Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одной за­бо­той боле —  

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Клён ты мой опав­ший, клён за­ле­де­не­лый,

Что сто­ишь, на­гнув­шись, под ме­те­лью белой?  

Или что уви­дел? Или что услы­шал?

Слов­но за де­рев­ню по­гу­лять ты вышел.

И, как пья­ный сто­рож, выйдя на до­ро­гу,

Уто­нул в су­гро­бе, при­мо­ро­зил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-⁠то стал не­стой­кий,

Не дойду до дома с дру­же­ской по­пой­ки.

Там вон встре­тил вербу, там сосну при­ме­тил,

Рас­пе­вал им песни под ме­тель о лете.

Сам себе ка­зал­ся я таким же клёном,

Толь­ко не опав­шим, а вовсю зелёным.

И, утра­тив скром­ность, оду­рев­ши в доску,

Как жену чужую, об­ни­мал берёзку.

Опять над полем Ку­ли­ко­вым

Взо­шла и рас­то­чи­лась мгла,

И, слов­но об­ла­ком су­ро­вым,

Гря­ду­щий день за­во­лок­ла.

За ти­ши­ною не­про­буд­ной

За раз­ли­ва­ю­щей­ся мглой

Не слыш­но грома битвы чуд­ной,

Не видно мол­ньи бо­е­вой.

Но узнаю тебя, на­ча­ло

Вы­со­ких и мя­теж­ных дней!

Над вра­жьим ста­ном, как бы­ва­ло,

И плеск и трубы ле­бе­дей.

Не может серд­це жить по­ко­ем,

Не­да­ром тучи со­бра­лись.

До­спех тяжёл, как перед боем.

Те­перь твой час на­стал. — Мо­лись!  

...Мне голос был. Он звал утеш­но,

Он го­во­рил: «Иди сюда,

Оставь свой край глу­хой и греш­ный,  

Оставь Рос­сию на­все­гда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из серд­ца выну чёрный стыд,

Я новым име­нем по­крою

Боль по­ра­же­ний и обид».

Но рав­но­душ­но и спо­кой­но

Ру­ка­ми я за­мкну­ла слух,

Чтоб этой речью не­до­стой­ной

Не осквер­нил­ся скорб­ный дух.

Есть имена и есть такие даты, —

Они не­тлен­ной сущ­но­сти полны.

Мы в буд­нях перед ними ви­но­ва­ты, —  

Не за­мо­лить по празд­ни­кам вины.

И сла­во­сло­вья му­зы­кою гром­кой

Не за­глу­шить их па­мя­ти свя­той.

И в наших будут жить они по­том­ках,

Что, может, нас оста­вят за чер­той.

О, не­по­дат­ли­вый язык!

Чего бы по­про­сту — мужик,

Пойми, певал и до меня:

«Рос­сия, ро­ди­на моя!»

Но и с ка­луж­ско­го холма

Мне от­кры­ва­ла­ся она —

Даль, три­де­вя­тая земля!

Чуж­би­на, ро­ди­на моя!

Даль, при­рождённая, как боль,

На­столь­ко ро­ди­на и столь —

Рок, что по­всю­ду, через всю

Даль — всю её с собой несу!

Даль, от­да­лив­шая мне близь,

Даль, го­во­ря­щая: «Вер­нись Домой!»   

Со всех — до гор­них звезд —

Меня сни­ма­ю­щая с мест!

Не­да­ром, го­лу­бей воды,

Я далью об­да­ва­ла лбы.

Ты! Сей руки своей ли­шусь, —

Хоть двух! Гу­ба­ми под­пи­шусь

На плахе: рас­прь моих земля —

Гор­ды­ня, ро­ди­на моя!

Быть зна­ме­ни­тым не­кра­си­во,

Не это поды­ма­ет ввысь.

Не надо за­во­дить ар­хи­ва,

Над ру­ко­пи­ся­ми тря­стись.

Цель твор­че­ства — са­мо­от­да­ча,

А не шу­ми­ха, не успех.

По­зор­но, ни­че­го не знача,

Быть прит­чей на устах у всех.

Но надо жить без са­мо­зван­ства,

Так жить, чтобы в конце кон­цов

При­влечь к себе лю­бовь про­стран­ства,  

Услы­шать бу­ду­ще­го зов.

И надо остав­лять про­бе­лы

В судь­бе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчёрки­вая на полях.

И оку­нать­ся в не­из­вест­ность,

И пря­тать в ней свои шаги,

Как пря­чет­ся в ту­ма­не мест­ность,

Когда в ней не ви­дать ни зги.

Дру­гие по жи­во­му следу

Прой­дут твой путь за пядью пядь,

Но по­ра­же­нья от по­бе­ды

Ты сам не дол­жен от­ли­чать.

И дол­жен ни еди­ной доль­кой

Не от­сту­пать­ся от лица,

Но быть живым, живым и толь­ко,

Живым и толь­ко до конца.

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одно за­бо­той боле —

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,  

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Мы те­перь ухо­дим по­не­мно­гу

В ту стра­ну, где тишь и бла­го­дать.

Может быть, и скоро мне в до­ро­гу

Брен­ные по­жит­ки со­би­рать. 

Милые бе­ре­зо­вые чащи!

Ты, земля! И вы, рав­нин пески!

Перед этим сон­мом ухо­дя­щим

Я не в силах скрыть своей тоски.

Слиш­ком я любил на этом свете

Все, что душу об­ле­ка­ет в плоть.

Мир оси­нам, что, рас­ки­нув ветви,

За­гля­де­лись в ро­зо­вую водь.

Много дум я в ти­ши­не про­ду­мал,

Много песен про себя сло­жил,

И на этой на земле угрю­мой

Счаст­лив тем, что я дышал и жил.

Счаст­лив тем, что це­ло­вал я жен­щин,

Мял цветы, ва­лял­ся на траве,

И зве­рье, как бра­тьев наших мень­ших,  

Ни­ко­гда не бил по го­ло­ве.

Знаю я, что не цве­тут там чащи

Не зве­нит ле­бя­жьей шеей рожь.

От­то­го пред сон­мом ухо­дя­щим

Я все­гда ис­пы­ты­ваю дрожь.

Знаю я, что в той стра­не не будет

Этих нив, зла­тя­щих­ся во мгле.

От­то­го и до­ро­ги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Ты и во сне не­обы­чай­на.

Твоей одеж­ды не кос­нусь.

Дрем­лю — и за дре­мо­той тайна,

И в тайне — ты по­чи­ешь, Русь.

Русь, опо­я­са­на ре­ка­ми

И де­бря­ми окру­же­на,

С бо­ло­та­ми и жу­рав­ля­ми,

И с мут­ным взо­ром кол­ду­на,

Где раз­но­ли­кие на­ро­ды

Из края в край, из дола в дол

Ведут ноч­ные хо­ро­во­ды

Под за­ре­вом го­ря­щих сел.

Где ве­ду­ны с во­ро­же­я­ми

Ча­ру­ют злаки на полях,

И ведь­мы те­шат­ся с чер­тя­ми

В до­рож­ных сне­го­вых стол­бах.

Где буйно за­ме­та­ет вьюга

До крыши — утлое жилье,

И де­вуш­ка на злого друга

Под сне­гом точит лез­вее.

Где все пути и все рас­пу­тья

Живой клю­кой из­мож­де­ны,

И вихрь, сви­стя­щий в голых пру­тьях,  

Поет пре­да­нья ста­ри­ны...

Так — я узнал в моей дре­мо­те

Стра­ны ро­ди­мой ни­ще­ту,

И в лос­ку­тах ее лох­мо­тий

Души скры­ваю на­го­ту.

Тропу пе­чаль­ную, ноч­ную

Я до по­го­ста про­топ­тал,

И там, на клад­би­ще ночуя,

По­дол­гу песни рас­пе­вал.

И сам не понял, не из­ме­рил,

Кому я песни по­свя­тил, 

В ка­ко­го бога страст­но верил,

Какую де­вуш­ку любил.

Живую душу ука­ча­ла,

Русь, на своих про­сто­рах, ты,

И вот — она не за­пят­на­ла

Пер­во­на­чаль­ной чи­сто­ты.

Дрем­лю — и за дре­мо­той тайна,

И в тайне по­чи­ва­ет Русь,

Она и в снах не­обы­чай­на.

Ее одеж­ды не кос­нусь.

Кто со­здан из камня, кто со­здан из глины, —  

А я се­реб­рюсь и свер­каю!

Мне дело — из­ме­на, мне имя — Ма­ри­на,

Я — брен­ная пена мор­ская.

Кто со­здан из глины, кто со­здан из плоти —

Тем гроб и над­гроб­ные плиты...

— В ку­пе­ли мор­ской кре­ще­на — и в по­ле­те

Своем — не­пре­стан­но раз­би­та!

Сквозь каж­дое серд­це, сквозь каж­дые сети

Про­бьет­ся мое свое­во­лье.

Меня — ви­дишь кудри бес­пут­ные эти? —

Зем­ною не сде­ла­ешь солью.

Дро­бясь о гра­нит­ные ваши ко­ле­на,

Я с каж­дой вол­ной — вос­кре­саю!

Да здрав­ству­ет пена — ве­се­лая пена —

Вы­со­кая пена мор­ская!

Гул затих. Я вышел на под­мост­ки.

При­сло­нясь к двер­но­му ко­ся­ку,

Я ловлю в да­ле­ком от­го­лос­ке,

Что слу­чит­ся на моем веку.

На меня на­став­лен су­мрак ночи

Ты­ся­чью би­нок­лей на оси. 

Если толь­ко можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо про­не­си.

Я люблю твой за­мы­сел упря­мый

И иг­рать со­гла­сен эту роль.

Но сей­час идет дру­гая драма,

И на этот раз меня уволь.

Но про­ду­ман рас­по­ря­док дей­ствий,

И не­от­вра­тим конец пути.

Я один, все тонет в фа­ри­сей­стве.

Жизнь про­жить — не поле пе­рей­ти.  

Вхожу я в тем­ные храмы,

Со­вер­шаю бед­ный обряд.

Там жду я Пре­крас­ной Дамы

В мер­ца­ньи крас­ных лам­пад.

В тени у вы­со­кой ко­лон­ны

Дрожу от скри­па две­рей.

А в лицо мне гля­дит, оза­рен­ный,

Толь­ко образ, лишь сон о Ней.

О, я при­вык к этим ризам

Ве­ли­ча­вой Веч­ной Жены!

Вы­со­ко бегут по кар­ни­зам

Улыб­ки, сказ­ки и сны.

О, Свя­тая, как лас­ко­вы свечи,

Как от­рад­ны Твои черты!

Мне не слыш­ны ни вздо­хи, ни речи,  

Но я верю: Милая — Ты.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все прой­дет, как с белых яб­лонь дым.  

Увя­да­нья зо­ло­том охва­чен­ный,

Я не буду боль­ше мо­ло­дым.

Ты те­перь не так уж бу­дешь бить­ся,

Серд­це, тро­ну­тое хо­лод­ком,

И стра­на бе­ре­зо­во­го ситца

Не за­ма­нит шлять­ся бо­си­ком.

Дух бро­дя­жий! ты все реже, реже

Рас­ше­ве­ли­ва­ешь пла­мень уст

О, моя утра­чен­ная све­жесть,

Буй­ство глаз и по­ло­во­дье чувств!

Я те­перь ску­пее стал в же­ла­ньях,

Жизнь моя, иль ты при­сни­лась мне?

Слов­но я ве­сен­ней гул­кой ранью

Про­ска­кал на ро­зо­вом коне.

Все мы, все мы в этом мире тлен­ны,

Тихо льет­ся с кле­нов ли­стьев медь...

Будь же ты вовек бла­го­сло­вен­но,

Что при­шло про­цвесть и уме­реть.

Вме­сто пись­ма

Дым та­бач­ный воз­дух выел.

Ком­на­та —

глава в кру­че­ны­хов­ском аде.

Вспом­ни —

за этим окном

впер­вые

руки твои, ис­ступ­лен­ный, гла­дил.

Се­год­ня си­дишь вот,

серд­це в же­ле­зе.

День еще —

вы­го­нишь,

может быть, из­ру­гав.

В мут­ной пе­ред­ней долго не вле­зет

сло­ман­ная дро­жью рука в рукав.

Вы­бе­гу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезум­люсь,

от­ча­я­ньем ис­се­чась.

Не надо этого,

до­ро­гая,

хо­ро­шая,

давай про­стим­ся сей­час.

Все равно

лю­бовь моя —

тяж­кая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бе­жа­ла б.

Дай в по­след­нем крике вы­ре­веть

го­речь оби­жен­ных жалоб.

Если быка тру­дом умо­рят —

он уйдет,

раз­ля­жет­ся в хо­лод­ных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и пла­чем не вы­мо­лишь отдых.  

За­хо­чет покоя устав­ший слон —

цар­ствен­ный ляжет в опо­жа­рен­ном песке.

Кроме любви твоей,

мне

нету солн­ца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта из­му­чи­ла,

он

лю­би­мую на день­ги б и славу вы­ме­нял,

а мне

ни один не ра­до­стен звон,

кроме звона тво­е­го лю­би­мо­го имени.

И в про­лет не бро­шусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над вис­ком на­жать.

Надо мною,

кроме тво­е­го взгля­да,

не власт­но лез­вие ни од­но­го ножа.

Зав­тра за­бу­дешь,

что тебя ко­ро­но­вал,

что душу цве­ту­щую лю­бо­вью выжег,

и су­ет­ных дней взме­тен­ный кар­на­вал

рас­треп­лет стра­ни­цы моих кни­жек...

Слов моих сухие ли­стья ли

за­ста­вят оста­но­вить­ся,

жадно дыша?

Дай хоть

по­след­ней неж­но­стью вы­сте­лить

твой ухо­дя­щий шаг.

Утром в ржа­ном за­ку­те,

Где зла­тят­ся ро­го­жи в ряд,

Се­ме­рых още­ни­ла сука,

Рыжих се­ме­рых щенят.

До ве­че­ра она их лас­ка­ла,

При­че­сы­вая язы­ком,

И стру­ил­ся сне­жок под­та­лый

Под теп­лым ее жи­во­том.

А ве­че­ром, когда куры

Об­си­жи­ва­ют ше­сток,

Вышел хо­зя­ин хму­рый,

Се­ме­рых всех по­клал в мешок. 

По су­гро­бам она бе­жа­ла,

По­спе­вая за ним бе­жать...

И так долго, долго дро­жа­ла

Воды не­за­мерз­шей гладь.

А когда чуть пле­лась об­рат­но,

Сли­зы­вая пот с боков,

По­ка­зал­ся ей месяц над хатой

Одним из ее щен­ков.

В синюю высь звон­ко

Гля­де­ла она, скуля,

А месяц сколь­зил тон­кий

И скрыл­ся за холм в полях.

И глухо, как от по­дач­ки,

Когда бро­сят ей ка­мень в смех,  

По­ка­ти­лись глаза со­ба­чьи

Зо­ло­ты­ми звез­да­ми в снег.

В гор­ни­це моей свет­ло —

Это от ноч­ной звез­ды,

Ма­туш­ка возь­мет ведро,

Молча при­не­сет воды.

Крас­ные цветы мои

В са­ди­ке за­вя­ли все,

Лодка на реч­ной мели

Скоро до­гни­ет со­всем.

Дрем­лет на стене моей

Ивы кру­жев­ная тень,

Зав­тра у меня под ней

Будет хло­пот­ли­вый день:  

Буду по­ли­вать цветы,

Ду­мать о своей судь­бе,

Буду до ноч­ной звез­ды

Лодку ма­сте­рить себе.

Рождённые в года глу­хие

Пути не пом­нят сво­е­го.

Мы — дети страш­ных лет Рос­сии —

За­быть не в силах ни­че­го.

Ис­пе­пе­ля­ю­щие годы!

Безумья ль в вас, на­деж­ды ль весть?  

От дней войны, от дней сво­бо­ды —

Кро­ва­вый от­свет в лицах есть.

Есть не­мо­та — то гул на­ба­та

За­ста­вил за­гра­дить уста.

В серд­цах, вос­тор­жен­ных когда-то.

Есть ро­ко­вая пу­сто­та.

И пусть над нашим смерт­ным ложем

Взовьётся с кри­ком во­роньё, —

Те, кто до­стой­ней. Боже, Боже,

Да узрят цар­ствие твоё!

Гре­мит и гре­мит войны ба­ра­бан.

Зовёт же­ле­зо в живых вты­кать.

Из каж­дой стра­ны

за рабом раба

бро­са­ют на сталь штыка.

За что?

Дро­жит земля

го­лод­на,

раз­де­та.

Вы­па­ри­ли че­ло­ве­че­ство кро­ва­вой баней

толь­ко для того, чтоб кто-⁠то

где-⁠то

раз­жил­ся Ал­ба­ни­ей.

Сце­пи­лась злость че­ло­ве­чьих свор,

па­да­ет на мир за уда­ром удар

толь­ко для того,

чтоб бес­плат­но

Бос­фор

про­хо­ди­ли чьи-⁠то суда. Скоро у мира

не оста­нет­ся не­по­ло­ман­но­го ребра.

И душу вы­та­щат.

И рас­топ­чут там её

толь­ко для того,

чтоб кто-то

к рукам при­брал

Ме­со­по­та­мию.

Во имя чего

сапог

землю рас­тап­ты­ва­ет скри­пящ и груб?

кто над небом боёв —

сво­бо­да?

Бог?

Рубль!

Когда же вста­нешь во весь свой рост ты,

от­да­ю­щий жизнь свою им?

Когда же в лицо им бро­сишь во­прос: за что воюем?  

По­э­зия темна, в сло­вах не­вы­ра­зи­ма:

Как взвол­но­вал меня вот этот дикий скат.

Пу­стой крем­ни­стый дол, загон ове­чьих стад,

Пас­ту­ше­ский костёр и горь­кий запах дыма!

Тре­во­гой стран­ною и ра­до­стью то­ми­мо,

Мне серд­це го­во­рит: «Вер­нись, вер­нись назад!»

Дым на меня пах­нул, как слад­кий аро­мат,

И с за­ви­стью, с тос­кой я про­ез­жаю мимо.

По­э­зия не в том, со­всем не в том, что свет

По­э­зи­ей зовет. Она в моём на­след­стве.

Чем я бо­га­че им, тем боль­ше я поэт.

Я го­во­рю себе, по­чу­яв тёмный след

Того, что пра­щур мой вос­при­нял в древ­нем дет­стве:  

— Нет в мире раз­ных душ и вре­ме­ни в нём нет!

Звез­доч­ки ясные, звез­ды вы­со­кие!

Что вы хра­ни­те в себе, что скры­ва­е­те?

Звез­ды, та­я­щие мысли глу­бо­кие,

Силой какою вы душу пле­ня­е­те?

Ча­стые звёздоч­ки, звёздоч­ки тес­ные!

Что в вас пре­крас­но­го, что в вас мо­гу­че­го?  

Чем увле­ка­е­те, звез­ды не­бес­ные.

Силу ве­ли­кую зна­ния жгу­че­го?

И по­че­му так, когда вы си­я­е­те,

Ма­ни­те в небо, в объ­я­тья ши­ро­кие?

Смот­ри­те нежно так, серд­це лас­ка­е­те,

Звёзды не­бес­ные, звёзды далёкие!

Се­год­ня мне пись­ма не при­нес­ли:

Забыл он на­пи­сать или уехал;

Весна, как трель се­реб­ря­но­го смеха,

Ка­ча­ют­ся в за­ли­ве ко­раб­ли.

Се­год­ня мне пись­ма не при­нес­ли...

Он был со мной ещё со­всем не­дав­но,

Такой влюб­лен­ный, лас­ко­вый и мой,

Но это было белою зимой,

Те­перь весна, и грусть весны отрав­на,

Он был со мной ещё со­всем не­дав­но...

Я слышу: лёгкий тре­пет­ный смы­чок,

Как от пред­смерт­ной боли, бьётся, бьётся  

И страш­но мне, что серд­це разо­рвётся,

Не до­пи­шу я этих неж­ных строк...

Боль­шое озеро как блюдо.

За ним — скоп­ле­нье об­ла­ков,

На­гро­мождённых белой гру­дой

Су­ро­вых гор­ных лед­ни­ков.

По мере смены осве­ще­нья

И лес ме­ня­ет ко­ло­рит.

То весь горит, то чёрной тенью

На­сев­шей ко­по­ти по­крыт.

Когда в ис­хо­де дней дожд­ли­вых

Меж туч про­гля­нет си­не­ва,

Как небо празд­нич­но в про­ры­вах,  

Как тор­же­ства полна трава!

Сти­ха­ет ветер, даль рас­чи­стив,

Раз­ли­то солн­це по земле.

Про­све­чи­ва­ет зе­лень ли­стьев,

Как жи­во­пись в цвет­ном стек­ле.

В цер­ков­ной рос­пи­си окон­ниц

Так в веч­ность смот­рят из­нут­ри

В мер­ца­ю­щих вен­цах бес­сон­ниц

Свя­тые, схим­ни­ки, цари.

Как будто внут­рен­ность со­бо­ра —

Про­стор земли, и чрез окно

Далёкий от­го­ло­сок хора

Мне слы­шать ино­гда дано.

При­ро­да, мир, тай­ник все­лен­ной,

Я служ­бу дол­гую твою,

Объ­ятый дро­жью со­кро­вен­ной,

В сле­зах от сча­стья от­стою.

На меня на­це­ли­лась груша да черёмуха —

Силою рас­сып­ча­той бьёт в меня без про­ма­ха.

Кисти вме­сте с звёздами, звёзды вме­сте с ки­стя­ми, —  

Что за двое­вла­стье там? В чьём со­цве­тьи ис­ти­на?

С цвету ли, с раз­ма­ха ли — бьёт воз­душ­но-⁠це­лы­ми

В воз­дух, уби­ва­е­мый ки­сте­ня­ми бе­лы­ми.

И двой­но­го за­па­ха сла­дость не­ужив­чи­ва:

Бо­рет­ся и тя­нет­ся — сме­ша­на, об­рыв­чи­ва.

Я счаст­ли­ва жить об­раз­цо­во и про­сто —

Как солн­це, как ма­ят­ник, как ка­лен­дарь.

Быть свет­ской пу­стын­ни­цей строй­но­го роста,

Пре­муд­рой — как вся­кая Божия тварь.

Знать: дух — мой спо­движ­ник и дух  — мой во­жа­тый!  

Вхо­дить без до­кла­да, как луч и как взгляд.

Жить так, как пишу: об­раз­цо­во и сжато —

Как Бог по­ве­лел и дру­зья не велят.

Вхожу я в тёмные храмы,

Со­вер­шаю бед­ный обряд.

Там жду я Пре­крас­ной Дамы

В мер­ца­ньи крас­ных лам­пад.

В тени у вы­со­кой ко­лон­ны

Дрожу от скри­па две­рей.

А в лицо мне гля­дит, озарённый,

Толь­ко образ, лишь сон о Ней.

О, я при­вык к этим ризам

Ве­ли­ча­вой Веч­ной Жены!

Вы­со­ко бегут по кар­ни­зам

Улыб­ки, сказ­ки и сны.

О, Свя­тая, как лас­ко­вы свечи,

Как от­рад­ны Твои черты!

Мне не слыш­ны ни вздо­хи, ни речи,  

Но я верю: Милая — Ты.

Пе­ре­воз­чик-⁠во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой...

— Ты от­ку­да эту песню,

Мать, на ста­рость за­пас­ла

Не­от­ку­да — всё от­ту­да,

Где у ма­те­ри росла.

Всё из той своей ро­ди­мой

При­дне­пров­ской сто­ро­ны,

Из далёкой-⁠пре­далёкой

Де­ре­вен­ской ста­ри­ны.

Там счи­та­лось, что про­ща­лась

Навек с ма­те­рью род­ной,

Если замуж вы­хо­ди­ла

Девка на берег дру­гой.

Пе­ре­воз­чик-во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой.

Дав­ней мо­ло­до­сти слёзы,

Не до тех де­ви­чьих слёз,

Как иные пе­ре­во­зы

В жизни ви­деть при­ве­лось.

Как с земли род­но­го края

Вдаль спро­ва­ди­ла пора.

Там текла река дру­гая —

Шире на­ше­го Дне­пра.

В том краю леса тем­нее,

Зимы доль­ше и лютей,

Даже снег виз­жал боль­нее

Под по­ло­зья­ми саней.

Но была, пус­кай не пета,

Песня в па­мя­ти жива.

Были эти на край света

Завезённые слова.

Пе­ре­воз­чик-⁠во­до­греб­щик,

Па­рень мо­ло­дой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой...

От­жи­тое — пе­ре­жи­то,

А с кого какой же спрос?

Да уже не­по­далёку

И по­след­ний пе­ре­воз.

Пе­ре­воз­чик-во­до­греб­щик,

Ста­ри­чок седой,

Пе­ре­ве­зи меня на ту сто­ро­ну,

Сто­ро­ну — домой.

Дым та­бач­ный воз­дух выел.

Ком­на­та —

глава в кру­че­ны­хов­ском аде.

Вспом­ни —

за этим окном

впер­вые

руки твои, ис­ступлённый, гла­дил.

Се­год­ня си­дишь вот,

серд­це в же­ле­зе.

День ещё —

вы­го­нишь,

может быть, из­ру­гав.

В мут­ной пе­ред­ней долго не вле­зет

сло­ман­ная дро­жью рука в рукав.

Вы­бе­гу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезум­люсь,

от­ча­я­ньем ис­се­чась.

Не надо этого,

до­ро­гая,

хо­ро­шая,

дай про­стим­ся сей­час.

Всё равно

лю­бовь моя —

тяж­кая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бе­жа­ла б.

Дай в по­след­нем крике вы­ре­веть

го­речь оби­жен­ных жалоб.

Если быка тру­дом умо­рят —

он уйдёт,

раз­ля­жет­ся в хо­лод­ных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и пла­чем не вы­мо­лишь отдых.

За­хо­чет покоя устав­ший слон —

цар­ствен­ный ляжет в опо­жа­рен­ном песке.

Кроме любви твоей, мне

нету солн­ца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта из­му­чи­ла,

он

лю­би­мую на день­ги б и славу вы­ме­нял,

а мне

ни один не ра­до­стен звон,

кроме звона тво­е­го лю­би­мо­го имени.

И в пролёт не бро­шусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над вис­ком на­жать.

Надо мною,

кроме тво­е­го взгля­да,

не власт­но лез­вие ни од­но­го ножа.

Зав­тра за­бу­дешь,

что тебя ко­ро­но­вал,

что душу цве­ту­щую лю­бо­вью выжег,

и су­ет­ных дней взметённый кар­на­вал

рас­треп­лет стра­ни­цы моих кни­жек...

Слов моих сухие ли­стья ли

за­ста­вят оста­но­вить­ся,

жадно дыша?

Дай хоть

по­след­ней неж­но­стью вы­сте­лить

твой ухо­дя­щий шаг.

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яб­лонь дым.  

Увя­да­нья зо­ло­том охва­чен­ный,

Я не буду боль­ше мо­ло­дым.

Ты те­перь не так уж бу­дешь бить­ся,

Серд­це, тро­ну­тое хо­лод­ком,

И стра­на берёзо­во­го ситца

Не за­ма­нит шлять­ся бо­си­ком.

Дух бро­дя­жий! ты все реже, реже

Рас­ше­ве­ли­ва­ешь пла­мень уст.

О, моя утра­чен­ная све­жесть,

Буй­ство глаз и по­ло­во­дье чувств.

Я те­перь ску­пее стал в же­ла­ньях,

Жизнь моя? иль ты при­сни­лась мне?

Слов­но я ве­сен­ней гул­кой ранью

Про­ска­кал на ро­зо­вом коне.

Все мы, все мы в этом мире тлен­ны,

Тихо льет­ся с клёнов ли­стьев медь...

Будь же ты вовек бла­го­сло­вен­но,

Что при­шло про­цвесть и уме­реть.

Я на­учи­лась про­сто, мудро жить,

Смот­реть на небо и мо­лить­ся Богу,

И долго перед ве­че­ром бро­дить,

Чтоб уто­мить не­нуж­ную тре­во­гу.

Когда шур­шат в овра­ге ло­пу­хи

И ник­нет гроздь ря­би­ны жёлто-⁠крас­ной,

Сла­гаю я весёлые стихи

О жизни тлен­ной, тлен­ной и пре­крас­ной.  

Я воз­вра­ща­юсь. Лижет мне ла­донь

Пу­ши­стый кот, мур­лы­ка­ет умиль­ней,

И яркий за­го­ра­ет­ся огонь

На ба­шен­ке озер­ной ле­со­пиль­ни.

Лишь из­ред­ка про­ре­зы­ва­ет тишь

Крик аиста, сле­тев­ше­го на крышу.

И если в дверь мою ты по­сту­чишь,

Мне ка­жет­ся, я даже не услы­шу.

Ночь, улица, фо­нарь, ап­те­ка,

Бес­смыс­лен­ный и туск­лый свет.

Живи ещё хоть чет­верть века —

Всё будет так. Ис­хо­да нет.

Умрёшь — начнёшь опять сна­ча­ла,  

И по­вто­рит­ся всё, как встарь:

Ночь, ле­дя­ная рябь ка­на­ла,

Ап­те­ка, улица, фо­нарь.

Лю­бить иных — тяжёлый крест,

А ты пре­крас­на без из­ви­лин,

И пре­ле­сти твоей сек­рет

Раз­гад­ке жизни рав­но­си­лен.

Вес­ною слы­шен шорох снов

И ше­лест но­во­стей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воз­дух, бес­ко­ры­стен.  

Легко проснуть­ся и про­зреть,

Сло­вес­ный сор из серд­ца вы­трясть

И жить, не за­со­ря­ясь впредь,

Всё это — не боль­шая хит­рость.

Опять, как в годы зо­ло­тые,

Три стёртых треп­лют­ся шлеи,

И вяз­нут спицы рас­пис­ные

В рас­хля­бан­ные колеи...

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые, —

Как слёзы пер­вые любви!

Тебя жа­леть я не умею

И крест свой бе­реж­но несу...

Ка­ко­му хо­чешь ча­ро­дею

Отдай раз­бой­ную красу!

Пус­кай за­ма­нит и об­ма­нет, —

Не про­падёшь, не сги­нешь ты,

И лишь за­бо­та за­ту­ма­нит

Твои пре­крас­ные черты...

Ну что ж? Одно за­бо­той боле —

Одной сле­зой река шум­ней

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узор­ный до бро­вей...

И не­воз­мож­ное воз­мож­но,

До­ро­га дол­гая легка,

Когда блеснёт в дали до­рож­ной

Мгно­вен­ный взор из-⁠под плат­ка,  

Когда зве­нит тос­кой острож­ной

Глу­хая песня ям­щи­ка!..

Вот оно, глу­пое сча­стье,

С бе­лы­ми ок­на­ми в сад!

По пруду ле­бе­дем крас­ным

Пла­ва­ет тихо закат.

Здрав­ствуй, зла­тое за­ти­шье,  

С тенью берёзы в воде!

Га­ло­чья стая на крыше

Слу­жит ве­чер­ню звез­де.

Где-⁠то за садом не­сме­ло,

Там, где ка­ли­на цветёт

Неж­ная де­вуш­ка в белом

Неж­ную песню поёт.

Сте­лет­ся синею рясой

С поля ноч­ной хо­ло­док...

Глу­пое, милое сча­стье,

Све­жая ро­зо­вость щек!

Когда пройдёшь путём ко­лонн

В жару, и в дождь, и в снег,

Тогда поймёшь.

Как сла­док сон.

Как ра­до­стен ноч­лег.

Когда путём войны пройдёшь,

Ещё поймёшь порой,

Как хлеб хорош

И как хорош

Гло­ток воды сырой.

Когда пройдёшь таким путём

Не день, не два, сол­дат.

Еще поймёшь.

Как дорог дом,

Как отчий угол свят.

Когда — науку всех наук —

В бою по­стиг­нешь бой, —

Ещё поймёшь,

Как дорог друг,

Как дорог каж­дый свой —

И про от­ва­гу, долг и честь

Не бу­дешь зря твер­дить.

Они в тебе,

Какой ты есть,

Каким лишь мо­жешь быть.

Таким, с ко­то­рым, коль дру­жить  

И друж­бы не те­рять,

Как го­во­рит­ся,

Можно жить

И можно уми­рать.

Не думай о се­кун­дах свы­со­ка.

На­сту­пит время, сам поймёшь, на­вер­ное, —

сви­стят они,

как пули у виска,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния.

У каж­до­го мгно­ве­нья свой резон,

свои ко­ло­ко­ла,

своя от­ме­ти­на,

Мгно­ве­нья раз­да­ют — кому позор,

кому бес­сла­вье, а кому бес­смер­тие.

Мгно­ве­ния спрес­со­ва­ны в года,

Мгно­ве­ния спрес­со­ва­ны в сто­ле­тия.

И я не по­ни­маю ино­гда,

где пер­вое мгно­ве­нье,

где по­след­нее.

Из кро­хот­ных мгно­ве­ний со­ткан дождь.

Течёт с небес вода обык­но­вен­ная.

И ты порой почти пол­жиз­ни ждёшь,

когда оно придёт, твоё мгно­ве­ние.

Придёт оно, боль­шое, как гло­ток,

гло­ток воды во время зноя лет­не­го.

А в общем,

надо про­сто пом­нить долг

от пер­во­го мгно­ве­нья

до по­след­не­го.

Не думай о се­кун­дах свы­со­ка.

На­сту­пит время, сам поймёшь, на­вер­ное, —  

сви­стят они,

как пули у виска,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния,

мгно­ве­ния.

Без­молв­на неба си­не­ва,

Де­ре­вья в ма­ре­ве усну­ли.

Сго­ре­ла веш­няя трава

В вы­со­ком пла­ме­ни июля.

Ещё со­всем не­дав­но тут

Туман клу­бил­ся на рас­све­те,

Но высох весь глу­бо­кий пруд,

По дну пруда гу­ля­ет ветер.

В степи по­одаль есть род­ник,

Течёт в траве он струй­кой ясной,

Весь зной степ­ной к нему при­ник  

И пьёт, и пьёт, но всё на­прас­но:

Ключа студёная вода

Бежит, как и вес­ной бе­жа­ла.

Не­ужто он силь­ней пруда:

Пруд был велик, а этот жалок?

Но по­до­жди су­дить. Кто знает?

Он толь­ко с виду мал и тих.

Те воды, что его пи­та­ют,

Ты видел их? Ты мерил их?

Кра­си­во па­да­ла листва,

Кра­си­во плыли па­ро­хо­ды.

Сто­я­ли ясные по­го­ды,

И празд­нич­ные тор­же­ства

Справ­лял сен­тябрь пер­во­на­чаль­ный,  

За­дум­чи­вый, но не пе­чаль­ный.

И понял я, что в мире нет

Затёртых слов или яв­ле­ний.

Их су­ще­ство до самых недр

Взры­ва­ет по­трясённый гений.

И ветер не­обык­но­вен­ней,

Когда он ветер, а не ветр.

Люблю обыч­ные слова,

Как не­из­ве­дан­ные стра­ны.

Они по­нят­ны лишь спер­ва,

Потом зна­че­нья их ту­ман­ны.

Их про­ти­ра­ют, как стек­ло,

И в этом наше ре­мес­ло.

Вы­со­кий дуб. Глу­бо­кая вода.

Спо­кой­ные кру­гом ло­жат­ся тени.

И тихо так, как будто ни­ко­гда

При­ро­да здесь не знала по­тря­се­ний!

И тихо так, как будто ни­ко­гда

Здесь крыши сёл не слы­хи­ва­ли грома!

Не встре­пенётся ветер у пруда,

И на дворе не за­шур­шит со­ло­ма,

И редок сон­ный ко­ро­сте­ля крик...

Вер­нул­ся я — былое не вернётся!

Ну что же? Пусть хоть это остаётся,

Про­длит­ся пусть хотя бы этот миг,

Когда души не тро­га­ет беда,

И так спо­кой­но дви­га­ют­ся тени,

И тихо так, как будто ни­ко­гда

Уже не будет в жизни по­тря­се­ний,

И всей душой, ко­то­рую не жаль

Всю по­то­пить в та­ин­ствен­ном и милом,  

Овла­де­ва­ет свет­лая пе­чаль,

Как лун­ный свет овла­де­ва­ет миром...

Дай вы­стра­дать сти­хо­тво­ре­нье!

Дай вы­ша­гать его! Потом,

Как по­трясённое рас­те­нье,

Я буду ше­ле­стеть ли­стом.

Я толь­ко зав­тра буду ма­стер,

И толь­ко зав­тра я пойму,

Какое при­ва­ли­ло сча­стье

Глуп­цу, шуту, бог весть кому, —  

Боль­шую по­весть по­ко­ле­нья

Шеп­тать, на­щу­пы­вая звук,

Шеп­тать, дрожа от изум­ле­нья

И слёзы сли­зы­вая с губ.

Дай бог слеп­цам глаза вер­нуть

и спины вы­пря­мить гор­ба­тым.

Дай бог быть богом хоть чуть-⁠чуть,

но быть нель­зя чуть-⁠чуть рас­пя­тым.

Дай бог не вля­пать­ся во власть

и не ге­рой­ство­вать под­лож­но,

и быть бо­га­тым — но не красть,

ко­неч­но, если так воз­мож­но.

Дай бог быть тёртым ка­ла­чом,

не со­жран­ным ни­чьею шай­кой,

ни жерт­вой быть, ни па­ла­чом,

ни ба­ри­ном, ни по­про­шай­кой.

Дай бог по­мень­ше рва­ных ран,

когда идёт боль­шая драка.

Дай бог по­боль­ше раз­ных стран,

не по­те­ряв своей, од­на­ко.

Дай бог, чтобы твоя стра­на

тебя не пнула са­по­жи­щем.

Дай бог, чтобы твоя жена

тебя лю­би­ла даже нищим.

Дай бог лже­цам за­мкнуть уста,

глас божий слыша в дет­ском крике.

Дай бог живым узреть Хри­ста,

пусть не в муж­ском, так в жен­ском лике.  

Не крест — бес­кре­стье мы несём,

а как сги­ба­ем­ся убого.

Чтоб не из­ве­рить­ся во всем,

Дай бог ну хоть не­мно­го Бога!

Дай бог всего, всего, всего

и сразу всем — чтоб не обид­но...

Дай бог всего, но лишь того,

за что потом не ста­нет стыд­но.

Кто кон­чил жизнь тра­ги­че­ски  — тот ис­тин­ный поэт,

А если в точ­ный срок, — так в пол­ной мере.

На цифре 26 один шаг­нул под пи­сто­лет,

Дру­гой же — в петлю сла­зил в «Ан­гле­те­ре».

А в трид­цать три Хри­сту... (Он был поэт, он го­во­рил:

«Да не убий!» Убьёшь — везде найду, мол.)

Но  — гвоз­ди ему в руки, чтоб чего не со­тво­рил,

Чтоб не писал и чтобы мень­ше думал.

С меня при цифре 37 в мо­мент сле­та­ет хмель, —

Вот и сей­час — как хо­ло­дом по­ду­ло:

Под эту цифру Пуш­кин под­га­дал себе дуэль

И Ма­я­ков­ский лёг вис­ком на дуло.

За­дер­жим­ся на цифре 37! Ко­ва­рен бог —

Реб­ром во­прос по­ста­вил: или — или!

На этом ру­бе­же легли и Бай­рон, и Рембо,

А ны­неш­ние — как-⁠то про­ско­чи­ли.

Дуэль не со­сто­я­лась или — пе­ре­не­се­на,

А в трид­цать три рас­пя­ли, но — не силь­но,

А в трид­цать семь — не кровь, да что там кровь! — и се­ди­на  

Ис­пач­ка­ла виски не так обиль­но.

«Слабо стре­лять­ся? В пятки, мол, давно ушла душа?»

Тер­пе­нье, пси­хо­па­ты и кли­ку­ши!

Поэты ходят пят­ка­ми по лез­вию ножа

И режут в кровь свои босые души.

На слово «длин­но­ше­ее» в конце при­ш­лось три «е», —

Уко­ро­тить поэта! — вывод ясен, —

И нож в него! — но счаст­лив он ви­сеть на острие,

За­ре­зан­ный за то, что был опа­сен!

Жалею вас, при­вер­жен­цы фа­таль­ных дат и цифр, —

То­ми­тесь, как на­лож­ни­цы в га­ре­ме:

Срок жизни уве­ли­чил­ся — и, может быть, концы

По­этов ото­дви­ну­лись на время!

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь.

Све­тят­ся тихие, све­тят­ся чуд­ные,

Слы­шит­ся шум по­лы­ньи...

Были пути мои труд­ные, труд­ные.

Где ж вы, пе­ча­ли мои?

Скром­ная де­вуш­ка мне улы­ба­ет­ся,

Сам я улыб­чив и рад!

Труд­ное, труд­ное — всё за­бы­ва­ет­ся,

Свет­лые звёзды горят!

— Кто мне ска­зал, что во мгле за­ме­те­лен­ной  

Глох­нет по­ки­ну­тый луг?

Кто мне ска­зал, что на­деж­ды по­те­ря­ны?

Кто это вы­ду­мал, друг?

В этой де­рев­не огни не по­га­ше­ны.

Ты мне тоску не про­рочь!

Свет­лы­ми звёздами нежно укра­ше­на

Тихая зим­няя ночь...

До­во­лен я бук­валь­но всем!

На жи­во­те лежу и ем.

Брус­ни­ку, спе­лую брус­ни­ку!

Пугаю яще­риц на пне,

Потом ва­ля­юсь на спине,

Вни­мая жа­лоб­но­му крику

Бо­лот­ной птицы...

Надо мной

Между берёзой и сос­ной

В своей пе­ча­ли бес­ко­неч­ной

Плы­вут, как мысли, об­ла­ка,

Внизу вол­ну­ет­ся река,

Как чув­ство ра­до­сти бес­печ­ной...  

Я так люблю осен­ний лес,

Над ним — си­я­ние небес,

Что я хотел бы пре­вра­тить­ся

Или в баг­ря­ный тихий лист,

Иль в дож­де­вой весёлый свист,

Но, пре­вра­тив­шись, воз­ро­дить­ся

И воз­вра­тить­ся в отчий дом,

Чтобы од­на­ж­ды в доме том

Перед до­ро­гою боль­шою

Ска­зать:  — Я был в лесу ли­стом!

Ска­зать:  — Я был в лесу дождём!

По­верь­те мне: я чист душою...

Всего-⁠то — чтоб была свеча,

свеча про­стая, вос­ко­вая,

и ста­ро­мод­ность ве­ко­вая

так ста­нет в па­мя­ти свежа.

И по­спе­шит твоё перо

к той гра­мо­те ви­ти­е­ва­той,

ра­зум­ной и за­мыс­ло­ва­той,

и ляжет на душу добро.

Уже ты мыс­лишь о дру­зьях

всё чаще, спо­со­бом ста­рин­ным,

и ста­лак­ти­том сте­а­рин­ным

займёшься с неж­но­стью в гла­зах.  

И Пуш­кин лас­ко­во гля­дит,

и ночь про­шла, и гас­нут свечи,

и неж­ный вкус ро­ди­мой речи

так чисто губы хо­ло­дит.

Пусть не пом­нят юные

О сог­бен­ной ста­ро­сти.

Пусть не пом­нят ста­рые

О бла­жен­ной юно­сти.

Все уно­сят волны.

Море — не твое.

На люд­ские го­ло­вы

Лейся, за­бы­тье!

Пе­ше­ход мор­щи­ни­стый,

Не лю­буй­ся па­ру­сом!

Ах, не надо юно­стью

Лю­бо­вать­ся — ста­ро­сти!

Кто в песок, кто — в школу.  

Каж­до­му свое.

На люд­ские го­ло­вы

Лейся, за­бы­тье!

Не учись у ста­ро­сти,

Юность зла­то­рун­ная!

Ста­рость — дело тем­ное,

Тем­ное, безум­ное.

...На люд­ские го­ло­вы

Лейся, за­бы­тье!

Когда я мра­чен или весел,

Я ни­че­го не на­пи­шу.

Своим ду­шев­ным рав­но­ве­сьем,  

При­знать­ся стыд­но, до­ро­жу.

Пус­кай, кто ду­ма­ет иначе,

К столу бежит, а не идёт,

И там безум­ству­ет, и пла­чет,

И на себе ру­баш­ку рвёт.

А я домой с ве­чер­них улиц

Не то­роп­люсь, не то­роп­люсь.

Урав­но­ве­шен­ный бе­зу­мец,

Того мгно­ве­ния до­ждусь,

Когда боль­шие гири горя,

Тоски и тя­же­сти зем­ной,

С моей душой уже не споря,

За­мрут на линии одной.

Зим­ний лес! От края и до края

Он за­стыл смо­ли­стою сте­ной,

Серд­це бес­по­кой­ное сму­щая

Не­прав­до­по­доб­ной ти­ши­ной.

Он меня гнетёт своим ве­ли­чьем,

Пол­ным от­ре­ше­ньем от всего

И вы­со­ко­мер­ным без­раз­ли­чьем

К жизни за пре­де­ла­ми его.

Будто нет весёлого си­я­нья

Го­ро­дов, за­те­рян­ных вдали,

Будто нет ни сча­стья, ни стра­да­нья,  

Будто нет вра­ще­ния Земли.

Лишь порой взле­та­ет ворон круто,

По­тре­во­жив цар­ствен­ную ель,

И бу­шу­ет целую ми­ну­ту

Ма­лень­кая тихая ме­тель.

В этом доме опу­сте­лом

Лишь по­до­бье ти­ши­ны.

Тень, остав­лен­ная телом,

Бро­дит зыбко вдоль стены.

Чуть стру­ит­ся в длин­ных што­рах  

Дух тепла  — бро­дя­чий дух.

Пе­ре­хо­дит в скрип и шорох

Не­до­ска­зан­ное вслух.

И спо­хва­тишь­ся порою,

И найдёшь в своей судь­бе:

Будто всё твоё с тобою,

Да не весь ты при себе.

Время серд­ца не об­ма­нет:

Где ни стран­ствуй, от­лу­чась,

Лишь силь­ней к себе по­тя­нет

Та, остав­лен­ная, часть.

Ах, поля мои, бо­роз­ды милые,

Хо­ро­ши вы в пе­ча­ли своей!

Я люблю эти хи­жи­ны хилые

С под­жи­да­ньем седых ма­те­рей.

При­па­ду к ла­по­точ­кам бе­ре­стя­ным,  

Мир вам, граб­ли, коса и соха!

Я гадаю по взо­рам не­ве­сти­ным

На войне о судь­бе же­ни­ха.

По­ми­рил­ся я с мыс­ля­ми сла­бы­ми,

Хоть бы стать мне ку­стом у воды.

Я хочу ве­рить в луч­шее с ба­ба­ми,

Тепля свеч­ку ве­чер­ней звез­ды.

Раз­га­дал я их думы не­смет­ные,

Не спугнёт их ни гром и ни тьма.

За сохою под песни за­вет­ные

Не при­чу­дит­ся смерть и тюрь­ма.

Они ве­ри­ли в эти ка­ра­ку­ли,

Вы­во­ди­мые с тяж­ким тру­дом,

И от сча­стья и ра­до­сти пла­ка­ли,

Как в за­су­ху над пер­вым дождём.

А за думой раз­лу­ки с ро­ди­мы­ми

В мяг­ких тра­вах, под бу­са­ми рос,

Им ме­ре­щил­ся в далях за ды­ма­ми

Над лу­га­ми весёлый покос.

Ой ты, Русь, моя ро­ди­на крот­кая,

Лишь к тебе я лю­бовь бе­ре­гу.

Ве­се­ла твоя ра­дость ко­рот­кая

С гром­кой пес­ней вес­ной на лугу.

Мне нра­вит­ся, что Вы боль­ны не мной,

Мне нра­вит­ся, что я боль­на не Вами,

Что ни­ко­гда тяжёлый шар зем­ной

Не уплывёт под на­ши­ми но­га­ми.

Мне нра­вит­ся, что можно быть смеш­ной —  

Рас­пу­щен­ной — и не иг­рать сло­ва­ми,

И не крас­неть удуш­ли­вой вол­ной,

Слег­ка со­при­кос­нув­шись ру­ка­ва­ми.

Мне нра­вит­ся ещё, что Вы при мне

Спо­кой­но об­ни­ма­е­те дру­гую,

Не про­чи­те мне в адо­вом огне

Го­реть за то, что я не Вас целую.

Что имя неж­ное моё, мой неж­ный, не

Упо­ми­на­е­те ни днём, ни ночью — всуе...

Что ни­ко­гда в цер­ков­ной ти­ши­не

Не про­по­ют над нами: ал­ли­луйя!

Спа­си­бо Вам и серд­цем и рукой

За то, что Вы меня — не зная сами! —

Так лю­би­те: за мой ноч­ной покой,

За ред­кость встреч за­кат­ны­ми ча­са­ми,

За наши не-⁠гу­ля­нья под луной,

За солн­це, не у нас над го­ло­ва­ми, —

За то, что Вы боль­ны — увы! — не мной,

За то, что я боль­на — увы! — не Вами!

Через час от­сю­да в чи­стый пе­ре­улок

вы­те­чет по че­ло­ве­ку ваш обрюзг­ший жир,

а я вам от­крыл столь­ко сти­хов шка­ту­лок,

я — бес­цен­ных слов мот и тран­жир.

Вот вы, муж­чи­на, у вас в усах ка­пу­ста

где-⁠то не­до­ку­шан­ных, не­до­еден­ных щей;

вот вы, жен­щи­на, на вас бе­ли­ла густо,

вы смот­ри­те уст­ри­цей из ра­ко­вин вещей.

Все вы на ба­боч­ку по­э­ти­но­го серд­ца

взгро­моз­ди­тесь, гряз­ные, в ка­ло­шах и без калош.  

Толпа озве­ре­ет, будет те­реть­ся,

още­ти­нит ножки сто­гла­вая вошь.

А если се­год­ня мне, гру­бо­му гунну,

крив­лять­ся перед вами не за­хо­чет­ся — и вот

я за­хо­хо­чу и ра­дост­но плюну,

плюну в лицо вам

я — бес­цен­ных слов тран­жир и мот.

Сып­лет дож­дик боль­шие го­ро­ши­ны,

Рвет­ся ветер, и даль не­чи­ста.

За­кры­ва­ет­ся то­поль взъеро­шен­ный

Се­реб­ри­стой из­нан­кой листа.

Но взгля­ни: сквозь от­вер­стие об­ла­ка,  

Как сквозь арку из ка­мен­ных плит,

В это цар­ство ту­ма­на и мо­ро­ка

Пер­вый луч, про­би­ва­ясь, летит.

Зна­чит, даль не навек за­на­ве­ше­на

Об­ла­ка­ми, и, зна­чит, не зря,

Слов­но де­вуш­ка, вспых­нув, оре­ши­на

За­си­я­ла в конце сен­тяб­ря.

Вот те­перь, жи­во­пи­сец, вы­хва­ты­вай

Кисть за ки­стью, и на по­лот­не

Зо­ло­той, как огонь, и гра­на­то­вой

На­ри­суй эту де­вуш­ку мне.

На­ри­суй, слов­но де­рев­це, зыб­кую

Мо­ло­дую ца­рев­ну в венце

С бес­по­кой­но сколь­зя­щей улыб­кою

На за­пла­кан­ном юном лице.