды — счаст­лив с ней, как с жен­щи­ной зем­ною.  

Был осле­пи­тель­ный июнь­ский день.

Тре­во­жить воду ветру было лень.

На го­ри­зон­те гро­моз­ди­лись кучи

Пла­ву­чих гор — се­реб­ря­ные тучи.

И не­бо­склон сиял над го­ло­вой

Без­дон­ною, как веч­ность, си­не­вой.

Всё ра­до­ва­лось: лес, река и нивы.

По­блес­ки­ва­ли в роще ли­стья ивы.

И ше­ле­сте­ла в ти­ши­не едва

Дубов сто­лет­них плот­ная листва...

Была зима — такая, что с вет­вей

Ко­моч­ком белым падал во­ро­бей.

За­ко­ван­ные в ле­дя­ные глыбы,

В реч­ных глу­би­нах за­ды­ха­лись рыбы.

И до сих пор не за­мер­зав­ший ил

В озёрах тёплых, смор­щив­шись, за­стыл.  

В такую ночь в печах пы­ла­ло пламя,

Хо­зя­ин с до­мо­чад­ца­ми, с дру­зья­ми

Сидел и слу­шал, как тре­щит мороз...

Но горе было тем, кто гол и бос!

Ап­рель уда­рил го­лу­бым кры­лом

О го­род­скую чёрствую до­ро­гу.

И вот со зво­ном вы­ка­тил­ся лом

Из шум­ной двери солн­цу на под­мо­гу.

И целый день в руках иг­ра­ет сталь,

Взды­ха­ют глухо ле­дя­ные глыбы.

Се­год­ня день про­зрач­ный, как хру­сталь,  

Се­год­ня день при­вет­ли­вых улы­бок.

Весь город напоён лас­ка­ю­щим теп­лом.

Не­уго­мон у каж­до­го по­ро­га...

Ап­рель уда­рил го­лу­бым кры­лом

О го­род­скую чёрствую до­ро­гу.